Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГАРСИЛАСО ДЕ ЛА ВЕГА

ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА ИНКОВ

COMENTARIOS REALES DE LOS INCAS

КНИГА ДЕВЯТАЯ ПОДЛИННЫХ КОММЕНТАРИЕВ ИНКОВ

Глава XV

ЗАВЕЩАНИЕ И СМЕРТЬ ВАЙНА КАПАКА И ПРЕДСКАЗАНИЕ О ПРИХОДЕ ИСПАНЦЕВ

Когда Вайна Капак пребывал в королевстве Киту, в один из последних дней своей жизни он вошел в озеро, чтобы покупаться ради отдыха и услады; оттуда он вышел, [испытывая] озноб, который индейцы называют чукчу, что означает дрожать, а так как у него появился жар, который они называют рупа (р мягкое), что означает сгорать, а следующий и другие дни он чувствовал себя все хуже и хуже, он понял, что его болезнь была смертельной, потому что несколько лет тому назад ему ее предсказали, основываясь на колдовстве, и гаданиях, и толкованиях, которыми занимались те язычники; эти предсказания, особенно те, которые касались королевских персон, как утверждали инки, являлись откровениями их отца Солнца, что должно было придать авторитет и доверие к их идолопоклонству.

Помимо предсказаний, полученных от своего колдовства, и тех, которые сообщили им демоны, в небе появились устрашающие кометы, а среди них была одна очень большая и зеленого цвета, наводящая страшный ужас; [к тому же] молния, которая, как мы говорили, ударила в дом этого самого инки, и другие необычные явления привели к сильному беспокойству амаутов, которые являлись учеными того государства, и колдунов, и жрецов их язычества; будучи столь близки демону, они предсказали не только смерть своего инки Вайна Капака, но также уничтожение его королевской крови, потерю его королевства и другие великие бедствия и несчастья, которые, как они говорили, должны были умертвить их всех вообще и каждого в частности; все эти вещи они не рискнули обнародовать, чтобы не вызывать чрезвычайных волнений страны, ибо люди стали бы умирать от страха, так как они были робкими и очень легко верили в [разные] новости и дурные предсказания. [598]

Почувствовав себя плохо, Вайна Капак призвал своих сыновей и родичей, которые находились при нем, и губернаторов, и капитанов из войск, находившихся в соседних провинциях, которые могли прибыть вовремя, и сказал им: «Я направляюсь отдыхать на небо с нашим отцом Солнцем, который несколько дней назад открыл мне, что он позовет меня из озера или реки, и я вышел из воды с недомоганием, которое испытываю, а это точный знак, что наш отец Солнце зовет меня. Когда я умру, вскройте мое тело, как принято поступать с королевскими телами; я приказываю мое сердце и внутренности захоронить в Киту, в знак любви, которую я испытываю к нему; тело же доставьте в Коско, чтобы положить его вместе с моими родителями и дедами. Я поручаю вам своего сына Ата-вальпу, которого я так люблю и который остается инкой вместо меня в этом королевстве Киту и во всем остальном, что он своей персоной и оружием завоюет и присоединит к своей империи; а вам, капитанам моего войска, я особо приказываю служить ему верно и с любовью, как должны любить своего короля, ибо я оставляю вам его именно королем, чтобы во всем и повсюду вы подчинялись ему и делали бы то, что он вам приказывает, ибо это будет моим откровением для него по приказу нашего отца Солнца. Я также оставляю вам справедливость и милосердие к вассалам, чтобы не было утрачено прозвище любящий бедных, которое нам было дано, и я поручаю вам поступать во всем, как инкам, сыновьям Солнца». После окончания этого разговора со своими сыновьями и родичами он приказал позвать остальных капитанов и кураков, которые не принадлежали к королевской крови, и он поручил им верность и добрую службу, которую они должны были нести своему королю, а напоследок он сказал: «Много лет назад мы благодаря откровению нашего отца Солнца узнали, что, когда процарствует двенадцать королей, его сыновей, придут новые люди, неизвестные в этой стороне, и они победят, и покорят, и подчинят своей империи все наши и еще многие другие королевства; я подозреваю, что это те, которые ходят по побережью нашего моря; они должны быть людьми храбрыми, имеющими во всем преимущества перед вами. Мы также знаем, что на мне заканчивается двенадцатый инка. Я заверяю вас, что по прошествии нескольких лет после того, как я уйду от вас, придут те новые люди и исполнят то, что вам сказал наш отец Солнце, и они завоюют нашу империю, и станут ее господами. Я приказываю вам покориться и служить им как людям, которые во всем превосходят вас, ибо их закон будет лучше, чем наш, а их могучее и непобедимое оружие сильнее вашего. Оставайтесь с миром, ибо я ухожу отдыхать со своим отцом Солнцем, который зовет меня».

Педро де Сиеса де Леон, глава сорок четвертая, касается этого предсказания Вайна Капака относительно испанцев, заявившего, что, когда окончатся дни его [царствования], королевством [Тавантин-суйу] станут управлять чужие люди, похожие на тех, что плавали на корабле. Тот [599] автор говорит, что инка сказал это своим [родичам] в Туми-пампе, которая [находится] рядом с Киту, где, как он пишет, тот получил сообщение о первых испанцах, открывателях Перу.

Франсиско Лопес де Гомара, глава сто пятнадцатая, рассказывая о разговоре, который имел Васкар Инка с Эрнандо де Сото (позже он стал губернатором Флориды) и Педро дель Барко, когда они только лишь вдвоем направились из Каса-марки в Коско, как об этом будет сказано в должном месте; среди прочих слов находившегося в плену Васкара, которые [Гомара] приводит, есть следующие [слова], взятые текстуально: «В конце он сказал, что, поскольку он являлся законным господином всех тех королевств, а Атабалиба был тираном, он по этой причине желал видеть и информировать капитана христиан, чтобы [тот] уничтожил бы нанесенные обиды и восстановил бы его свободу и королевство, ибо его отец Гуайна Капак во время своей смерти приказал ему быть другом белых и бородатых людей, которые придут, потому что они должны были стать господами земли», и т. д. Таким образом, это предсказание того короля было общеизвестно в Перу, и так пишут эти [испанские] историки.

Все то, что было сказано выше, Вайна Капак оставил вместо завещания, и поэтому индейцы точно выполнили его и относились к нему с полным почтением. Я вспоминаю, как однажды тот старый инка в присутствии моей матери рассказывал об этих делах, и о приходе испанцев, и о том, как они завоевали землю [инков], а я его спросил: «Инка, поскольку эта ваша земля такая труднопроходимая и недоступная, а вас было так много и были вы такими воинственными и могущественными, что захватили и завоевали столько чужих провинций и королевств, как же вы могли допустить столь быструю утрату своей империи и сдаться столь малому числу испанцев?». Чтобы ответить мне, он повторил рассказ о предсказании относительно испанцев, который [уже] рассказал нам несколькими днями раньше, и поведал нам, что инка [Вайна Капак] приказал им покориться и служить испанцам, потому что они во всем имели над ними превосходство. Сказав это, он повернулся ко мне [и было видно], что он немного сердится за то, что я насмехался над их трусостью и слабостью духа, и он ответил на мой вопрос, говоря: «Эти слова, которые сказал нам инка [и] которые были его последними словами, обращенными к нам, обладали большим могуществом, чтобы заставить нас покориться и отдать нашу империю, нежели оружие, которое твой отец и его товарищи принесли на эту землю». Тот инка сказал это, чтобы дать понять, как они уважали то, что им приказывали их короли, и еще больше, когда им приказывал Вайна Капак в последнее мгновение своей жизни, которого любили сильнее, чем всех остальных [правителей].

Вайна Капак умер от той болезни; его родичи, выполняя то, что он оставил им как приказ, вскрыли его тело, и забальзамировали его, и доставили в Коско, а сердце похоронили в Киту. По дорогам, где бы его [600] ни несли, они торжественно отмечали поминания, сопровождавшиеся величайшими страданиями и плачем, рыданиями и воплями, потому что они его так любили; по прибытии в имперский город, они исполнили полностью [обряд] поминания, который длился целый год, как того требовал обычай тех королей; он оставил более двухсот сыновей и дочерей, и даже более трехсот, как утверждали некоторые инки, чтобы жестокость Ата-вальпы казалась бы еще большей, потому что он почти всех их убил. А так как я обещал себе рассказать здесь о том, чего не было в Перу, а было позже завезено отсюда, мы расскажем об этом в следующей главе.

