Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГАРСИЛАСО ДЕ ЛА ВЕГА

ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА ИНКОВ

COMENTARIOS REALES DE LOS INCAS

КНИГА ВОСЬМАЯ ПОДЛИННЫХ КОММЕНТАРИЕВ ИНКОВ

Глава XV

О ВЫСОКОЦЕНИМОМ ЛИСТЕ, НАЗЫВАЕМОМ КУКА, И О ТАБАКЕ

Было бы неразумно оставить в забвении траву, которую индейцы называют кука, а испанцы кока; она была и остается главным богатством Перу для тех, кто распоряжается ею в торговле и перепродаже; будет только справедливо подробно рассказать о ней, поскольку ее так высоко ценят индейцы в связи со многими и большими ее целебными свойствами, о которых знали раньше, а еще больше узнали позднее здесь испанцы, экспериментировавшие в области медицины. Отец Блас Валера, как [человек] , наиболее любознательный и проживший много пет в Перу, покинувший его более тридцати лет спустя после моего отъезда, пишет о том и о другом как свидетель; я подробно расскажу, о чем говорит его преподобие, а затем добавлю то немногое, о чем он не сказал, чтобы не писать длинно, сокращая намного каждую вещь. Итак, он говорит: «Кука является неким деревцом высотою и толщиною с виноградную лозу; у него мало ветвей, а на них много нежных листьев, шириною с большой палец и длиною с половину того же пальца, с приятным, но немного слабым запахом; эти листья индейцы и испанцы называют кука. Индейцам так нравится кука, что они ценят ниже нее золото, и серебро, и драгоценные камни; ее высаживают с великим вниманием и заботой, а с еще большими — собирают; потому что они снимают сами листья руками и сушат [533] их на солнце, и так сухими их едят индейцы, но не заглатывая их; они только смакуют запах и глотают сок. О том, какую пользу и силу таит в себе кука, можно заключить из того, что индейцы, которые едят ее, проявляют больше силы и больше предрасположенности к труду; и множество раз, удовлетворенные ею, они трудятся целый день без еды. Кука предохраняет тело от многих заболеваний, и наши враги пользуются ею, растирая ее в порошок, чтобы предупреждать и залечивать воспалившиеся язвы, чтобы укреплять переломанные кости, чтобы снимать озноб тела или предупреждать его появление, чтобы лечить гниющие язвы, полные червей. Итак, если она столь полезна для наружных заболеваний, обладая столь замечательными лечебными свойствами, не является ли она еще более полезным и сильным лекарством для внутренностей тех, кто ее ест? Она дает еще одну великую пользу, а именно большая часть дохода епископа, и каноников, и остальных служителей кафедрального собора Коско поступает от десятинного сбора с листьев куки; и многие испанцы обогатились и обогащаются от торговли и перепродажи этой травы; однако кое-кто, не ведая обо всем этом, много говорит и пишет против этого деревца, движимый только лишь тем, что в древние времена язычники, а сейчас некоторые колдуны и волшебники преподносят и преподносили куку идолам; по этой причине, говорят они, ее нужно было бы изъять и запретить совсем. Это действительно был бы добрый совет, если бы индейцы имели обычай преподносить дьяволу только эту траву. Но если древние язычники и современные идолопоклонники приносили и приносят в жертву злаки, овощи и плоды, которые растут под и над землей, и преподносят свои напитки, и холодную воду, и шерсть, и одежду, и скот, и многие другие вещи, иными словами, все то, что они имеют, и так как все это нельзя у них отнять, так же нельзя [отнять] и ту вещь. Их следует обучать вере, чтобы они, ненавидя суеверие, действительно служили бы одному единственному богу и по-христиански пользовались бы всеми теми вещами». Досюда из отца Блас Валера. Дополняя то, что недостает для большей полноты, мы скажем, что те деревца высотою с человека; чтобы высадить их, они выращивают рассаду в питомниках, как у овощей; для саженцев делаются ямки, как для виноградного куста; растение сажается согнутым, как виноградный куст; огромное внимание уделяется тому, чтобы ни один корень, каким бы маленьким он не был бы, не оказался бы согнутым пополам, ибо этого будет достаточно, чтобы растение засохло. Листья собирают, держа каждую ветку отдельно пальцами рук; по ней на ощупь доходят вплоть до побега; побег нельзя, трогать, потому что высохнет вся ветка; с лицевой и с обратной стороны, своей зеленью и формой лист [куки], ни дать, ни взять — лист земляничного дерева, только три или четыре ее листика, [сложенные вместе], поскольку они очень тонкие, дают такую же толщину, как один лист земляничного дерева. Я очень радуюсь тому, что нахожу в Испании вещи, столь подходящие для их. сравнения с вещами моей земли и отсутствующие [534] там, потому что там и здесь могут [таким путем] узнавать и знакомиться с ними с их же помощью. Снятый лист сушат на солнце; он не должен полностью высохнуть, ибо [тогда] резко теряет свой зеленый цвет, который очень высоко ценится, и превращается в порошок, поскольку он такой тонкий; но он не должен сохранять много влаги, потому что в корзинах, куда его кладут, чтобы доставить из одного места в другое, он покроется плесенью и сгниет; его нужно довести до определенной точки, в которой сочетается и одно, и другое; корзины делаются из расщепленного тростника, ибо в тех провинциях Анд его много и он очень хороший, толстый и тонкий; и листьями толстого тростника, которые в ширину имеют треть вары и более половины вары в длину, они закрывают снаружи корзины, чтобы кука не намокла, ибо вода наносит ей большой вред, и они оплетают корзины определенным видом камыша, который также растет в том округе. Если подумать о том, какое количество всего этого тратится ради сохранности куки, то следует поблагодарить бога, что он всем обеспечивает прямо на том самом месте, где в этом возникает нужда; если же писать об этом, то покажется просто невероятным. Если бы все это или только часть должна была бы доставляться из другого места, то труд и [себе] стоимость оказались бы большими, чем доход. Ту траву собирают каждые четыре месяца три раза в году, а если хорошо и часто полоть множество трав, которые постоянно растут вместе с ней, потому что земля в том районе очень влажная и очень жаркая, сбор каждого урожая ускоряется более чем на пятнадцать дней; таким образом, в год можно собрать почти четыре урожая; по этой причине один жадный десятинщик из людей моего времени подкупил надсмотрщиков самых главных и самых богатых поместий, находившихся в пределах Коско, чтобы они взяли бы на себя заботу приказать почаще пропалывать их; благодаря этой ловкости он отобрал у десятинщика следующего года две трети десятины первого урожая; по этой причине между ними возникла очень ожесточенная тяжба; поскольку я был [тогда] ребенком, я не знаю, чем она закончилась. Среди других целебных свойств куки называют ее полезность для зубов. О той силе, которую, она придает тому, кто держит ее во рту, говорит вспомнившийся мне рассказ, который я слышал на моей земле от одного кабальеро по крови и по положению, именовавшего себе Родриго Пантоха; случилось так, что, направляясь из Коско в Римак, он повстречал одного бедного испанца (ибо там, как и здесь, имеются бедные [испанцы]), который шел пешком и нес на своей спине дочурку лет двух; он был знакомым Пантохи, и поэтому они оба вступили в разговор. Кабальеро сказал ему: «Почему ты идешь таким нагруженным?». Пехотинец ему ответил: «У меня нет возможности нанять индейца, который бы стал нести эту девочку, и поэтому я несу ее сам». Когда солдат заговорил, Пантоха взглянул на его рот и увидел, что он полон куки; а поскольку тогда испанцы презирали все, что ели и пили индейцы, словно бы то было идолопоклонство, в частности [535] употребление куки, потому что им казалось это низким и грязным делом, он сказал: «Если даже все именно так, как ты говоришь о своей нужде, то почему ты ешь куку, как это делают индейцы, вызывающую отвращение и презрение у испанцев?». Солдат ответил: «По правде говоря, сеньор, я ее презирал не меньше, чем все остальные, однако нужда заставила меня подражать индейцам и держать ее во рту; потому что я скажу вам, что, если бы у меня ее не было бы, я не смог бы нести груз; ибо с ее помощью я чувствую в себе столько силы и мощи, что могу преодолеть этот труд». Пантоха удивился услышанному, и этот рассказ он повторял во многих местах, и с того случая и дальше они стали верить индейцам, что те ели ее из-за нужды, а не как лакомство; и этому следует верить, ибо трава невкусная. Дальше мы расскажем, как ее доставляют в Потоси, и торгуют ею, и перепродают ее.

