 Конечно, как и во всяком отряде, был и у нас тоже свой базар, куда из ближайших мирных аулов почти ежедневно приезжало к нам несколько человек чеченцев — иные, чтобы посатовать (Сатовать — заниматься меною или продажей вещей) своими местными произведениями, а другие, — просто поболтаться между русскими, с которыми многие из них успели уже давно не только познакомиться, но даже и покуначиться (Покуначиться — подружиться). И вот в числе этих чеченцев приезжал к нам нередко чеченец, по имени Муртуз-Али, который, считаясь моим кунаком, почти всякий раз заходил ко мне в палатку и всякий раз повторял мне неизменно, что я его самый большой кунак. Это был ловкий, хорошо сложенный, лет двадцати семи чеченец, с красивыми чертами лица типичного кавказского горца и плутоватыми бойкими глазами. Ходил он всегда чисто и даже щеголевато одетым, с заломленной назад косматой папахой на голове и постоянно в нашем лагере чем-нибудь сатовал: то коня какого-нибудь продает, то, смотришь, в руках у него шашка, обделанная вся в серебро, которую он предлагает менять на коня. Где и каким путем Муртуз-Али приобретал эти вещи, конечно, известно было только одному Аллаху, но к чести этого горца надобно сказать, что всегда он держал себя с большим достоинством и пользовался нашим общим доверием.
Часто заходя ко мне, Муртуз-Али особенно доволен бывал, если я угощал его нашей араки (Араки — русская или кавказская водка), которую, по секрету, разумеется, от своих, он потягивал весьма охотно. И ведь иной раз так бывало налижется, что и языком уже перестанет владеть, а память не теряет, и, что бы в это время вы ему ни сказали, он этого не забудет никогда.
Наездник Муртуз-Али был лихой, и замечательно то, что, как бы много бывало ни выпил он нашей забористой водки, но стоило ему лишь подойти к своему коню, и не успеешь глазом моргнуть, как он уже сидит на нем, и притом еще таким козырем, точно его кто гвоздем пришил к седлу.
За мое ли гостеприимство, или просто по влечению ко мне, но Муртуз-Али во всем старался выразить мне свое расположение и не раз даже искренно уверял, что для меня он пойдет на все, хотя бы даже и знал наперед, что за то ему будет секим башка (Секим башка — срубить голову).
Муртуз-Али был уже довольно обруселый чеченец и так порядочно говорил по-русски, что мы могли объясняться с ним всегда без переводчиков. И вот однажды, когда мы были одни в палатке, я сказал ему:
— Слушай, Муртуз-Али, я никогда не видал ваших горских красавиц. Ты хороший мне кунак, и знаю, что славный джигит (Джигит — молодец, ухарь). Покажи мне такую красавицу, лучше которой нет у вас.
Не ожидал ли чеченец услышать от меня что-либо подобное, иди у него мелькнуло в то время иное что-нибудь в уме, но при моих словах он как-то загадочно улыбнулся, помолчал некоторое время, как бы соображая что-то, и, окинув меня своими лукавыми глазами, медленно проговорил:
— Ты правду говоришь, Сергей, красавиц много у нас, но по нашему адату тебе их видеть у нас нельзя. Узнают об этом чеченцы — и твоя и моя голова тогда пропали.
Я отлично знал строгие нравы горцев и, заговорив об этом с Муртуз-Али, нисколько на самом деле не рассчитывал, чтобы моя сумасбродная идея могла когда-нибудь осуществиться, а потому весь разговор наш об этом обратился в шутку, и дело тем кончилось. Муртуз-Али опять, как водится, нарезался у меня и к ночи уехал в свой аул.
Прошло после того несколько дней. Муртуз-Али в лагерь к нам не показывался, и я уже совсем было забыл о нашем с ним последнем разговоре, как вдруг однажды, в глухую и довольно темную ночь, когда я и поручик Рентель, живший вместе со мною, собирались ложиться спать, полы палатки нашей зашевелились, и в нее тихо и осторожно пролез вооруженный с головы до ног Муртуз-Али.
Странным очень показалось нам это позднее посещение нас горцем, но Муртуз-Али был совершенно трезв и даже я заметил, что он как будто был чем-то озабочен.
Войдя в палатку и прикоснувшись в знак приветствия рукою к своей папахе, он без всяких околичностей обратился прямо ко мне и, нагнувшись к уху, тихонько произнес:
— Вели седлать коня, Сергей, и поедем в аул.
Я с недоумением посмотрел на чеченца, желая разгадать, куда и зачем он зовет меня, и — сказать правду — очень недоволен был его визитом, потому что в тот день сравнительно поздно вернулся с фуражировки, и мне хотелось пораньше лечь спать.
— Ты сказал, — продолжал чеченец: — что хочешь посмотреть наших чеченских красавиц. Поедем со мною в аул за Фортонга — ты увидишь там одина чёх якши марушка (Чёх якши марушка — очень красивая женщина).
Сказав это, Муртуз-Али ловко прищелкнул языком, как будто он сам предвкушал это интересное для меня свидание и не допускал, кажется, мысли, чтобы я мог отказаться почему-нибудь от такой поездки, добавив:
— Только надевай, пожалуйста, поскорей своя черкеска, и поедем чичас (Чичас — сейчас).
Как ни неожиданно для меня было получить такое предложение от Муртуз-Али, и как ни далек был я от желания ехать за Фортонгу, а тем более рисковать собою для того только, чтобы полюбоваться какой-то чеченской красавицей, тем не менее отказаться совсем от поездки с Муртуз-Али, когда этот полудикий горец устроил ее именно для меня и, может быть, даже не без риска для самого себя, и дать тем, пожалуй, ему повод заподозрить меня в трусости и недоверии к нему мне не хотелось, и поразмыслив я отвечал, что поеду с ним в аул, но с одним лишь условием, чтобы непременно вернуться в лагерь до рассвета.
Полный текст
Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя
Подписывайтесь на нас 👉 Мы в МАХ | Мы в Telegram | Мы в Дзен
Если Вы заметили в тексте опечатку, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter
|