Глава XVI

О КОБЫЛАХ И ЖЕРЕБЦАХ И О ТОМ, КАК ИХ РАЗВОДИЛИ ВНАЧАЛЕ И КАК ДОРОГО ОНИ СТОИЛИ

Так как [людям] настоящего и будущего будет приятно узнать о вещах, которых не было в Перу до того, как испанцы завоевали его, я счел нужным написать о них отдельную главу, чтобы было видно и можно было бы поразмыслить, сколь многих вещей, нужных для человеческой жизни, как это кажется, недосчитывали индейцы и жили без них весьма довольные. Прежде всего следует знать, что не было у них ни жеребцов, ни кобылиц как для войны, так и для праздников, ни коров, ни быков, чтобы вспахивать землю и создавать посевы злаковых, ни верблюдов, ни ослов, ни мулов для своих перевозок, ни грубошерстных овец, как в Испании, ни мериносов для шерсти и мяса, ни коз, ни свиней для питания и [выделки] кожи, ни даже кастильских собак для своей охоты, таких как борзые, спаниели, собак на куропаток (perdigueros), или на водоплавающих, или для выставок, ни ищеек, ни свор, ни горных собак, ни легавых, ни даже сторожевых псов, чтобы охранять скот, ни очень хорошеньких шавочек, которых называют юбочными собачками; тех же собак, которых в Испании называют шавками, было много, как крупных, так и маленьких.

У них не было также ни пшеницы, ни ячменя, ни винограда, ни маслин, ни фруктов и овощей, которые имеются в Испании. Обо всем этом мы расскажем отдельно, [объяснив], что, как и когда попало в ту сторону. Что касается первого, то кобылиц и жеребцов привезли с собой испанцы и с их помощью они осуществили конкисты Нового Света; ибо для того, чтобы убежать, и догнать, и подняться [в горы], и спуститься вниз, и передвигаться пешком по неровностям той земли, индейцы обладали большой сноровкой, как люди рожденные и взращенные ею; породы же жеребцов и кобыл, которые имеются во всех королевствах и провинциях Индий, открытых и завоеванных испанцами, начиная от года тысяча четыреста девяносто второго до сего дня, являются породами жеребцов и кобыл из Испании, в частности из Андалузии. Первых [601] завезли на остров Куба и Санто-Доминго, а затем на все остальные острова Барловенто по мере того, как они их открывали и завоевывали; там они разводились в огромном изобилии, и оттуда их взяли для завоевания Мексики, и Перу, и т. д. Вначале частично из-за беспечности хозяев и частично из-за непроходимой крутизны тех островов, которую просто невозможно представить, некоторые кобылицы оставались в горах, их там теряли, поскольку не могли забрать; этим путем мало-помалу их было потеряно достаточно много; а хозяева, даже видя, что в горах они разводились хорошо и что там не было хищных зверей, которые причиняли бы им вред, все же перестали отводить туда тех лошадей, которых им удалось поймать; таким образом, на тех островах кобылы и жеребцы стали дикими и горными; они, как лани, убегали от людей; однако благодаря плодородию [этой] жаркой и влажной земли, на которой никогда нет нехватки в зеленой траве, они [сами] размножались там в огромном количестве.

Но, поскольку испанцы, жившие на тех островах, увидели, что для завоеваний, которые будут предприниматься в дальнейшем, имеется нужда в лошадях и что здешние были очень хороши, они стали разводить их для наживы, ибо за них платили очень хорошо. Были люди, имевшие в своих конюшнях по тридцать, сорок, пятьдесят лошадей, как мы говорили об этом в нашей истории Флориды, рассказывая о них. Чтобы взять [одичавших] жеребят, строились из бревен загоны в узких проходах между горами, через которые они уходили и приходили пастись на открытые предгорные луга, которые имеются на тех островах [и достигают] в длину и ширину примерно две—три лиги; их называют саваннами, туда в положенный час скот спускается с гор, чтобы подкормиться; часовые, располагающиеся на деревьях, подают сигнал; тогда выезжают пятнадцать или двадцать всадников, и они гонят табун и загоняют его туда, где находятся загоны. В них они запирают всех кобылиц и жеребят, которые попадутся; затем они набрасывают лассо на жеребят-трехлеток и привязывают их к деревьям, а кобылиц выпускают; жеребцы остаются привязанными три или четыре дня, они брыкаются, прыгают, пока от усталости и голода не теряют силы, а некоторые из них [даже] удушают себя; видя, что они уже надломились, на них надевают седла и уздечку, и на каждого из них садятся парни, а другие ведут их на поводу; молодые жеребцы, будучи животными, которые воспитывались, чтобы служить в непосредственной близости человеку, с великой преданностью и благородством воспринимают то, что от них добиваются, и столь успешно, что уже через несколько дней после укрощения верхом на них играют в канья; из них получаются очень хорошие кони. Позже здесь, поскольку уже было мало завоеваний, их перестали разводить, как это делалось раньше; разведением скота стали заниматься ради получения коровьих шкур, как мы расскажем дальше. Много раз, задумываясь о том, как дорого стоят хорошие кони в Испании [602] и сколь хороши те, что на тех островах, своей осанкой, расцветкой и службой, я удивляюсь тому, что их не привозят оттуда хотя бы в знак признательности Испании за ту пользу, которую она принесла, прислав их туда; ибо для их перевозки с острова Куба имеется хорошо хоженный путь и корабли в большинстве своем приходят [оттуда] пустыми; лошади в Перу взрослеют значительно раньше, чем в Испании, ибо, когда я в первый раз играл в Коско в канья, я был верхом на таком молодом жеребце, что ему еще не исполнилось трех лет.

Вначале, когда шло завоевание Перу, кони не продавались; и если продавался какой-нибудь конь, [то лишь] по причине смерти своего хозяина или потому, что он уезжал в Испанию; цена на них была невероятно высокая — четыре, или пять, или шесть тысяч песо. В году тысяча пятьсот пятьдесят четвертом, когда маршал дон Алонсо де Альварадо направился на поиски Франсиско Эрнандеса Хирона, до сражения, которое назвали [сражением] в Чукинка, один негр умело подвел к своему хозяину красивого коня, прекрасно обученного и послушного поводу, чтобы он сел на него; тогда богатый кабальеро, любитель лошадей, сказал хозяину, находившемуся рядом с ним: «За коня и за раба, такие какие они есть, я дам тебе десять тысяч песо», что составляет двенадцать тысяч дукатов. Хозяин не согласился, заявив, что ему нужен конь для того, чтобы драться на нем в сражении, которое они искали с противником; а его [коня] именно там убили, а сам он получил очень тяжелую рану. То, что достойно быть больше всего отмеченным, так это то, что покупатель был богатым; он владел в Чаркас хорошим репартимьенто с индейцами; а хозяин коня не имел индейцев; он был знаменитым воином и, будучи таковым, чтобы достойно выглядеть в день сражения, не захотел продать коня, хотя ему платили за него чересчур много; я их знал обоих; они были знатными людьми, идальго. Потом здесь в Перу цены стали более умеренными, потому что [кони] сильно размножились, так что хороший конь стоит триста и четыреста песо, а ломовая лошадь стоит двадцать и тридцать песо. Обычно индейцы испытывают огромнейший страх перед лошадьми; видя их бег, они настолько лишаются рассудка, что какой бы широкой не была бы улица, они не решаются прижаться к одной из ее стен, чтобы пропустить лошадей, а мечутся по улице, перебегая ее два и три раза от одной стены к другой, поскольку им кажется, что где бы они ни находились (раз они стоят на земле), кони обязательно наткнутся на них, и вот так при виде приближающегося коня они убегают от него, и как только подбегут к одной стене, сразу же бегут к другой, которая им кажется более надежным местом. Они настолько ослеплены и. лишены рассудка от страха, что много раз (как я видел сам) они сталкивались с лошадью в попытке убежать от нее. В любых обстоятельствах они не чувствовали себя в опасности, если только перед ними не находился какой-нибудь испанец, но даже тогда они не считали себя в полной безопасности; [603] правда, не следует преувеличивать того, что случалось в мои времена; сейчас уже в результате длительного общения страх уменьшился, однако не настолько, чтобы хоть один индеец рискнул бы стать кузнецом, и хотя в остальных ремеслах, которым они обучились от испанцев, среди индейцев имеются великие мастера, они не хотят обучаться кузнечному делу, чтобы не иметь так близко к лошадям дело; и хотя это правда, что в те времена было много индейцев, слуг испанцев, которые лечили и чистили скребницей коней, они все же не решались садиться на них верхом; я говорю правду, ибо я никогда не видел ни одного индейца верхом на коне; они даже не решались водить их на поводу, если эта лошадь не была настолько же ручной, как самка мула; и это случалось так, потому что лошадь резвилась на скаку, ибо у нее не было приспособлений (antojos), которыми не пользовались тогда, так как они все еще не попали в те места, не было [и] ворота для ее управления и подчинения [вознице]; все делалось одними усилиями и трудом дрессировщика и их владельцев; однако нужно также сказать, что там кони такие благородные, что очень легко добрым обращением с ними, не применяя насилия, добиваются от них того, что хотят. Помимо того, что было сказано вначале о завоеваниях во всем Новом Свете, индейцы считали, что конь и всадник составляли единое целое, как кентавры у поэтов; мне рассказывают, что сейчас уже есть индейцы, которые решаются подковать лошадь, однако их очень мало; а на этом пойдем дальше, чтобы дать представление о других вещах, которых не было на той моей земле.