О деревце, которое испанцы называют табаком, а индейцы — сайри, мы расскажем в другом месте. Доктор Монардес пишет о нем чудеса. Сарсапариль не нуждается в том, чтобы кто-нибудь его восхвалял, так как для его восхваления достаточно подвигов, которые он совершил в старом и новом мире против волдырей (buvas) и других тяжелых заболеваний. В Перу имеется много других трав таких же лечебных свойств для медицинских целей, что, как говорит отец Блас Валера, если бы их все знали, то не было бы нужды привозить их [лекарства] из Испании или из других мест; однако испанские врачи так мало знают о них, что даже о тех из них, о которых прежде знали индейцы, утрачены сведения, [по крайней мере] о большинстве из них. Затруднительно сообщать о травах из-за их многочисленности и малой значимости; достаточно сказать, что индейцы едят их все, сладкие и горькие, часть сырыми, как здесь— салат и редиску, часть в своих супах и горячих блюдах, потому что они — достояние простых людей, у которых нет в изобилии мяса и рыбы, как у могущественных; горькие травы, каковыми являются листья кустарника, который называют сунчу, и другие подобные они варят два, три раза в воде, и сушат на солнце, и хранят для зимы, когда их не будет; и так высоко мастерство, которое они вкладывают в поиск и в хранение трав для еды, что ни одна из них не получает прощения, ибо даже водоросли и тину (qusarapillos), которые растут в реках и ручьях, они достают и приспосабливают для своей еды.

Глава XVI

О РУЧНОМ СКОТЕ И КАРАВАНАХ, КОТОРЫЕ ИЗ НЕГО СОСТАВЛЯЛИСЬ

Домашние животные, которых бог дал индейцам Перу, говорит отец Блас Валера, соответствовали мягкому характеру самих индейцев, потому что они были такими ручными, что любой ребенок мог отвести их [536] куда бы он не пожелал, особенно тех, которые служили для перевозки грузов. Их два вида, одни крупнее других. Всех вместе индейцы называют их этим словом льама, что значит скот; пастуха они называют льама мичек; это означает пастуший скот. Чтобы различать, крупный скот называют ванаку-лъама по причине его полной схожести с диким животным, которое называют ванаку и которое отличается от него только лишь цветом, ибо ручной скот бывает всех цветов, как лошади в Испании, как уже говорилось в других местах, а дикий ванаку бывает только одного цвета, каковым является линялый каштановый цвет, светлеющий у брюха. Этот скот высотою с оленя в Испании; больше всего из животных он похож на верблюда, если с того снять горб и уменьшить на одну треть его тело; у него длинная и гладкая шея, мех с которой индейцы сдирали целиком (cerrado); они разминали его с салом, пока он не размягчится и не станет словно бы дубленым, [тогда] из него делали подошвы для обуви, которую носили; а так как они его не дубили, то снимали обувь, когда переходили ручьи и в очень дождливую погоду, потому что, намокнув, он становился, словно кишки. Испанцы делали из него очень красивую узду для своих лошадей, весьма похожую на ту, которую делают в Берберии; они делали из него также подпругу и ремни для дорожного седла, и кнуты, и ремни для подпруг и седел для всадников. Кроме того, этот скот используется индейцами и испанцами для перевозки на нем своих товаров в любое место, куда они хотят их доставить, однако наиболее обычной и удобной для них перевозкой, поскольку та земля является равнинной, была [поездка] из Коско в Потокчи, что составляет около двухсот лиг, и из многих разных мест они едут туда и обратно в те шахты, [груженые] всяческим продовольствием, индейской одеждой, товарами из Испании, вином и растительным маслом, вареньем и всем другим, что употребляется там; из Коско главным образом они везут траву, именуемую кука. В мое время для этих перевозок в том городе имелись караваны в шестьсот, в восемьсот, в тысячу и более голов того скота. Караваны в пятьсот голов и меньше ценились невысоко. [Льама] несет груз от трех до четырех арробов и проходит за день путь в три лиги, так как этот скот не способен на большой труд; его нельзя останавливать во время движения, так как он устает и ложится на землю и, чтобы с ним ни делали, нет сил, чтобы заставить его подняться и нельзя снимать с него груз; тогда можно с него хоть шкуру сдирать, ибо нет других средств. Когда делают попытку поднять их и к ним подходят [люди], чтобы поставить их на ноги, они защищаются слюной, которую держат в зобу, и они изо рта выплевывают ее в того, кто находится ближе всего к ним, и стараются попасть ему прежде всего в лицо, а не куда-либо в другое место. У них нет другого оружия для защиты, даже рогов, как у ланей; несмотря на все это, испанцы называют их баранами и овцами, хотя имеется столь огромная разница между одним и другим скотом, о котором мы рассказали. Чтобы они не доходили бы до [такой [537] степени] усталости, с караваном идет сорок или пятьдесят лам без груза, и когда [погонщики] чувствуют, что какое-то животное с грузом слабеет, его снимают с него и навьючивают на другое прежде, чем оно упадет; потому что, когда оно упало, остается только одно средство — убить его. Мясо этого крупного скота — самое лучшее из того, что едят в мире; оно нежное, полезное и вкусное; мясо ламят четырех, пяти месяцев врачи приказывают давать больным, отдавая ему предпочтение перед курицей и цыпленком.

Во время вице-короля Бласко Нуньеса Вела — годы тысяча пятьсот сорок четвертый и сорок пятый — среди других болезней, которые распространились тогда в Перу, у этого скота возродилось заболевание, которое индейцы называют караче, это чесотка; то была жесточайшая болезнь, до того никогда не виданная; она возникала на брюхе и оттуда распространялась по всему телу, покрывая его струпьями в два, три пальца высотой; особенно на брюхе, где всегда больше всего сосредотачивалась болезнь, оставляя там трещины в два и три пальца глубиной, т. е. в толщину струпьев, доходя прямо до мяса; из них так текли кровь и гной, что за несколько дней животное высыхало и погибало. Это была очень заразная болезнь; она распространилась, к величайшему удивлению и ужасу индейцев и испанцев, на две трети крупного и мелкого скота: ванаку и пако. От них она перешла на дикий скот, именуемый ванаку и викунъа, однако для них она оказалась не столь жестокой, поскольку местность, где они водятся, является более холодной, а еще потому, что они не ходят так близко друг к другу, как ручной скот. Болезнь не пощадила лис; скорее, она обошлась, с ними наижесточайшим образом, ибо я видел в 1548 году, когда в Коско находился Гонсало Писарро, радовавшийся победе в сражении в Барина, множество лис, которые были поражены той чумой; они ночью пробирались в город, и их живых и мертвых находили на улицах и площадях, [с] телами, рассеченными двумя, тремя и более трещинами, проходившими вдоль всего тела, причиной которых была чесотка; и я вспоминаю, что индейцы, будучи такими прорицателями, предсказывали по [случившемуся] с лисами поражение и смерть Гонсало Писарро, что [действительно] случилось вскоре после этого. Когда началась эта болезнь, среди других отчаянных средств, которые применялись, были убиение и закапывание живьем животных, у которых она начиналась, как об этом также рассказывает отец Акоста, книга четвертая, глава сорок первая, однако, поскольку вскоре болезнь так сильно распространилась, индейцы и испанцы, не зная, что предпринимать, чтобы остановить ее, стали лечить жгучим составом; они готовили варево из сулемы, и комовой серы, и других сильно действующих веществ, которые, как они воображали, могут оказаться кстати, но скотина погибала еще быстрее; они обливали [пораженные места] кипящим свиным салом — животные также очень скоро погибали. Они делали многие другие вещи, которые я не. могу вспомнить, однако все заканчивалось [538] плохо, пока мало-помалу, пробуя одну вещь и другую, они на опыте обнаружили, что лучшим средством было натирание мест, пораженных чесоткой, теплым свиным салом, и еще нужно было следить, чтобы животные не расчесывали себе брюхо, ибо там начиналась болезнь, чтобы лечить ее прежде, чем она распространится дальше; это во многом излечивало болезнь, и поэтому ее дурное воздействие должно было начать утихать, потому что позже она уже не проявляла себя так жестоко, как первоначально. По причине полезности, которую обнаружили в сале, свиньи стали цениться дороже, ибо, поскольку они так быстро размножаются, они почти ничего не стоили [раньше]; следует отметить, что, хотя болезнь была такой всеобщей, она не коснулась оленей, косуль и ланей; должно быть, они имеют другую комплекцию. Я вспоминаю также, что в Коско призвали в качестве защитника и ходатая против этой болезни святого Антония, вытянутого по жребию, и каждый год в его честь отмечался большой праздник; то же самое происходит сейчас.