Глава XVII

О КОРОВАХ И БЫКАХ И ВЫСОКИХ И НИЗКИХ ЦЕНАХ НА НИХ

Считается, что коров привезли сразу же после конкисты, и многие их привозили, и так они быстро распространились по всему королевству. То же самое должно было иметь место со свиньями и козами, потому что, я помню, еще совсем маленьким ребенком видел их в Коско.

Поначалу коров также не продавали, когда их было мало, потому что испанец, который привозил их (чтобы разводить их и получить от этого свой доход), не хотел их продавать, и поэтому я не указываю цену тогдашнего времени, а более позднюю, когда они уже размножились. Первый, кто в Коско имел коров, был Антонио де Альтамирано, уроженец Эстремадуры, отец Педро и Франсиско Альтамирано, моих соучеников-метисов; они умерли рано для великого сожаления всего того города по причине большой надежды, которую они подавали своими способностями и добрым характером.

Первых быков, которые пахали, я увидел в долине Коско в году тысяча пятьсот пятидесятом, на один [год] раньше или позже, и они [604] принадлежали одному кабальеро, именовавшемуся Хуан Родригес де Вилья-лобос, урожденного Касерос; их было только три упряжки (juntas); одного из быков звали Чапарро [Коренастый], а другого Наранхо [Тупица] , а другого Кастильо [Крепость]; посмотреть на них меня повела армия индейцев, которые шли со всех сторон для этого же, [шли] пораженные и удивленные столь чудовищной и неведомой для них и для меня штукой. Они говорили, что испанцы, будучи лентяями и чтобы не работать, принуждали тех больших животных делать то, что им следовало делать самим. Я очень хорошо все это запомнил, так как праздник быков обошелся мне в две дюжины розг: одну из них я получил от отца, потому что не пошел в школу; другую мне выдал учитель, потому что я в ней отсутствовал. Земля, которую они пахали, лежала на великолепнейшей платформе, возвышавшейся над другой, на которой сегодня возведен монастырь господина святого Франциска; дом был тем, что я сказал; здание церкви соорудил за свой счет названный Хуан Родригес де Вильялобос, благодаря набожности господина святого Лазаря, которому он был очень предан; францисканские монахи несколько лет спустя купили церковь и обе земляные платформы; ибо тогда, когда [там были] быки, на них не стояло никаких домов, ни испанских, ни индейских. В другом месте мы подробно говорили о покупке того места; батраки, которые пахали, были индейцами; быков приручали вне города на одной ферме, а когда их обучили, их привели в Коско, и я думаю, что даже самые торжественные триумфы величия Рима не имели столько зрителей, сколько их было в тот день у быков. Когда коровы стали продаваться, они шли по двести песо; мало-помалу по мере их размножения [цена] снижалась, а потом они сразу резко подешевели и стали стоить столько, сколько сегодня. Вначале года тысяча пятьсот пятьдесят четвертого один кабальеро, с которым я был знаком, называвшийся Родриго де Эскивель, житель Коско, уроженец Севильи, купил в Городе Королей десять коров за тысячу песо, что составляет тысячу двести дукатов. В году тысяча пятьсот пятьдесят девятом я видел, как их покупали в Коско за десять и семь песо, что составляет двадцать и половину дукатов, скорее даже меньше, нежели больше; и то же самое произошло с козами, овцами и свиньями, как мы затем расскажем, чтобы стало видно плодородие той земли. От года пятьсот девяностого и [ближе] сюда мне пишут из Перу, что в Коско коровы стоят по шесть и по семь дукатов, когда покупают одну или две; однако когда они покупаются стадом, то стоят дешевле.

На островах Барловенто коровы превратились в горных животных, как и кобылы, и [произошло это] почти в одно и то же время; хотя некоторых из них они также держат на своих животноводческих фермах только лишь для того, чтобы насладиться молоком, сыром и маслом, получаемым от них; потому что для других целей они имеются у них в изобилии в горах. Они так размножились, что это показалось бы [605] немыслимым, если бы не шкуры, которые каждый год привозят в Испанию и которые это подтверждают; это же следует [также] из того, что говорит отец учитель Акоста, книга четвертая, глава тридцать третья:

«В году тысяча пятьсот восемьдесят седьмом флотом было доставлено из Санто-Доминго тридцать пять тысяч пятьсот сорок четыре шкуры, а из Новой Испании привезли в тот же самый год шестьдесят четыре тысячи триста пятьдесят коровьих шкур, что вместе составляет девяносто девять тысяч семьсот девяносто четыре [шкуры]. В Санто-Доминго, и на Кубе, и на других островах они размножились бы еще больше, если бы им не наносили бы урон борзые и сторожевые собаки и бульдоги, которых вначале завезли [туда] и они также стали горными и так размножились, что люди не решались ходить в одиночку, а только группами по десять, двенадцать человек; тот, кто убивал их, получал премию, словно это были волки. Чтобы забить коров, они дожидаются, когда коровы выходят на кормление в саванны; их гонят верховые с пиками, которые вместо наконечников имеют полусерпы, называющиеся подрезывателями поджилок. Всадник, который гонит их, должен проявлять осторожность, ибо если животное, которое он преследует, находится по правую руку, го его ранят в правый подколенок, а если оно по левую руку, то его ранят в левый подколенок; потому что животное поворачивает голову в ту сторону, куда его ранят; а если тот, кто на лошади, не следует этой предосторожности, его лошадь сама напарывается на рога коровы или быка, ибо у нее нет времени, чтобы их избежать. Есть такие ловкие в этом деле люди, что во время пробега расстояния в два выстрела аркебуза [успевают] свалить двадцать, тридцать, сорок животных. Из того количества коровьего мяса, которое на тех островах выбрасывается, можно было бы сделать солонину для нескольких флотов Испании; однако я боюсь, что нельзя вялить мясо в том районе из-за огромной влажности и жары, являющихся причиной его гниения. Мне рассказывают, что в настоящее время уже и в Перу в ненаселенных местах имеются одичавшие коровы, а что быки такие яростные, что нападают на людей на дорогах. Еще немного, [и] они станут, как на островах, дикими животными; они же [жители острова], похоже, что считают присылку туда коров благодеянием Испании, а взамен и в обмен они ей служат, направляя ежегодно в таком изобилии шкуры.

Глава XVIII

О ВЕРБЛЮДАХ, ОСЛАХ И КОЗАХ И О ЦЕНАХ НА НИХ И ИХ БЫСТРОМ РАЗВЕДЕНИИ

В Перу также не было верблюдов, а сейчас они имеются, хотя их мало. Первым, кто привез их (а я думаю, что позже сюда их не привозили), был Хуан де Рейнага, благородный человек, уроженец Бильбао, [606] с которым я был знаком, пехотный капитан [в войне] против Франсиско Эрнандеса Хирона и его сообщников; и он хорошо послужил его величеству в том походе. За шесть самок и одного самца, которых он привез, дон Педро Портокарреро, урожденный Трухильо, дал ему семь тысяч песо, что составляет восемь тысяч четыреста дукатов; верблюды плохо или почти совсем не размножались.

Первого осла, которого я увидел, я увидел в округе Коско в 1557 году; его купили в городе Ваманка; он стоил четыреста восемьдесят дукатов, которые по триста семьдесят пять мараведи; его приказал купить Гарси-ласо де ла Вега, мой господия, чтобы от своих кобылиц производить мулов. В Испании он не стоил бы и шести дукатов, потому что был малюсеньким и дряхлым; потом другого купил Гаспар де Сотело, человек благородный, уроженец Саморы, с которым я был знаком, за восемьсот сорок дукатов. Мулов и мулиц здесь производили потом много для перевозок грузов, а они быстро выходили из строя по причине трудности дорог.