Хотя караваны были столь крупными, как [об этом] было сказано, а дороги такими длинными, их владельцы [сами] ничего не оплачивали — ни еду, ни постоялый двор, ни ковку, ни сбрую для вьючного седла, ни верховое седло, ни сыромятную кожу, ни подпруги, ни перемяты, ни какую-либо иную вещь из стольких необходимых погонщику скота для своих животных. Устраиваясь на ночлег, они освобождали их [животных] от груза и отпускали в поле, где они паслись, поедая траву, которую найдут; и так их содержали всю дорогу, не давая им ни зернышка, ни соломинки; они прекрасно едят сару, когда им ее дают, однако животные настолько благородные, что даже в процессе труда они обходятся без зерна; они не стаптывают подковы, потому что, хотя они и принадлежат к парнокопытным, у них на задних и на передних ногах не копыта, а мягкие подушечки. Им не нужно ни вьючного, ни какого-либо иного седла, потому что у них достаточно густая шерсть, чтобы переносить груз, который на них взваливают; погонщики же должны [лишь] заботиться о том, чтобы так расположить и соединить вьючные мешки по одну и по другую сторону хребта, чтобы они не ложились бы на него, ибо это то место, где можно [легко] убить животное. Вьючные мешки не связываются шнуром, который погонщики называют лассо, ибо, раз у ламы нет подпруги и вьючного седла, шнурок мог бы врезаться в тело под воздействием тяжести груза. Вьючные мешки пришиты один к другому с помощью груботканного холста, и, хотя он ложится на хребет, холст не причиняет вред, так как не приводит к перегрузке [в одном месте]. На каждого индейца приходилось по двадцать пять лам, которых они нагружали и разгружали, помогая один другому, ибо один только человек не сможет ничего сделать, поскольку вьючные мешки были соединены вместе, как мы рассказали [об этом]. Торговцы берут с собой свои палатки и устанавливают их в поле в любом месте, где захотят спать, а во внутрь складывают свои товары; они не идут в селения, [539] чтобы [там] спать, потому что было бы слишком докучливым делом отводить и приводить с поля скот. Поездка из Коско в Потокчи занимала четыре месяца — два туда и два назад, помимо задержек на разгрузку товаров. В Коско отборная лама стоила восемнадцать дукатов, а бракованные — двенадцать и тринадцать. Главным товаром, который вывозили из того города, были трава кука и носильная одежда индейцев. Все то, о чем мы говорили, происходило в мое время, ибо я это видел собственными глазами; я не знаю, как это происходит сейчас; я беседовал со многими из тех, кто уезжал и приезжал [оттуда]; на некоторых [из этих] дорог стоимость корзины куки превышала тридцать песо с пробой. Хотя они везли товары такой стоимости, а возвращаясь, имели с собой тридцать, сорок, пятьдесят и сто тысяч песо, испанцы не испытывали опасений, не боялись и индейцы, которые их доставляли; [они] спали в поле без какого-либо военного отряда и иной охраны, а только лишь одна их команда, потому что у них не было воров и налетчиков. Та же самая уверенность царила в торговле и в перепродаже товаров в кредит, в [реализации] урожая, который жители получали со своих владений, в денежных займах, ибо какими бы крупными ни были бы партии товаров или суммы займа, они не пользовались никакими расписками, или извещениями, или удостоверениями в письменном вице, а только лишь своим словом, и оно выполнялось неукоснительно. Много раз случалось, что испанец проигрывал деньги, которые ему должен был другой [человек], отсутствовавший и находившийся где-то далеко; и он говорил тому, кто у него выиграл: «Ты скажешь такому-то, чтобы он заплатил тебе долг, который он мне должен, ибо ты его выиграл у меня». И этого было достаточно, чтобы выигравший поверил и получил бы долг, каким бы большим он не был бы; вот так, как в этом случае, каждый уважал и доверял слову каждого, будь то торговец, будь то местный господин индейцев, будь то солдат, ибо во всех жили это доверие и верность [слову], [уверенность] в безопасности дорог; все это можно было бы назвать золотым веком; думаю, что то же самое имеет место сейчас.

В мирное время, когда не было войны, многие солдаты, известные рыцари и знатные люди, чтобы не бездельничать, занимались этим делом доставки туда и обратно из Потокчи травы кука и одежды индейцев, и они продавали товары оптом, а не в розницу; таким образом, люди, какими бы знатными они ни были бы, могли заниматься продажей и перепродажей своего имущества; [товаром] не могли быть ткани (гора) из Испании, которые продаются [только] по варам и [только] в лавках, имеющих разрешение (fienda de asiento). Многие из них охотно отправлялись со своим имуществом, а чтобы не двигаться шагом ламы, они брали с собой пару соколов, и легавых и борзых собак, и свой аркебуз, и, пока шагал караван своим медленным шагом, они отъезжали в одну или в другую сторону от дороги и охотились; когда они приходили на ночлег, у них была дюжина убитых куропаток, или ванаку, либо викуньа, [540] или олень, ибо земля широка и все там есть. Таким образом, они двигались туда и обратно, отдыхая и развлекаясь; и скорее это был случай поохотиться и отдохнуть, нежели заниматься торговлей; а богатые и могущественные люди очень высоко ценили знатных солдат, занимавшихся этим. Отец Хосеф де Акоста, книга четвертая, глава сорок первая, говорит много похвального об этом крупном скоте и о его полезности.

О мелком скоте, который называют пако-лъама, не следует так много рассказывать, потому что он не пригоден для грузов или какой-либо иной службы, а только идет на мясо, которое немного хуже, чем мясо крупного скота, и дает прекраснейшую и длинную шерсть, из которой они делают свою одежду для ношения трех категорий, как мы рассказывали, окрашенную в тончайшие цвета, что индейцы умеют очень хорошо делать, ибо они никогда не выцветают. Индейцы не пользуются молоком ни того, ни другого скота; они не делают из него сыр и не пьют сырым; правда, у них [у животных], имеется в малых количествах, не больше того, что необходимо для выкармливания своих детенышей. В мое время в Перу привозили сыры из Мальорки и ниоткуда более; и их очень высоко ценили. Молоко они называют нъунъу, и грудь они называют нъуньу, и кормление грудью называют ньуньу, как сосание младенцем груди, так и кормление грудью матерью. Мы говорим, что у индейцев были собаки, которые не различались [по породам], как кастильские собаки, которые имеются в Европе; у них были только такие, которых здесь называют ставками; среди них были большие и маленькие; всех их называют алько, что означает собака.

Глава XVII

О ДИКИХ ЖИВОТНЫХ (GANADO) И ДРУГИХ ТВАРЯХ

До испанцев индейцы Перу не имели другого домашнего скота, кроме двух его видов, о которых мы рассказали, — пако и ванаку; диких животных было больше, но они использовали их, как и ручной скот, соответственно нашему рассказу об охотах, которые проводились в их времена. Один из видов диких [животных] они называют ванаку, за схожесть с которым этим же именем они зовут крупный [домашний] скот; ибо они того же размера, и такие же на вид, и их шерсть одинакова. Мясо хорошее, хотя не такое, как у ручного [скота]; иными словами, они во всем похожи; самцы всегда стоят на страже на высоких холмах, в то время как самки пасутся внизу; и когда они обнаруживают людей, то подают сигнал, подобно лошадям, ржанием, чтобы предупредить их; а когда люди направляются к ним, они убегают, гоня перед собой самок; шерсть этих ванаку короткая и грубая; но индейцы также использовали ее для своей одежды; в мое время на них охотились с борзыми собаками и убивали в больших количествах. [541]

Наподобие мелкого [домашнего] скота, который называют пако, имеется дикий скот, который называют викунъа; это хрупкое животное; мяса у него мало; оно имеет много и очень тонкой шерсти, о лечебных свойствах которой много и очень хорошо пишет отец Акоста; он также пишет относительно многих других животных и птиц, которые водятся в Индиях; однако, поскольку его преподобие пишет обо всем Новом Свете, необходимо внимательно следить за тем, что он, в частности, рассказывает о Перу; я обращаюсь к нему по многим вопросам, о которых мы будем рассказывать. Тело викунъи выше, чем у козы, какой бы крупной она не была; цвет ее шерсти ближе всего к очень светлому каштановому, который иначе называют рыжим; они очень быстры, и нет борзой, которая догнала бы их; их убивают аркебузами или загоняя их в загон, как это делалось во времена инков; они располагаются в самых высоких пустынях рядом со снегами; мясо съедобно, хотя и не такое хорошее, как у ванаку; индейцы ценили его, потому что были бедными на мясо.

В Перу водились олени, хотя намного меньших размеров, чем в Испании; индейцы называют их тарука; во времена королей инков их было столько, что они заходили в селения. Также имеются косули и лани. У всех этих диких животных в настоящее время берут желудочный камень (piedra bezar); в мое время этакое даже не воображали. Есть [там] оленьи кошки, которых называют оскольо; они двух или трех видов. Имеются лисы, во много раз меньших размеров, чем в Испании: их называют аток. Другие очень маленькие животные, меньше домашней кошки; индейцы называют их анъас, а испанцы — лисички; они такие зловонные, что если бы они так пахли, а не воняли, то ценились бы выше, чем амбра и мускус; они ночью ходят по селениям, и даже закрытые окна и двери не спасают от их вони, хотя бы они находились далеко — в ста и более шагах; их очень мало, а если бы было много, они отравили бы мир. Имеются домашние и полевые кролики, отличающиеся одни от других цветом и вкусом. Их называют вой; они также отличаются от тех, что в Испании. Домашних привезли в Испанию, но они не очень пришлись; индейцы же, как люди, испытывающие недостаток в мясе, высоко ценят их и едят их с великой радостью. Имеется другая разновидность кроликов, которых называют вискача; у них длинный хвост, как у кошки; они живут в пустынях, где имеются снега, и они не обращают никакого внимания [на людей], даже когда их там убивают. Во время королей инков и много лет спустя (так что даже я застал) они использовали волос вискачи и из него делали пряжу, чтобы разнообразить цвета изысканной одежды, которую они ткали. Он имеет светло-бурый цвет; цвет пепла; волос мягкий и нежный; он очень высоко ценился среди индейцев; его использовали только для одежды знати. [542]

Глава XVIII

ЛЬВЫ, МЕДВЕДИ, ТИГРЫ, УИСТИТИ И ОБЕЗЬЯНЫ

Львы водятся там, хотя их мало; они не такие большие и не такие хищные, как в Африке; их называют пума. Водятся такие медведи, но их очень мало, поскольку вся земля Перу свободна от скалистых гор, а эти хищные животные живут на них, и еще потому, что инки, как мы рассказывали, на своих королевских охотах приказывали убивать их. Медведя называют уку-мари. Тигры имеются только в Андах, где находятся скалистые горы, где также водятся большие змеи, которых зовут амару, имеющих в длину и двадцать пять, и тридцать футов, а толщиной они с ляжку; где также имеется огромное множество других, более мелких змей; [само]. Перу свободно от всех змей. Один испанец, которого я знал, убил в Андах — оконечность Перу — большую львицу, которая забралась на очень высокое дерево; он свалил ее оттуда четырьмя стрелами, которые выпустил в нее; в ее брюхе нашли двух детенышей, которые были от тигра, потому что на них имелись пятна, [характерные] для тигра. Я забыл, как называется тигр на всеобщем языке Перу, хотя это имя самого хищного животного, которое имеется на моей земле. Когда я делаю выговор своей памяти на эту невнимательность, она отвечает мне, что ее не за что ругать, ибо я сам виноват, и пусть я не забываю, что вот уже сорок два года, как я не говорю и не читаю на том языке. Я пользуюсь этим выстрелом на тот случай, если кто-либо захочет обвинить меня в том, что я забыл свой язык. Я думаю, что тигр называется утурунку, хотя отец учитель Акоста дает это имя медведю, называя его оторонкос, соответственно испанскому коверканию языка; я не знаю, кто из двух заблуждается; я считаю, что его преподобие. В Андах имеются другие животные, похожие на коров; размером они с очень маленькую корову; у них нет рогов. [Их] шкура чрезвычайно прочная [даже] для твердых кож из-за своей твердости, так что кое-кто, восхваляя ее, говорит, что она крепче, чем кольчуга. Имеются кабаны, которые частично похожи на домашних свиней; всех этих и других животных не так уж много в тех Андах, граничащих с Перу; ибо я, чтобы не отдаляться от темы, не касаюсь других Анд, стоящих еще дальше. Обезьяны и уистити водятся во множестве, крупные и мелкие; одни имеют хвост, у других его нет.