Я не знаю, сколько стоили вначале козы, когда их привезли; годы спустя я видел, как их продавали за сто и за сто десять дукатов; немногие из них продавались, одна или две, и только лишь по причине большой дружбы и многих просьб того или другого [испанца]; а десять или двенадцать собирали в маленькое стадо, чтобы они находились вместе. То, что я сказал, имело место в Коско в году тысяча пятьсот сорок четвертом и сорок пятом. Потом они здесь так расплодились, что на них не обращают внимания, а только используют шкуры. Обычный приплод козы состоял из трех или четырех козлят, как я сам видел. Один кабальеро заверил меня, что в Вануку, где он жил, он много раз видел, как рождалось по пять козлят.

Глава XIX

О СВИНЬЯХ И ИХ БОЛЬШОЙ ПЛОДОВИТОСТИ

Цены на свиней, когда вначале их привезли, были намного больше, чем цены на коз, хотя я не могу с достоверностью сказать, сколь большими они были. Хронист Педро де Сиеса де Леон, уроженец Севильи, в демаркации провинций Перу, которую он описывает, глава двадцать шестая, говорит, что маршал дон Хорхе Робледо купил из имущества Кристоваля де Айяла, которого убили индейцы, свинью и поросенка за тысячу шестьсот песо, что составляет тысячу девятьсот двадцать дукатов; он говорит еще, что та самая свинья несколько дней спустя была съедена в городе Кали на банкете, на котором он находился [сам]; а что молочных поросят прямо во внутренностях матерей покупали за сто песо (что составляет сто двадцать дукатов) и еще дороже. Кто хочет узнать излишне завышенные цены за вещи, которые продавались среди [607] испанцев, пусть прочтет ту главу, и он увидит, как мало ценилось тогда золото и серебро [при покупке] вещей из Испании. Эта и другие подобные излишества испанцы допускали из-за любви к своей родине в Новом Свете, [особенно] вначале, ибо, поскольку они были привезены из Испании, они не останавливались перед ценой, чтобы купить и [затем] разводить, так как им казалось, что они не могут жить без них.

В году тысяча пятьсот шестидесятом в Коско хорошо откормленный [боров] стоил десять песо; в настоящее время они стоят шесть и семь и стоили бы меньше, если бы не сало, которое ценят для лечения чесотки у местного скота той земли, а также и потому, что испанцы из-за отсутствия растительного масла (поскольку его нельзя добыть) готовят на нем еду в [постные] пятницы и в великий пост; свиньи были весьма плодовитыми в Перу. В году тысяча пятьсот пятьдесят восьмом я видел на малой площади в Куско двух [маток] с тридцатью двумя поросятами, ибо каждая из них принесла приплоду по десять и шесть [поросят]; их детишки насчитывали немногим более тридцати дней, когда я их видел. Они были такими толстыми и гладкими, что вызывала восхищение [мысль] о том, как могли матери вырастить вместе стольких и сделать их такими упитанными. Свиней индейцы называют кучи, и они ввели это слово в свой язык, чтобы сказать свинья, потому что слышали, как испанцы говорили «коче, коче!», когда обращались к ним.

Глава XX

ОБ ОВЦАХ И ДОМАШНИХ КОШКАХ

Об овцах из Кастилии, которых так называют в отличие от овец из Перу, ибо испанцы столь несоответствующим словом хотели называть [лам] овцами, хотя они ничем на них не похожи, как мы говорили об этом в должном месте; я не знаю, в какое время их впервые привезли [туда], ни какой была на них цена, ни кто был первым, кто их доставил. Я увидел первых в районе Коско в году тысяча пятьсот пятьдесят шестом; они продавались отарами по сорок песо за голову, а отборные — по пятьдесят, что составляет семьдесят дукатов. Их также можно было достать [только] благодаря просьбам, как и коз. В году тысяча пятьсот шестидесятом, когда я уехал из Коско, в скотобойнях все еще не отвешивали баранов из Кастилии. Из писем 1590 года и дальше я имею сообщения, что в том великом городе на скотобойне один баран стоил восемь реалов и самое большее десять. За восемь лет овцы опустились [в цене] до четырех и меньше дукатов. Сейчас же их столько, что они стоят очень дешево. Обычно овца окатывалась двумя ягнятами, а многие — тремя. Шерсти также так много, что она почти не имеет цены, ибо одна арроба стоит три и четыре реала; я не слышал до сих пор, чтобы туда завезли грубошерстных овец. Волков там не было и в настоящее [608] время их нет, ибо, поскольку ими не торгуют и от них нет пользы, их туда не завезли.

Также до испанцев не было [там] кошек из числа домашних; сейчас они имеются, и индейцы называют их миситу, потому что они слышали, как испанцы говорили «мис, мис!», когда звали их. И уже индейцы ввели в свой язык это слово миситу, чтобы говорить кошка. Я рассказываю это, чтобы испанец не подумал, что раз индейцы называют их словом, отличным от [испанского] слова кошка, то они имелись там и раньше, как это захотели придумать в отношении кур, поскольку индейцы называют их ата-вальпа; кое-кто думает, что куры были там [еще] до конкисты, как это говорит один историк, выдвигая в качестве аргумента то, что индейцы называли словами из своего языка все то, что было у них .до испанцев, и что курицу они называют гуалъпа; следовательно, они имелись там до того, как испанцы пришли в Перу. Похоже, что [этот] аргумент убеждает тех, кто не знает дедукцию слова гуальпа, ибо они их не называют гуалъпа, а ата-валъпа. Это забавная история; мы должны будем рассказать о ней, когда коснемся домашних птиц, которых не было в Перу до испанцев.

Глава XXI

КРОЛИКИ И КАСТИЛЬСКИЕ СОБАКИ

Также не было [там] крестьянских кроликов, как они имеются в Испании, и тех, которых называют домашними; после того как я уехал из Перу, их привезли. Первым, кто их привез в округ Коско, был священник, называвшийся Андрее Лопес, уроженец Эстремадуры; я не мог узнать, из какого он города или селения, Этот священник привез в клетке двух кроликов, самца и самку; перейдя через ручей, который находится в 16 лигах от Коско и протекает по поместью, именуемому Чинча-пукуйу, которое принадлежало Гарсиласо де ла Вега, моему господину, индеец, несший клетку, снял с себя груз, чтобы отдохнуть и немного перекусить; когда он поднял ее, чтобы зашагать [дальше], он обнаружил на одного кролика меньше, ибо тот вылез через сломанный прут клетки и ушел в дикие заросли тополей или ольхи, покрывавшие горы и лежавшие вдоль всего того ручья; а случилось так, что это оказалась самка, которая была беременна и родила в горах; и, поскольку индейцы, когда они увидели первых кроликов, очень заботились о том, чтобы их не убивали, они так размножились, что покрыли всю землю; оттуда их завезли во многие другие части [страны]; они вырастают очень крупными, избалованными землей, как случилось со всем остальным, что было завезено из Испании.

Так получилось, что та крольчиха выскочила в добром месте, на теплой земле, не холодной и не жаркой; [ибо], подымаясь вверх по ручью, попадаешь во все более и более холодные земли, а спускаясь вниз по [609] этому же ручью, чувствуешь все большую и большую жару, пока не дойдешь до реки, именуемой Апу-римак, ибо это самый жаркий райои Перу. Этот рассказ о кроликах мне поведал один индеец (indiano) моей земли, знавший о том, что я пишу о таких вещах; их правдивость я оставляю на усмотрение ручья, который скажет, так это или не так, имеются ли они там или их нет. В королевстве Киту были почти такие же кролики, как в Испании, только они гораздо меньше размером и более темные по цвету, потому что [у них] весь загривок хребта черный, а во всем остальном они подобны кроликам Испании. Зайцев не было, и я не слышал, чтобы их туда завезли.

Кастильских собак, которых мы выше называли, не было в Перу; их привезли испанцы. Сторожевые собаки были последними, которых привезли, ибо на той земле, поскольку там не было волков и других причиняющих вред диких животных, в них не было нужды; однако, когда они там появились, господа-скотоводы с очень большим уважением отнеслись к ним, но не по причине нужды, ибо таковой не было, а чтобы стада скота напоминали бы во всем стада Испании; и эта тоска и ей подобная были в начальный период такими щемящими, что без всякой надобности, а только лишь ради сходства один [знакомый] испанец вез из Коско до [Города] Королей, что составляет сто двадцать лиг тяжелейшей дороги, щенка сторожевого пса, едва насчитывавшего месяц с половиной [от роду]; он вез его в переметной суме, которая висела перед сидельной лукой; а на каждой остановке у него возникали новые заботы в поисках молока, чтобы собачонка могла поесть; я все это видел сам, потому что мы, тот испанец и я, ехали вместе; он рассказал, что вез его, чтобы подарить как очень высоко ценимую драгоценность своему тестю, который был из числа господ-скотоводов и жил пятьдесят или шестьдесят лиг еще дальше за Городом Королей. Этих и других еще больших усилий стоили испанцам в начальный период вещи из Испании, чтобы позже ненавидеть их, как они ненавидят многие из них [сейчас].

Глава XXII

О КРЫСАХ И ИХ ВЕЛИКОМ МНОЖЕСТВЕ

Остается рассказать о крысах, которые также были завезены вместе с испанцами, ибо до них их там не было. Франсиско Лопес де Гомара в своей Всеобщей Истории Перу среди прочих вещей (которые он написал, испытывая недостаток или избыток правдивой информации, которую получал) рассказывает, что в Перу не было мышей вплоть до времен Бласко Нуньеса Вэла. Если бы он сказал — крыс (а возможно, он это и хотел сказать) из числа очень крупных, которые имеются в Испании, он сказал бы правильно, потому что их не было в Перу. Сейчас их [610] очень много на побережье и они такие большие, что нет кошки, которая рискнула бы даже взглянуть на них, не говоря о том, чтобы на них напасть. Они не смогли подняться в селения высокогорных плато (sierra), и нет опасения, что они поднимутся [туда] по причине снегов и огромного холода, который там стоит, если они не найдут способ укрыться от него.

Мышей из числа маленьких [там] было много; они их называют укуча. В Номбре де Диос в Панаме и других городах побережья Перу от бесчисленного количества крыс, которые там размножаются, защищаются с помощью отравы. В определенное время года оповещают [жителей] , чтобы каждый из них в своем доме набросал бы мышьяк для крыс. Для этого нужно очень хорошо спрятать всю еду и питье, особенно воду, чтобы крысы не отравили бы ее; в один [и тот же] вечер все жители как один кладут мышьяк в плоды и другие [съестные] вещи, которые они имеют обыкновение поедать. На следующий день их находят мертвыми в таком количестве, что невозможно сосчитать.

Когда я, направляясь в Испанию, приехал в Панаму, должно быть, незадолго до этого была осуществлена кара [над крысами], ибо, выйдя днем погулять на берег моря, я увидел, на отмели столько мертвых [крыс], что на площади длиною в сто и шириною в три или четыре шага не было где поставить ногу; потому что огонь отравы гонит их в поисках воды, а морская вода помогает им быстрее подохнуть.

По поводу их многочисленности мне вспоминается любопытный рассказ, из которого будет видно, сколько их плавает на кораблях, особенно если это старые корабли; я решаюсь рассказать его, рассчитывая на доброту и авторитет одного благородного человека, по имени Эрнан Браво де Лагуна, который упоминается в историях о Перу и который владел индейцами в Коско; и я его слышал от него, ибо он видел сам случившееся; и так случилось, что корабль, который шел из Панамы в [Город] Королей, зашел в один из портов того побережья, а именно в Трухильо. Люди, плывшие на нем, выскочили на землю, чтобы освежиться и отдохнуть тот и другой день, которые должен был там простоять корабль; на нем не осталось ни одного человека, кроме одного больного, который, будучи не в состоянии пройти пешком две лиги, отделявшие порт от города, захотел остаться на корабле, на котором он чувствовал себя в безопасности как от бури на море, которое у тех берегов спокойное, так и от корсаров (corsarios), ибо [туда] еще не прошел Франсиско Дрейк, который научил, как нужно плавать по тому морю, и поэтому не следовало опасаться корсаров. И так как крысы почувствовали, что люди сошли с корабля, они повылезали из щелей, а найдя больного на постели, они напали на него, чтобы съесть его; потому что это правда, что во время тех плаваний много раз случалось так, что живых больных оставляли на первую ночь и они умирали без состраданий, так как не было кому их жалеть; и их находили утром со съеденными лицами и частью [611] тела, рук и ног, которые были объедены ими [крысами] со всех сторон. Точно так они хотели съесть и того больною, но он, испугавшись наступавшей на него армии, как мог поднялся с постели и, взяв вертел от жаровни, вернулся на свою кровать не для того, чтобы спать, ибо это было неблагоразумно, а бдеть и отбиваться от наседавших на него врагов; и так он провел в бдении остаток того дня, и последующую ночь, и следующий день далеко за полдень, пока не пришли товарищи [по путешествию] . И они обнаружили па полу вокруг кровати, и на одеяле, и в углах, которые они смогли осмотреть, триста восемьдесят и еще сколько-то крыс, которых он убил вертелом, и это помимо тех, которые скрылись с повреждениями.

Больной, то ли от пережитого страха, то ли радуясь одержанной победе, излечился от своего недуга, приобретя тем самым хорошую возможность рассказывать о великом сражении, которое он провел с крысами. В разных местах и в разные годы на побережье Перу вплоть до года тысяча пятьсот семьдесят второго три раза имели место великие бедствия, вызванные крысами и мышами, которые, расплодившись до бесчисленного множества, разбегались по огромным участкам земли и разрушали как поля, засеянные злаковыми, так и плодоносные деревья, у которых они объедали кору от самой земли до тонких стебельков; от этого деревья засыхали, так что их приходилось высаживать заново, и люди боялись, что им придется покинуть селения, и это случилось бы, судя по тому, как разгоралось несчастье, если бы бог своим милосердием не угасил бы чуму в момент, когда она больше всего разгоралась. Они причинили немыслимый урон, о котором мы, в частности, не будем рассказывать, чтобы избежать многословия.

Глава XXIII

О КУРАХ И ГОЛУБЯХ

Будет правильно, если мы коснемся птиц, хотя их было мало, ибо завезли только лишь кур и домашних голубей, которых называют ручными (duendas). Голубей из голубятней, которых называют дикими (curitas ocuranas), я не слышал, чтобы их сейчас или раньше завезли туда. Один автор пишет о курах, что они имелись в Перу до его завоевания, а подкрепляют это его утверждение [якобы] некоторые индейцы, ибо, говорит он, индейцы на своем собственном языке называют курицу гуальпа, а яйцо — ронто и среди них бытует та же самая поговорка, что среди испанцев, когда они человека называют курицей, чтобы отметить его трусость. Эти доказательства мы сопоставим с реальностью фактов.

Оставим слово гуалъпа для конца рассказа и возьмем слово ронто, которое, как мы укажем, имеет общее значение, [и] его следовало бы [612] записать руту, произнося [букву] р просто, потому что в том языке, как мы уже говорили, ни в начале слога, ни посредине него не бывает рр двойное; оно означает яйцо, [но] не только яйцо курицы, а вообще любой дикой и домашней птицы, а индейцы, когда они хотят на своем языке указать, какой птице оно принадлежит, называют вместе птицу и яйцо, так же как испанец, когда он говорит яйцо курицы, куропатки или голубя и т. д.; и этого достаточно, чтобы свести на нет доказательство, [основанное] на слове рунгу.

Поговорка, называющая мужчину курицей, дабы посмеяться над его трусостью, была взята индейцами у испанцев в результате разговоров, которые они с ними вели, и обычных дружеских общений, а также, чтобы подражать им в своем языке, как обычно случается с самими же испанцами, которые, побывав в Италии, Франции, Фландрии и Германии, по возвращении на свою землю стремятся вставить в свой кастильский язык слова или поговорки, которые они усвоили от иностранцев; и так же поступили индейцы, ибо инки, чтобы сказать трус, располагают более правильной поговоркой, нежели испанцы; они говорят варми, что означает женщина, и говорят они это как поговорку; ибо, чтобы сказать трус в собственном значении этого слова, на их языке говорят сампа, а чтобы сказать слабовольный и слабый сердцем [человек], они говорят лъаклъа. Таким образом, выражение курица, обозначающее трусость, было похищено из языка испанцев, ибо его не существует в языке индейцев, и я, как индеец, могу это засвидетельствовать.

Слово гуальпа, которым, как говорят, индейцы называли кур, является искаженным [сочетанием] букв, и синкопой, и сокращением слогов, ибо следует говорить ата-вальпа, и это не название курицы, а [имя] последнего инки, который правил в Перу [и] был, как мы сообщим в рассказе о его жизни, по отношению к людям своей крови более жесток, чем любые звери и василиски мира. Это он, будучи бастардом, с помощью коварства и обмана пленил и умертвил [своего] старшего брата, законного наследника [престола], именовавшегося Васкаром Инкой, и тиранизировал королевство; и пытками, и жестокостями, дотоле никогда не виданными и не слыханными, он уничтожил всю королевскую кровь, как мужчин, так и детей и женщин, [а] к последним, как к существам более нежным и слабым, тиран применил самые жестокие пытки, которые только можно вообразить; и, не насытившись своей собственной [инкской] кровью и мясом, он перенес свою ярость, бесчеловечность и свирепость на уничтожение самых близких к королевскому дому слуг, каковыми, как мы расскажем в должном месте, являлись не отдельные люди, а целые селения, каждое из которых выполняло свою особую службу, например привратников, метельщиков, дровосеков, водовозов, садовников, поваров государственной кухни (mesa) и других подобных служб. Все те селения, которые располагались вокруг Коско в четырех, шести и семи лигах, он разрушил и стер с лица земли их здания, не [613] удовлетворившись тем, что предал смерти их жителей; и его жестокости распространились бы еще дальше, если бы их не прервали испанцы, которые успели проникнуть на [эту] землю в момент наивысшего их разгара.