Об их натуре мы могли бы рассказать многое; однако, так как отец учитель Акоста пишет подробно об этом, книга четвертая, глава тридцать девятая, что является тем же самым, что я слышал от индейцев и испанцев и частично видел сам, я счел нужным вставить сюда то, что рассказывает его преподобие, что и последует дальше: «Имеется бесчисленное множество уистити во всех этих горах на островах, и на материке, и в Андах. Они из породы обезьян, но отличаются тем, что имеют хвост — [543] и очень длинный — среди них есть некоторые породы в три раза и в четыре раза более крупные телом, чем обычные обезьяны; одни целиком черные, другие коричневые, другие бурые, другие пятнистые и различные. Их ловкость и повадки восхищают, потому что кажется, что они обладают даром речи и разумом; а их передвижение по деревьям создает впечатление, что они почти хотят подражать птицам. В Капире, проехав Номбре-де-Диос в сторону Панамы, я видел прыжок одного из этих уистити с одного дерева на другое, находившееся на другом берегу реки, что восхитило меня. Они хватаются хвостом за ветку и бросаются куда захотят, а когда расстояние оказывается слишком большим, которое они не могут преодолеть одним прыжком, они пользуются одной забавной уловкой: хватая один другого за хвост, они делают таким путем как бы одну цепь из многих [обезьян]; затем, раскачиваясь все вместе в воздухе или покачиваясь, как на качелях, первый, используя силу остальных, прыгает, достигает ветви и хватается за нее, и он поддерживает всех остальных, пока они не схватятся, как я говорил, за хвост другого. Проказы, и выдумки, и баловство, проделываемое ими, требуют много места для описания; достигаемая ими изобретательность, когда их обучают, делает их похожими не на тупых животных, а на обладающих человеческим понятием. В Картахене я видел одного в доме губернатора; истории, которые о нем рассказывались, казались маловероятными; так, его направляли в таверну за вином, кладя в одну руку деньги, а в другую кувшин, и не было силы взять у него деньги, пока ему не отдавали кувшин с вином. Если по пути мальчишки кричали и кидали в него, [он догадывался] поставить кувшин в сторону, собрать камни, и швырять их в мальчишек, пока дорога не становилась безопасной, и тогда он снова брал кувшин. А еще удивительнее то, что, будучи хорошим выпивохой вина (как я сам видел, он пил, оставив позади своего хозяина), если ему его не давали или не разрешали, он не касался кувшина. Мне рассказывали также, что если он видел накрасившихся женщин, [то] шел, и сдирал с них головной убор, и растрепывал их, и дурно обращался с ними. Возможно, что из этого что-то является преувеличенным, ибо я сам не видел этого, однако я действительно думаю, что нет животного, которое так воспринимало и приспосабливалось бы к человеческому разговору, как эта порода уистити. О них рассказывают такие вещи, что я, чтобы не показаться человеком, верящим в сказки, или для того, чтобы другие не воспринимали бы их за таковые, считаю за лучшее оставить этот предмет, благословляя лишь создателя всякого существа, ибо только лишь для отдыха и приятного времяпровождения людей, он, похоже, создал вид животных, в которых все смешно или вызывает смех. Кое-кто писал, что Соломону доставили этих уистити из Западных Индий; для себя я считаю, что их привезли из Восточной Индии». Досюда из отца учителя Акосты, к чему я мог бы добавить, что обезьяны и уистити носят своих детенышей на спине, пока они не способны прыгать и жить сами по себе; [544] они обнимают за горло своих матерей, а ногами обхватывают тело. Они сцепляются одни с другими, о чем рассказывает отец учитель, чтобы перебраться через реку или ручей, которые не могут одолеть одним прыжком. Они хватаются, как было рассказано, за высокое дерево, которое стоит прямо напротив другого, и раскачиваются, пока последний, который находится снизу, не сумеет схватиться за какую-нибудь ветвь другого дерева, и по нему он поднимается вверх, пока не окажется на уровне прямо напротив того, кто держится [за дерево] с другой стороны; и тогда он подает голос и приказывает отпустить его; они сразу слушаются, и так все они доводят дело до благополучного конца и преодолевают реку, используя свою силу и ловкость в случае нужды, как подобает опытным солдатам; а так как они понимают друг друга по своим крикам (как я для себя считаю, это имеет место среди всех животных и птиц внутри одного вида), то индейцы говорят, что они умеют разговаривать и что свой язык они скрывают от испанцев, чтобы они не заставили бы их добывать золото и серебро; они также говорят, что они носят своих детенышей на спине, чтобы подражать индианкам; о них рассказывают еще много басен, однако хватит об уистити и обезьянах.

Глава XIX

О ПТИЦАХ РУЧНЫХ И ДИКИХ, ЖИВУЩИХ НА ЗЕМЛЕ И ВОДОПЛАВАЮЩИХ

Индейцы Перу не имели домашних птиц, кроме одного вида уток, которых так называют испанцы из-за их большого сходства со здешними [утками]; они средних размеров: не такие крупные и не такие высокие, как гуси Испании, [но] и не такие низкие и не такие маленькие, как здешние утки. Индейцы называют их ньуньума, выводя это название из (слова) нъунъу, что значит кормление грудью [младенца], потому что они едят причмокивая, словно сосут грудь; других домашних птиц не было в той земле. Мы назовем только тех птиц, [обитающих] на земле (del aire) и на пресной и морской воде, которые приходят нам на память, хотя по причине их огромного количества и разнообразия нет возможности назвать половину или четвертую их часть. Орлы имеются всяких видов, королевские и некоролевские, хотя они и не такие большие, как в Испании. Имеются многие разновидности сокола — одни из них похожи на здешних, другие нет; всех вместе индейцы называют их ваман; из мелких некоторых я видел здесь, ибо их сюда завезли и высоко ценят; те из них, которых в моей земле называют нъебли, отважны в полете и обладают [сильными] когтями; они почти черного цвета. В Коско в году тысяча пятьсот пятьдесят седьмом один кабальеро из Севильи, похвалявшийся своей соколиной охотой, проделывал все, что умел, а на нъебли [545] споткнулся. Он с далекого расстояния приходил на руку и на приманку, однако испанец никак не мог добиться, чтобы он хоть как-то питался бы в неволе, и, таким образом, его труд оказался безнадежным. Есть [там] другие птицы, которые следует поставить в один ряд с хищными; их называют кунтур, а испанцы кондор; испанцы убивали их много и измеряли их, чтобы с доказательствами [в руках] говорить об их размерах, и были такие, которые имели от одного конца крыла до другого пятнадцать и шестнадцать футов, что равно, если перевести в вары, пяти варам с третью; у них нет когтей, как у орлов, ибо им их не дала природа, чтобы смягчить их свирепость; у них лапы, как у куриц, но им вполне хватает клюва, который настолько сильный, что разрывает шкуру коровы; две такие птицы нападают на корову и на быка и пожирают его; случалось, что в одиночку они нападали на ребятишек десяти, двенадцати лет и пожирали их; они бело-черные, местами, как сороки; их мало, ибо, если бы их было много, они уничтожили бы скот; на лбу у них гладкий гребень, подобный навахе, без выступов, как у петуха; когда они спускаются вниз, падая с высоты, то раздается такой свист, что он пугает.

Отец учитель Акоста, говоря о птицах Нового Света, в частности о кунтуре, книга четвертая, глава тридцать первая, к которой я отсылаю того, кто хочет познакомиться с вещами чудесными, пишет эти слова:

«Те, которых называют кондорами, отличаются огромнейшими размерами и такой силой, что могут растерзать барана и сожрать его, впрочем также и теленка».

Противопоставляя кунтурам, его преподобие рассказывает о других птицах, которые водятся в Перу [и] которых испанцы называют колибри, а индейцы — кенти; они окрашены в сине-золотистый цвет, как наиболее изысканные [перья] на шее павлина; они кормятся как пчелы, высасывая длинным клювиком сок или мед, который находят в цветах; они такие малюсенькие, как об этом очень хорошо говорит его преподобие в той [фразе], которая следует далее: «В Перу имеются такие [птицы], которых называют колибри, такие малюсенькие, что я много раз сомневался, видя их в полете, были ли то пчелы или бабочки, однако они действительно птицы», и т. д. Кто слыхал об этих двух крайностях в птицах, которые водятся на той земле, не будет удивляться тому, что мы расскажем о тех, которые расположились между ними. Имеются другие большие птицы, черные, которых индейцы называют суйунту, а испанцы — курища (gallinaza); они очень любят мясо и такие прожорливые, что, если находят мертвое животное в поле, наедаются им так, что, хотя они сами очень легкие, они не могут взлететь из-за тяжести того, что проглотили. Когда же они почувствуют, что к ним подходят люди, они убегают по земле, срыгивая пищу, чтобы разгрузиться для взлета; весьма забавно наблюдать, как они спешат и стараются освободиться от того, что сами поели. Если поспешить, то можно их догнать и убить; [546] однако они несъедобны и не используются для чего-нибудь другого, кроме как для очистки улиц от сора, который выбрасывается туда; по этой причине их не убивают, хотя это можно сделать; они не хищники.

Отец Акоста говорит, что для себя он считает, что они относятся к виду воронов.