И, поскольку испанцы вскоре после своего прихода пленили тирана Ата-вальпу и вскорости убили его столь позорной казнью, как предание гарротированию на публичной площади, индейцы говорили, что их бог Солнце, чтобы отомстить тирану и наказать тирана, убийцу его сыновей и разрушителя его крови, направил испанцев, чтобы они совершили над ним праведный суд. По причине той смерти индейцы покорились испанцам, как людям, посланным их богом Виракочей, сыном Солнца, который явился во сне одному из их королей, по причине чего самого [этого] короля они прозвали Инкой Вира-кочей; и так они присвоили его имя испанцам.

К этой ложной вере, которая была у них в отношении испанцев, добавилось еще большее заблуждение, и так случилось, что, поскольку испанцы из всего испанского первыми привезли в Перу петухов и куриц, а они услышали, как поют петухи, индейцы сказали, что те птицы для вечного бесславия тирана и презрения к его имени произносили его в своем пении, крича «Ата-вальпа!», и [сами] они произносили его, подражая пению петуха.

А так как индейцы рассказывали своим сыновьям эти выдумки, как они рассказывали им обо всех остальных [историях], которые у них случались, чтобы сохранить их в своих традициях, индейские мальчики того возраста, услыхав пение петуха, отвечали ему на той же ноте, и они произносили «Ата-вальпа!». Правдиво сознаюсь, что многие мои соученики и я вместе с ними, сыновья испанцев и индианок, в своем детстве [также] распевали на улицах вместе с маленькими индейцами.

И, чтобы лучше понять, каким было наше пение, следует себе представить четыре ноты или знака [для записи] фигурованного пения, заключенные в два такта, с помощью которых напевалось слово (letra) атавалъпа; ибо, кто их услышит, тот ощутит, как они подражают обычному пению петуха; а это две четвертные ноты, одна половинная и одна целая, [когда] все четыре ноты на одном знаке. И они называли в пении не только имя тирана, но также имена его главных капитанов, как-то:

Чальку-чимы, Кильис-качи и Руми-ньави, что означает каменный глаз, потому что у него на одном глазу было бельмо. Именно так слово ата-вальпа было присвоено индейцами петухам и курам из Испании. Отец Блас Валера, рассказав в своих изорванных и не заслуживших [этого] бумагах о столь внезапной смерти Ата-вальпы и подробно поведав о его превосходных качествах, которые в изобилии были обращены к его вассалам, как поступали все остальные инки, хотя к своим родичам он применил неслыханные жестокости, и воздав хвалу любви, которой его одаривали его же люди, пишет следующие слова на своей изящной латыни: [614]

«Из этого и родилось, что, когда [весть] о его смерти распространилась среди его индейцев, дабы имя столь великого мужа не ушло в забвение, они ради этого и как утешение стали говорить при пении петухов, которых испанцы привезли с собой, что те птицы оплакивали смерть Ата-вальпы и в память о нем они называли его имя в своем пении; по этой причине они называли петуха и его пение [словом] ата-вальпа; и именно так было воспринято это имя у всех народов и во всех языках индейцев, что даже не только они, но также испанцы и проповедники всегда пользуются им», и т. д. Досюда из отца Блас Валера, который получил это сообщение в королевстве Киту от самих вассалов Ата-вальпы, которые как сторонники своего прирожденного короля говорили, что петухи называли в своем пении его имя из-за его славы и ради чести, а я его получил в Коско, где он совершил великие жестокости и тиранства; и тот, кто подвергся им, как пострадавший и оскорбленный, говорил, что для вечного бесславия и проклятия его имени петухи произносили его в своем пении: каждый о ярмарке говорит так, как она для него прошла. С этим теряют силу все три предложенных доказательства и детально подтверждается, что до конкисты испанцев в Перу не было кур. И точно так, как мы оказались полезны этой части [истории], я хотел бы смочь быть полезен многим другим [частям], которые в историях о той земле следовало бы убрать или добавить по причине зыбкости сообщений, которые были даны историками. Мы можем сказать, что вместе с курами и голубями, которых испанцы привезли из Испании в Перу, они также привезли индюков из земли Мексики, ибо до них их также не было на моей земле. А чтобы отметить любопытную вещь, следует знать, что ни в городе Коско, ни во всей его долине куры не выводили цыплят, хотя для этого им создавались все благоприятные условия, потому что климат того города холодный. Те, кто обсуждал это [явление], говорили, что причина заключалась в том, что куры были чужеродны для той земли и не смогли прижиться в районе той долины; потому что в других, более теплых, как Йукай и Муйна, находившихся в четырех лигах от города, они выводили множество цыплят. В Коско [их] бесплодие длилось более тридцати лет, ибо в году тысяча пятьсот шестидесятом, когда я уехал из того города, они их все еще не выводили. Несколько лет спустя среди других новостей мне написал один кабальеро, который именовал себя Гарей Санчес де Фигероа, что куры уже выводили в Коско цыплят в большом изобилии.

В году тысяча пятьсот пятьдесят шестом один кабальеро, уроженец Саламанки, именовавший себя доном Мартином де Гусманом, который прежде находился уже в Перу, вернулся туда; он привез очень красивые украшения для упряжи и другие любопытные вещи, среди которых была привезена клетка с птичкой, которых здесь называют кенарами, потому что они живут на Канарских островах; она снискала огромное уважение, потому что много и очень хорошо пела; вызывало восхищение, [615] что столь маленькая пташка пересекла два таких огромных моря и столько лиг по суше, сколько их лежит между. Испанией и Коско. Мы сообщаем о таких незначительных вещах, чтобы, по этому примеру, были бы предприняты усилия для перевозки более полезных и уважаемых птиц, как например куропатка и другая охотничья дичь Испании, не завезенная туда, которых следовало бы передать [туда], как и все остальное.

Глава XXIV

О ПШЕНИЦЕ

Поскольку мы сделали сообщение о птицах, будет справедливо сделать его о злаковых, овощах и [других] растениях, которых недоставало в Перу. Следует знать, что первой, кто привез пшеницу на мою родину (я так называю всю империю, принадлежавшую инкам), была одна благородная госпожа, именовавшаяся Мария де Эскобар, бывшая замужем за кабальеро, который именовал себя Диего де Чавес, оба уроженцы Трухильо. С ней я познакомился в своем селении, ибо много лет спустя после прибытия в Перу она переехала жить в тот город; с ним я не был знаком, потому что он умер в [Городе] Королей.

Эта госпожа, достойная великого [общественного] положения, привезла пшеницу в Перу в город Римак; за другой такой же поступок язычники поклонялись Церере как богине, а на эту матрону не обратили внимания люди моей земли; я не знаю, в каком это было году, однако знаю, что семян было так мало, что они их сохраняли, и производили три года, и не готовили пшеничный хлеб, потому что привезенное ею не достигало и половины алмуда, а другие выпекают хлеб из меньшего количества [зерна]; это правда, что те первых три года они распределяли пшеницу по двадцать и тридцать зерен на соседа и, должно быть, те были их самыми близкими друзьями, чтобы все получили возможность насладиться новыми урожаями.

За это благодеяние, которое эта мужественная женщина оказала Перу, и за службу ее супруга, который принадлежал к числу первых конкистадоров, ей дали в Городе Королей хороший репартимьенто с индейцами, прекратившую свое существование с их смертью. В году тысяча пятьсот сорок седьмом все еще не было в Коско пшеничного хлеба (хотя пшеница уже была), потому что я помню, что архиепископ того города дон фрай Хуан Солано, доминиканец, уроженец Антекеры, бежавший со сражения в Варина, нашел приют в доме моего отца вместе с другими четырнадцатью или пятнадцатью своими спутниками, а моя мать одарила их хлебом из маиса; прибывшие испанцы так умирали от голода, что схватили пригоршни сырого маиса, который насыпали их лошадям, и ели его, словно это был засахаренный миндаль.

Я не знаю, кто завез [616] ячмень; думается, что несколько его зерен оказались в пшенице, ибо как ни стараются отделить друг от друга эти два зерна, их никогда полностью не могут отделить.

Глава XXV

О ВИНОГРАДНОЙ ЛОЗЕ И ПЕРВОМ, КТО ПОСАДИЛ ВИНОГРАД В КОСКО

Честь [привоза] растения Ноя отдают Франсиску де Каравантесу, старому конкистадору из числа первых в Перу, уроженцу Толедо, благородному человеку. Этот кабальеро смотрел на землю рассудительно и заботливо и послал в Испанию за растением, а тот, кто за ним поехал, чтобы привезти его как можно более свежим, взял его на Канарских островах; это был черный виноград, и так почти всюду стал расти темный (tinta) виноград, а вино все было светло-красным, не совсем темным; и хотя туда привезли многие другие сорта (plantas) вплоть до москатели, однако, несмотря на все это, там все еще нет белого вина.

Почти за то же самое, что этот кабальеро сделал для Перу, язычники поклонялись как богу знаменитому Бахусу, а этого кабальеро совсем или почти совсем не отблагодарили; индейцы, хотя в наше время вино стоит дешево, мало пьют его, потому что удовлетворяются своим старым питьем, сделанным из сары и воды. Помимо рассказанного, в Перу я слышал от одного достойного доверия кабальеро, что некий любознательный испанец соорудил питомник для изюма, привезенного из Испании, и что несколько семечек изюма пустили корни и выросли лозы; однако они оказались такими нежными, что их пришлось содержать в питомнике три или четыре года, пока они не набрали силу, необходимую для их посадки [в грунт], и что изюм был изготовлен из черного винограда, а поэтому в Перу все вино получалось красным или светло-красным, поскольку оно не совсем темное, как красное вино в Испании. Возможно, что имело место и одно и другое; потому что испанцы испытывали такую тошнотворную и [одновременно] действенную жажду увидеть в Индиях то, что давала их земля [на родине], что никакой труд и никакая опасность им не казались достаточно большими, чтобы остановить их попытки добиться желаемого.

Первый, кто собрал урожай винограда в городе Коско, был капитан Бартоломе де Террасас, из числа первых конкистадоров Перу и один из тех, кто отправился в Чили с аделантадо доном Педро де Альмагро. С этим кабальеро я был знаком: он был благороднейшего характера, великолепнейший, либеральный человек, со всеми остальными естественными достоинствами рыцаря. Он посадил виноградник в своей репартимьенте с индейцами, которая называлась Ачанкильо [и находилась] в провинции Кунти-суйу, откуда он в году тысяча пятьсот пятьдесят пятом, чтобы показать плоды своих рук и либерализм своей души, направил [617] нагруженных очень красивым виноградом тридцать индейцев к Гарсиласо де ла Вега, моему господину, своему близкому другу, с приказом моему отцу, чтобы он передал каждому из кабальеро того города его часть [винограда] и все насладились бы плодами его труда. Это был великий подарок, ибо то были новые фрукты из Испании, и неменьшая щедрость, потому что, если бы виноград продавался, за него можно было получить более четырех или пяти тысяч дукатов. Я насладился значительной частью винограда, потому что мой отец избрал меня послом капитана Бартоломе де Террасаса, и с двумя маленькими пажами-индейцами мы отнесли в каждый главный дом [Коско] по два блюда с виноградом.

Глава XXVI

О ВИНЕ И О ПЕРВОМ, КТО ИЗГОТОВИЛ ВИНО В КОСКО, И О ЦЕНАХ НА НЕГО

В году тысяча пятьсот шестидесятом я был проездом в поместье Педро Лопеса де Касалья, уроженца Льерены, жителя Коско, бывшего секретарем президента Гаски, которое называлось Марка-васи, девять лиг от города, а было это 21 января; там я встретил одного надсмотрщика-португальца, именовавшегося Альфонсо Ваес, который хорошо знал сельское хозяйство и был очень хорошим человеком. Он провел меня по всему поместью, которое было засажено очень хорошим виноградом, не предложив мне даже одной грозди, что для путешествующего гостя было бы великим подарком; к тому же я был таким большим другом надсмотрщика и винограда; но он этого не сделал; видя, что я заметил его трусость, он сказал мне, что я должен его простить, ибо его господин приказал ему, чтобы никто не взял ни грамма винограда, потому что он хотел сделать из него вино, пусть даже виноград придется разминать ногами в корыте, как и было сделано (после в Испании мне рассказал об этом один мой соученик, потому что [там] не было давильни и остальных приспособлений, и он видел корыто, в котором его разминали ногами), потому что Педро Лопес де Касалья хотел выиграть премию (joya), которую католические короли и император Карл Пятый приказали выдать из своей королевской казны первому, кто в любом из поселений испанцев [в Америке] получит в определенном количестве новые плоды Испании, как-то: пшеницу, ячмень, вино и растительное масло. И это приказали те славной памяти князья, дабы испанцы начали возделывать ту землю и привезли бы туда из Испании то, чего не было на той земле.

Премией являлись два бруска из серебра по триста дукатов за каждый из них, а количество пшеницы или ячменя должно было быть равно половине каиса, а вина или растительного масла должно было быть четыре арробы. Педро Лопес .де Касалья хотел изготовить вино не из-за [618] жадности к деньгам, [содержавшимся в] премии, ибо он заработал бы их гораздо больше на винограде, а ради чести и славы быть первым, кто в Коско изготовил вино из своего винограда. Это то, что касается первого вина, которое было изготовлено в моем поселении. Другие города Перу, как-то: Ваманка и Арекепа, изготовили его намного раньше, и все оно было бледно-красным. В Кордове в разговоре с одним каноником из Киту об этих самых вещах, о которых мы пишем, он сказал мне, что в том королевстве Киту он был знаком с любознательным в делах сельского хозяйства испанцем, особенно в виноградарстве, который был первым, кто привез [это] растение из Римака в Киту [и] у которого был хороший виноградник на берегах реки, которую называют Мира, протекающую под экваториальной линией, а это была жаркая земля; он [каноник] сказал мне, что тот [испанец] показал ему весь виноградник и, поскольку он заметил проявленное к нему любопытство, он указал на двенадцать отдельных участков, занимавших часть виноградника, с которых он каждый месяц срезал свои [плоды] и таким образом имел весь год свежий виноград; остальной же виноград он обрезал один раз в году, как и все остальные испанцы, его соседи. Виноградники орошаются во всем Перу, а у той реки земли жаркие, всегда одинакового климата, что встречается во многих частях той империи; и поэтому нет ничего удивительного, что погода во все месяцы года позволяет злаковым и [другим] культурам давать свои плоды, что достигается путем направления или перекрытия воды в оросительных каналах; ибо я видел почти то же самое в отношении маиса в некоторых долинах, когда на одном поле его сеяли, а на другом он уже вырос по колено, а на другом прорастали початки, а на другом они уже созрели. И это делалось не ради любопытства, а из-за необходимости, так как индейцы располагали [соответствующими] районами и возможностями для обогащения своих земель.

До года тысяча пятьсот шестидесятого, когда я уехал из Коско, и годы спустя не было обычая подавать вино на стол испанцев (те, у которых имелись индейцы) для обычных гостей (если не было среди них такого, который нуждался в нем по причине здоровья), потому что тогда употребление вина скорее казалось пороком, нежели необходимостью; ибо, поскольку испанцы завоевали ту империю без какой-либо помощи вина и иных подобных подарков, было похоже, что они хотели поддерживать те хорошие принципы его неупотребления. Гости также отказывались пить вино, хотя его и подавали, по причине его дороговизны, потому что даже самое дешевое стоило тридцать дукатов за арробу: мне довелось столкнуться с этим самому после войны Франсиско Эрнандеса Хирона. Во времена Гонсало Писарро и раньше одна арроба вина много раз поднималась в цене, [доходя] до трехсот, и четырехсот, и пятисот дукатов; в годы тысяча пятьсот пятьдесят четвертом и пятом имелась большая нехватка в вине во всем королевстве. В Городе Королей дело дошло до такой крайности, что его не находили даже для мессы. [619]

Архиепископ дон Херонимо де Лоайса, уроженец Трухильо, предпринял рейд и розыски, и в одном доме было найдено полкувшина [с узким горлом] вина, и он спрятал его для месс. Эта нехватка продолжалась несколько дней и месяцев, пока в порт не пришел корабль, принадлежавший двум торговцам, с которыми я был знаком, хотя из доброго уважения к их происхождению я их не назову, и имевший на борту две тысячи кувшинов с вином, и когда они обнаружили его отсутствие [в городе], то продали первые [кувшины] по триста шестьдесят дукатов, а последующие — не менее чем за двести. Этот рассказ я услышал от лоцмана, который привел корабль, потому что он же доставил меня из [Города] Королей в Панаму; по причине этой чрезмерности [в цене] нельзя было подавать вино обычным путем. В один из дней тех времен один кабальеро, у которого были индейцы, пригласил в гости другого, у которого их не было; полдюжины испанцев обедали, ведя добрые беседы, когда приглашенный попросил кружку воды, чтобы попить; господин же дома приказал дать ему вина, а так как другой сказал ему, что он его не пьет, тот заявил: «Если ты не пьешь вино, то приходи сюда обедать и ужинать каждый день». Он сказал так потому, что стоимость всего остального, исключая вино, в счет не шла: и даже вину уделяли столько внимания не по причине его стоимости, а скорее из-за всеобщей его нехватки, которую испытывали много раз, так как оно доставлялось из такого далека, как Испания, и оно пересекало два таких огромных моря, вот почему в тот первоначальный период к нему испытывали такое большое уважение, как было сказано.