Имеются морские птицы, похожие на этих, которых испанцы называют алъкаг расами [пеликанами], они немного меньше дрохвы; питаются рыбой; огромное удовольствие наблюдать за ними, когда они ловят рыбу. В определенные часы дня, утром и вечером, они собираются вместе в большом количестве, как будто бы две башни [повисли] в высоте, и оттуда, словно соколы на соколиной охоте, со сложенными крыльями, падают [вниз], чтобы схватить рыбу, и они ныряют и уходят под воду, пока не поймают ее; иногда они так долго остаются под водой, что кажется, что они утонули; должно быть, потому, что рыба стремительно убегает от них; и когда уже кажется, что предположение совсем сбылось, они выныривают с рыбой поперек клюва и заглатывают ее уже в полете. Доставляет удовольствие наблюдать, как они падают, и слушать их громкие удары по воде, и как в это же время другие выныривают с уловом, а другие, падая вниз, где-то посредине снова взмывают вверх, набирая высоту, усомнившись в [точности] своего броска. Иными словами, это [все равно], что наблюдать сразу за двумя сотнями соколов на соколиной охоте, которые то падают вниз, то взмывают вверх, словно молот кузнеца; кроме этих птиц, над морем летает множество птичьих стай в таком количестве, что . тому, кто их не видел, рассказ о них покажется невероятным; они всех размеров: большие, средние и маленькие; плавая по Морю Юга, я много раз внимательно следил за ними; попадались такие огромные стаи, что между первыми и последними птицами, как мне кажется, имелось расстояние более чем в две лиги длиной; их летело так много и так плотно, что сквозь них не мог проникнуть взгляд. Во время своего полета одни из них садятся на воду, чтобы отдохнуть, а другие взлетают вверх, так как уже отдохнули; действительно, это удивительная вещь видеть их в таком множестве, и мысль взлетает ввысь, чтобы поблагодарить вечное величество, создавшего такое бесконечное множество птиц и кормящего их другим бесконечным множеством рыбы; а этого достаточно о морских птицах.

Возвращаясь к птицам, обитающим на земле, но не оставляя водоплавающих, мы укажем, что их имеется другое бесконечное множество в реках и озерах Перу; серые цапли и большие цапли (garcotas), утки и фохи, и те, которых здесь называют фламинго, помимо многих других разновидностей, которые я не знаю, поскольку внимательно не разглядывал их. Есть высокие птицы, выше аиста, питающиеся рыбой; они очень белые, без всякой примеси другого цвета, с очень длинными ногами; они ходят по парам; .внешне очень красивы; похоже, что их мало. [547]

Глава XX

О КУРОПАТКАХ, ГОЛУБЯХ И ДРУГИХ МЕЛКИХ ПТИЦАХ

Две разновидности куропаток водится в той моей земле: одни из них с курицу-несушку; они живут в пустынях, которые индейцы называют пуна; другие меньше испанских; у них хорошее мясо, более вкусное, чем у больших. И одни и другие бурого цвета; клюв и лапы белые; маленькие очень похожи на перепелок цветом пера, исключая белые пятнышки, которых у них нет; их называют йуту; им дали название, [похожее] на звуки их пения, которое звучит [так]: йугйут. И не только куропаткам, но и многим другим птицам они дают название, созвучное с их пением; о некоторых из них мы расскажем в этой части; точно так же они поступают со многими другими вещами, о которых мы скажем там, где потребуется. Мне неизвестно, чтобы куропатки Испании были бы завезены на мою землю. Имеются лесные голуби, такие же, как и здесь по размерам, перьям и мясу; их называют урпи: это значит голубь; домашних голубей, которых привезли из Испании, индейцы называют кастилъя урпи, что означает голубь из Кастилии, выражая тем самым то, что они были привезены отсюда. Имеются горлицы точно такие же, как в Испании, если только они не крупнее чуть-чуть; их называют коковай, взяв два первых слога из их пения и произнося их в глубине горла, чтобы было бы большее сходство слова с пением.

Есть другие маленькие горлинки, размером с жаворонка или хохлатого жаворонка и одинаковой с ними раскраски; они живут по крышам, как здесь воробьи, а также в поле; их немного. Есть бурые птички, которых испанцы называют воробьями из-за сходства цвета и размера, - хотя они отличаются своим пением, ибо те поют очень нежно; индейцы называют их париа пичив; они живут в заграждениях домов, сделанных из земли и покрытых соломой, там, где имеются кусты, на стенах, а также в полях. Других красноватых птичек испанцы называют соловьями по схожести окраски; но они отличаются в пении, как черное от белого; потому что те поют преотвратительно, настолько [плохо], что индейцы в своем прошлом считали их пение дурным предзнаменованием. Имеются черные птички, которых испанцы называют ласточками, а они скорее разновидность стрижа, нежели ласточки; они прилетают в свое время, устраиваются в дырах крыш по десять, двенадцать [штук) вместе. Эти птички относятся к тем, что обитают в селениях, ближе, чем другие, к людям; ласточек и стрижей я там не видел, во всяком случае в гористой местности Перу. Птицы долин — те же, кроме морских, которые отличны от них. Ни сисонов (sisones), ни рябчиков, ни дроздов, ни журавлей нет на той земле, нет и дрохвы; вместо них там есть другие, но я их не помню. В королевстве Чили, которое также входило в империю инков из Коско, имеются страусы, которых индейцы называют сури; их перья не такие изысканные и не такие нарядные, как [548] у страусов из Африки; их цвет между бурым и белым; они не летают, но очень быстро бегут вприпрыжку; они бегут быстрее лошади; испанцы поймали несколько, организовав их преследование с подменой лошадей, ибо у одной и у двух лошадей не хватает дыхания, чтобы загнать тех птиц. В Перу имеются щеглы, ибо испанцы назвали так [птицу], которая окрашена в два цвета — желтый и черный; они летают стаями. Имеется множество других видов птиц, маленьких и больших, о которых я не рискую говорить из-за их многочисленности и малой вместимости памяти; я вспоминаю, что есть [там] такая же, как здесь, пустельга, но более живая, потому что она иногда питается птичками. В долине Йукай я видел, как две пустельги летели за птичкой; они преследовали ее издалека; она спряталась от них в большом и густом дереве, которое стоит в той долине; когда я уезжал, оно продолжало стоять, ибо индейцы в своем язычестве считали его священным, потому что их короли становились под ним, чтобы посмотреть на праздник, который проводился на той прекрасной равнине; одна из пустельг благодаря своей , природной ловкости влетела в [крону] дерева, чтобы выгнать оттуда птичку; другая же поднялась в воздух, прямо над деревом, чтобы увидеть, откуда она вылетит, а как только птичка вылетела, вынужденная той, которая ее преследовала, она бросилась на нее, как сокол; птичка снова бросилась искать защиту у дерева; пустельга, бросившаяся сверху, полетела внутрь [кроны], чтобы выгнать ее наружу, а та, что прогнала ее с дерева, поднялась в воздух, как это сделала [ранее] первая, чтобы увидеть, откуда она вылетит; таким путем пустельги, сменяя одна другую, влетали и вылетали из кроны четыре раза, и каждый раз птичка пряталась от них, отважно защищая свою жизнь, пока на пятый раз она не упорхнула к реке и не спряталась от них среди стен древних зданий, которые находились в той стороне, к великому удовольствию и радости четырех или пяти испанцев, которые наблюдали за охотой в воздухе, восхищавшихся тем, как природа обучает все свои создания, даже таких маленьких птиц, защищать свою жизнь — одних преследовать, других спасаться бегством с таким умением и ловкостью, которые встречаются на каждом шагу.

Имеются различные виды диких пчел; домашние же, которые водятся в ульях, индейцы не имели, а испанцы не сделали ничего до сих пор, чтобы приучить их к этому; дикие пчелы водятся в расщелинах и углублениях в скалах и в пнях деревьев; живущие в холодных землях из-за плохих трав, которыми они питаются, приносят мало меда, и он безвкусный и горький, а воск черный и абсолютно бесполезный; в теплых и жарких землях из-за хорошего качества трав, которыми они [пчелы] наслаждаются, они приносят очень хороший мед — белый, чистый, пахучий и очень сладкий; если его доставить в холодные земли, он застывает и становится похож на сахар; они его очень ценят, не только как еду, но также и как очень полезное средство для лечения разных заболеваний. [549]

Глава XXI

РАЗНОВИДНОСТИ ПОПУГАЕВ И ИХ БОЛЬШАЯ БОЛТЛИВОСТЬ

В Андах жили попугаи. Они многих видов: большие, средние, мелкие, маленькие и малюсенькие; малюсенькие меньше жаворонка, большие — как крупные соколы; одни только одного цвета, другие двух цветов — зеленого и желтого или зеленого и красного; другие многих и различных цветов, особенно большие, которых испанцы называют гуака-майя, окрашенные во все цвета и все они изысканнейшие; перья хвоста, очень длинные и очень нарядные, чрезвычайно высоко ценят индейцы, так как они наряжаются в них во время своих праздников. Эти перья, поскольку они такие красивые, послужили для знаменитого Джованни Боккаччо основой для сюжета прелестной новеллы Frate Cipolla. Испанцы называют попугаев разными именами, чтобы отличить их по размерам. Самых малюсеньких они называют перикильо; других побольше называют катанилъя; других, еще больших, которые больше и лучше остальных разговаривают, они называли лоро. А очень больших они называли гуакамайя; они необыкновенно тупы для разговоров; более того, они никогда не говорят; они хороши только для любования ими по причине красоты их красок и перьев. [Все] эти разновидности попугаев были завезены в Испанию, чтобы содержать их в клетках и наслаждаться их болтовней; и хотя там имеется еще много других, их не привезли; должно быть, потому, что они более тупые. В Потокси в годах тысяча пятьсот пятьдесят четвертом и пятьдесят пятом жил попугай — из тех, которых называют лоро, — такой говорун, что он [умел] называть индейцев и индианок, проходивших мимо по улице, каждого по [имени] народа, к которому он принадлежал, без какой-либо ошибки; он говорил кольа, йунка, вайру, кечва и т. д., словно бы располагал сведениями о различных головных уборах, которые индейцы носили на голове во времена инков, чтобы быть узнанными. В один из тех дней по улице, где находился попугай, прошла красивая индианка; она шла с тремя или четырьмя индианками, стараясь казаться сеньорой пальей, которые принадлежат к королевской крови. Увидев ее, попугай громко закричал с насмешкой, выкрикивая «вайру, вайру, вайру!», что означает [имя] народа, люди которого отличаются наибольшей подлостью и считаются более низкими, чем другие. Индианка шла, испытывая стыд перед теми, кто стоял впереди, ибо [там] всегда находилась большая группа индейцев, слушавших птицу; а когда она подошла поближе, то плюнула в сторону попугая и обозвала его супай, что значит дьявол. Индейцы воскликнули то же самое, ибо он [действительно] распознал индианку, хотя она шла одетая под пальу. В Севилье, в Каль де Франкос, несколько лег жил другой попугай, который, видя, как проходит некий врач, человек недостойного поведения, говорил ему столько оскорбительных [550] слов, что вынудил его подать жалобу. Правосудие запретило хоэяину держать попугая на улице под страхом его передачи оскорбленному. Всех их индейцы называют уриту; это означает попутай, а по причине великого надоедливого шума, который они производят своими криками, когда летают, потому что летают они большими стаями, у индейцев стало поговоркой называть уриту докучливых болтунов; с большой точностью индейцы говорят такому: «Заткнись, попугай!». Попугаи прилегают из Анд во время, когда во всем равнинном Перу вызревает capa, которую они обожают; они наносят ей большой урон; они летают очень стремительно и очень высоко; гуакамайи, поскольку они глупые и тяжелые, Анд не покидают. Они живут стаями, как говорилось, однако один вид не смешивается с другим, и каждая разновидность живет сама по себе.

Глава XXII

О ЧЕТЫРЕХ ЗНАМЕНИТЫХ РЕКАХ И О РЫБЕ, КОТОРАЯ ВОДИТСЯ В РЕКАХ ПЕРУ

Я совсем было забыл сделать сообщение о рыбе, которую индейцы Перу добывают из пресных вод рек, которые текут [там] и которых, как можно заметить, много и они очень крупные; мы назовем из них четыре самых больших [реки] и не более, чтобы не вызвать неудовольствие у того, кто будет читать (oyere) их [перечисление]. Река, именуемая Рио Гранде, а по другому названию Мадалена, впадающая в море между Картахеной и Святой Мартой, имеет в устье, согласно картам мореплавания, восемь лиг; она зарождается в горных цепях и грядах Перу. Из-за ярости, с которой она бежит, она входит на десять или двенадцать лиг в глубь моря, разрезая его воды, необъятности которых не хватает, чтобы оказать сопротивление ярости реки. Река Орельяна, которую называют так, чтобы отличить от реки Мараньон, согласно тем же картам, имеет в устье пятьдесят четыре лиги, скорее больше, нежели меньше; и хотя некоторые авторы называют ширину устья в тридцать лиг, а другие — меньше, а другие — в сорок, а другие — в семьдесят, мне кажется правильным придерживаться мнения мореплавателей, ибо это не мнение, а [результат] опыта, потому что той республике, плавающей по водам морей, нужно опираться не на мнения, а иметь в своих руках правду, полученную достоверным путем (en limpio); те же, что дают устью семьдесят лиг, измеряют его наискосок, от одного мыса земли до другого, но они расположены неодинаково, потому что мыс левого берега реки намного больше уходит в море, чем мыс правого берега; и так измеряя от мыса до мыса, поскольку они расположены наискосок, действительно получается семьдесят лиг, как это утверждают некоторые; однако, если считать по правилам [551] прямоугольника, оно не имеет более пятидесяти четырех лиг, как это известно лоцманам. Первые родники, из которых зарождается та знаменитая река, находятся в округе, именуемом Кунти-суйу, между западом и югом [в направлении] от Коско, что моряки называют юго-западом; он [и] текут в одиннадцати лигах на запад от того города. Уже рядом с местом зарождения их нельзя переходить вброд, потому что они несут много воды и она очень быстра и течет стиснутая высочайшими горами, которые имеют [вдоль по склону] от подножья до самых вершин со снегами тринадцать, четырнадцать и пятнадцать лиг почти отвесной высоты. Это самая большая река в Перу; индейцы называют ее Апу-римак; это означает говорящий глава или капитан, ибо слово апу имеет оба [эти] значения, включающие в себя начальников в [делах] мира и на войне. Они дают ей и другое имя, чтобы еще больше превознести ее, каковым является Капак Майу: майу означает река; капак — это титул, который они давали своим королям; они дали его реке, чтобы заявить, что она была первой среди всех рек мира. Эти имена она сохраняет вплоть до границ Перу; сохраняет ли их она вплоть до впадения в море, или народы, живущие в горах, через которые она протекает, дают ей другое имя, я не знаю. В году тысяча пятьсот пятьдесят пятом из-за большого зимнего паводка в реку упал такой большой кусок горы, с таким количеством скал, камней и земли, что он пересек ее от одного берега до другого и перекрыл ее так, что три полных (naturales) дня [там] не просочилась даже капля воды, пока ее давление не превозмогло гору, которая свалилась на нее сверху. Проживавшие внизу по течению, видя, что столь многоводная река так внезапно высохла, решили, что настал конец света. Вода поднялась на четырнадцать лиг вверх по реке от запруды вплоть до моста, который находится на королевской дороге, идущей от Коско до Сиудад-де-лос-Рейес. Эта река Апу-римак течет с юга на север более чем пятьсот лиг, которые лежат от ее зарождения до самой экваториальной линии; там она поворачивает на восток и бежит почти прямо под линией экватора еще шестьсот пятьдесят лиг, пока не впадает в море; со всеми ее поворотами и разворотами это составляет более тысячи пятисот лиг, которые она протекает в восточном направлении, как об этом рассказал Франсиско де Орельяна, который был тем, кто [первым] проплыл по той реке вниз по течению, когда направился вместе с Гонсало Писарро на открытие [нового царства], которое получило название Канела, как мы расскажем об этом в должном месте; шестьсот пятьдесят лиг с запада на восток — без поворотов и разворотов реки — дает мореходная карта, ибо, хотя мореплаватели и не любят заниматься рисованием того, что находится внутри материка, а только море и его берега, они решили выйти за свои границы в случае с этой рекой, поскольку она является самой большой в мире, и чтобы показать, что не без причины она вливается в море через огромное устье в семьдесят лиг и превращает в пресное море более ста лиг по окружности [552] того залива, где останавливаются ее воды; таким образом, что согласуется с сообщением Орельяны (как об этом свидетельствует Гомара, глава восемьдесят шестая), и вместе с пятьюстами лигами, о которых мы говорили, она течет две тысячи лиг, включая повороты в одну и в Другую сторону, совершаемые ею; она впадает в море прямо под линией экватора. Ее называют Рекою Орельяны в честь этого кабальеро, проплывшего по ней в году тысяча пятьсот сорок третьем, однако те, кого звали Пинсоны, — уроженцы Севильи, открыли ее в году тысяча пятисотом. Имя, которое ей дали, — Река Амазонок, — возникло потому, что Орельяна и его люди видели, что женщины с тех берегов сражались с ними так же мужественно, как мужчины, — мы встречаем то же самое в некоторых частях нашей истории Флориды, — но не потому, что на той реке жили [настоящие] амазонки, [а] потому, что храбрость женщин заставила говорить, что они там были. У той реки имеется много островов, больших и маленьких; морской пролив поднимается по ней более чем на сто лиг; и на этом хватит о той знаменитой императрице - рек. Та река, которую называют Мараньон, впадает в море немногим более, чем семьюдесятью лигами южнее реки Орельяны; она на три градуса южнее; ее устье имеет в ширину более двадцати лиг; она берет начало из больших озер, которые находятся за Перу, что значит на востоке, а озера образуются из множества рек, которые стекают с великой гряды заснеженных горных цепей, расположенной в Перу. А поскольку эти две столь многоводные реки впадают в море так близко одна от другой, их воды соединяются, ибо море не может их разъединить, и от этого становится еще больше Мар Дульсе, а Река Орельяны приобретает еще большую славу, ибо [пресную воду] приписывают только ей; по причине этого слияния вод, как я подозреваю, Мараньон именуют Орельяной, приписывая ей имя, так же как и воды, а из двух рек делают одну. Остается сказать о реке, которую испанцы называют Рио-де-ла-Плата, а индейцы — Паравай. В другом месте мы говорили, как ей было присвоено кастильское имя и что означает имя индейское; ее первые воды зарождаются, как и у Мараньона, в невообразимых грядах заснеженной горной цепи, которая проходит через весь Перу по его длине; у нее огромнейшие паводки, которые затопляют поля и селения и вынуждают их жителей .по три месяца в году жить на плотах и в каноэ, привязанных к стволам деревьев, пока не спадут воды, потому что нет даже места, где можно было бы встать. Она впадает в море на тридцать пятом градусе, имея устье более чем в тридцать лиг [шириной], хотя у входа в море земля сужает ее, потому что в восьмидесяти лигах вверх по течению река имеет в ширину пятьдесят лиг. Таким образом, если соединить вместе пространство и ширину этих четырех рек, можно сказать, что при впадении в море они имеют ширину в сто тридцать лиг, что не может не быть отмечено как одно из величий, которыми обладает Перу. Так велики эти четыре реки; имеется множество [553] других рек, которые со всех сторон впадают в море на каждом шагу, как это можно увидеть на картах мореплавания, к которым я отсылаю [читателя], и если бы их соединили вместе, то получились бы другие, еще большие реки, чем названные.