Глава XXVII

ОБ ОЛИВКОВОМ ДЕРЕВЕ, И КТО ЕГО ПРИВЕЗ В ПЕРУ

В том же году тысяча пятьсот шестидесятом дон Антонио де Рибера, житель [Города] Королей, владевший индейцами [и] несколькими годами раньше выезжавший в Испанию из-за генерального прокурора Перу, вернувшись назад, привез саженцы (plantas) оливкового дерева из Севильи, и, несмотря на большую предосторожность и заботу, проявленную им при перевозке двух огромных глиняных кувшинов, в которых находилось более ста саженцев, в Город Королей прибыло живыми только лишь три из них; он посадил их в очень красивом поместье, которым он владел неподалеку в той долине; его плоды, как-то: виноград и фига, гранаты, дыни, апельсины и лимоны и другие фрукты и овощи, продававшиеся на площади того города как новые плоды из Испании, помогли ему сколотить огромную сумму денег, ибо считается вполне достоверным, что она перевалила за двести тысяч песо. В этом поместье посадил дон Антонио де Рибера оливковые деревья, а чтобы никто не смог бы завладеть даже одним их листочком, дабы посадить его в другом месте, он [620] выставил огромную армию, насчитывавшую более ста негров и тридцать собак, которая день и ночь должна была нести охрану его новых и драгоценных растений. Случилось так, что другие, следившие лучше, чем собаки, или благодаря разрешению какого-то из негров, оказавшегося ими подкупленным (так подозревали), однажды ночью похитили одно из трех растений, которое через несколько дней пробудилось в Чили, в шестистах лигах от Города Королей, где оно три года выращивало свое потомство (hijos) с таким успехом для того королевства, что, каким бы тоненьким не был бы побег, он обязательно принимался и в весьма короткое время становился очень красивым оливковым деревом.

В конце третьего года благодаря множеству писем с [требованием] отлучения [от церкви] похитителей его растения, которые дон Антонио де Рибера заставлял читать [власти], ему вернули то самое растение, которое [ранее] похитили, и посадили его в том же самом месте, откуда его взяли, [проделав] это с такой великой ловкостью и в такой тайне, что хозяин так никогда и не узнал, кто похитил и кто вернул его на место. В Чили оливковые деревья прижились лучше, чем в Перу; должно быть; это потому, что для них климат [чилийской] земли оказался более привычным, ибо она лежит между тридцатым и сороковым градусами, почти как Испания. В Перу оно лучше прижилось в сьерре, чем в долинах. В первое время, кем бы ни был приглашенный, ему давали как дорогой и щедрый подарок по три и не более маслины. В настоящее время из Чили привозят в Перу оливковое масло. Это то, что случилось с оливковыми деревьями, которые были привезены на мою землю, и на этом мы перейдем к другим растениям и овощам, которых не было в Перу.

Глава XXVIII

О ФРУКТАХ ИЗ ИСПАНИИ И САХАРНОМ ТРОСТНИКЕ

Случилось так, что не было [там] ни фиг, ни гранат, ни цедратов, [ни] апельсинов, ни сладких и горьких лимонов, ни яблок, [ни] груш, ни кальвилей, айвы, персиков, абрикосов, ни каких-либо сортов сливы из многих, которые имеются в Испании; был только один вид сливы, отличный от здешних, хотя испанцы называют его слива (ciruela), а индейцы усун; а это я сказал, чтобы ее не смешивали со сливами Испании. Не было ни дынь, ни огурцов Испании, ни тыкв, которые едят тушеными. Все эти названные плоды и многие другие, [названий] которых нет, ибо они не приходят мне на память, в настоящее время имеются [там] в таком изобилии, что они, как и скот, уже не ценятся, и они такие огромные, гораздо больше, чем в Испании, что вызывают восхищение у испанцев, которые видели и те и другие.

В Городе Королей, после того как [там] стали расти гранаты, во время праздничной процессии в честь священнейшего таинства на [621] носилках несли такой большой гранат, что он вызывал восхищение у всех, кто его увидел; я не рискую назвать его размеры, как они были мне описаны, чтобы не оскандалить несведующих, которые не верят, что в мире могут существовать вещи, более крупные, чем в их деревне; а с другой стороны, вызывает сожаление, что из-за страха перед простаками не пишут о чудесах, которые на той земле были сотворены природой; и возвращаясь к ним, мы скажем, что они были удивительных размеров, особенно первые [плоды]; что гранат был больше, чем кувшины, которые делают в Севилье для перевозки растительного масла в Индии, а многие грозди винограда весили восемь и девять фунтов, а айва была с голову человека, а цедраты— с половину большого кувшина; и на этом хватит о величине плодов из Испании, ибо дальше мы расскажем об овощах, которые вызывали не меньшее восхищение.

Очень интересно узнать, кем были те любознательные, что привезли эти растения, и в какое время и годы это случилось, дабы оставить здесь их имена и [родившей их] земли, чтобы каждому воздали хвалу и честь, которых достойны их благодеяния. В году тысяча пятьсот восьмидесятом один испанец, именовавшийся Гаспаром де Алькосером, богатый торговец из Города Королей, где у него было очень красивое поместье, привез в Перу вишню и черешню; позже здесь мне сказали, что они погибли из-за излишнего усердия, которое проявляли к ним, добиваясь, чтобы . они пустили [там] корни. Фисташки [также] привезли; я не знаю, привезли ли ореховое дерево. В Перу не было также сахарного тростника; сейчас, в настоящее время, благодаря большим стараниям испанцев и огромному плодородию земли, все это имеется в таком изобилии, что уже вызывает отвращение, и там, где в начальный период эти растения пользовались таким уважением, сегодня они обесценены, и стоят мало или ничего.

Первый сахарный завод [с плантацией] построили в Перу на земле Вануку; он принадлежал одному кабальеро, с которым я был знаком. Его слуга, человек благоразумный и хитрый, видя, что в Перу привозят много сахара из королевства Мексики, а сахар его хозяина из-за большого количества, которое привозилось, не подымается в цене, посоветовал ему загрузить сахаром корабль и направить его в Новую Испанию, чтобы там, узнав, что из Перу присылают сахар, посчитали бы, что он имеется в избытке и не направляли бы его больше [в Перу]. Так он и сделал, и предприятие оказалось правильным и полезным; по этой причине позже здесь построили сахарные заводы, которые существуют [и] которых много.

Имелись также испанцы, такие любознательные в сельском хозяйстве (согласно тому, что мне рассказывали), что они стали прививать фруктовые деревья Испании к фруктовым деревьям Перу и что получают они замечательные плоды к величайшему удивлению индейцев, когда они видят, что одно дерево заставляют в году давать два, три, четыре вида [622] разных плодов; они поражаются этим и любым другим меньшим курьезам, потому что не знают подобных дел. Земледельцы могли бы также (если они этого еще не сделали) привить оливковое дерево к деревьям, которые индейцы называют кисвар, чьи листья и древесина очень похожи на оливковое дерево, ибо я помню, что в мои детские годы испанцы говорили мне (при виде кисвара): «Оливковое масло и маслины, которые привозят из Испании, собирают с таких, как эти, деревьев». Это правда, что то дерево неплодоносное; оно дает [лишь] цветок, подобный цветку оливкового дерева, а затем он опадает; в Коско его молодые побеги мы использовали для игры в каньяс из-за отсутствия тростника, ибо он не растет в том районе, поскольку земля [там] холодная.

Текст воспроизведен по изданию: Гарсиласо де ла Вега. История государства инков. Л. Наука. 1974

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.