Такое количество вод в той земле должно было бы свидетельствовать о наличии множества рыбы, однако там ее водится мало, по крайней мере в Перу, о котором я намерен сообщить все то, о чем говорю, а не о других частях [Нового Света]. Считается, что ее водится так мало из-за ярости, с которой бегут те реки, и из-за малого количества пойм, которые они создают. Сейчас же время узнать, что то малое, что в них водится, очень сильно отличается от рыб, которые водятся в реках Испании; кажется, что все они принадлежат к одному виду; вместо чешуи у нее кожица; голова широкая и плоская, как у жабы, а по этой причине у нее очень широкий рот. Она очень вкусная; ее едят вместе с кожицей, которая так тонка, что нет необходимости снимать ее: ее называют чальва, что означает рыба. В реки, которые на побережье Перу впадают в море, входит из моря очень мало рыбы, потому что самые крупные из них — средней величины и они очень стремительны, а зимой их не перейдешь вброд и они бегут с еще большей яростью.

В великом озере Тити-кака водится много рыбы, которая хотя и похожа по форме на рыбу из рек, однако именуется индейцами учи, чтобы отличать ее от другой. Она очень жирная, ибо для того, чтобы поджарить ее, нет необходимости в другом, кроме как ее собственном жире; в том озере водится также другая рыбешка, которую испанцы называют бога; индейское название я запамятовал; она очень маленькая и коварная, невкусная и еще хуже на вид, и, если я правильно помню, у нее есть чешуя; лучше назвать ее мальком (harrihuelas), настолько она ничтожная. И та и другая рыба водится в изобилии в том огромном озере, потому что там есть где разместиться и что поесть из отбросов, которые приносят пять многоводных рек, впадающих в него, помимо многих других меньших размеров, и множества ручьев. И этого достаточно о реках и рыбах, которые водятся в [реках] той земли.

Глава XXIII

ОБ ИЗУМРУДАХ, БИРЮЗЕ И ЖЕМЧУГАХ

Драгоценными камнями, которые имелись в Перу во времена королей инков, являлись изумруды, бирюза и много очень красивого горного хрусталя, хотя они и не умели обрабатывать его. Изумруды имелись в горах провинции, именуемой Манта, юрисдикция Пуэрто-Вьехо. Испанцы, сколько они ни старались, так и не смогли узнать, где именно водится этот минерал; и поэтому уже почти невозможно найти изумруды из той провинции, а они были лучшими во всей той империи. [554]

Из нового королевства их привезли в Испанию столько, что они уже оказались обесценены, и не без причины, потому что, помимо большого их количества (что во всем обычно приводит к пренебрежению), они не идут в сравнение по своим достоинствам с изумрудами Пуэрто-Вьехо. Изумруд совершенствуется в самом минерале, мало-помалу принимая зеленую окраску, которую он имеет потом, словно плод, который созревает на дереве. Вначале он белый и коричневатый — между бурым и зеленым; он начинает созревать или совершенствоваться с одной из своих четырех сторон — это должна быть сторона, смотрящая на восток, как происходит с плодом, с которым я его сравниваю, — и оттуда тот прекрасный цвет, который он имеет, распространяется по одной и по другой стороне, пока не охватывает его целиком. В том виде, в каком его извлекают из шахты, — совершенном или несовершенном, он и остается. Я видел в Коско среди многих других два изумруда, которые я видел на той земле, размером со средний орех — круглые во всем своем совершенстве, просверленные посредине. Один из них был в высшей степени совершенен со всех своих сторон. Другой обладал всем: одна четвертая часть была прекраснейшей, потому что обладала всем возможным совершенством; две другие четверти, [расположенные] по сторонам, не были столь совершенны, но они [как бы] набирали свою красоту и совершенство; они были несколько менее красивы, чем первая сторона; последняя же, находившаяся на противоположной стороне по отношению к первой, была некрасива, потому что имела слишком мало зеленого цвета, а другие стороны своей красотой делали ее еще менее красивой; она была похожа на кусок зеленого стекла, приклеенный к изумруду; по этой причине ее владелец решил срезать ту сторону, потому что она портила вид всех остальных, и так он и сделал, хотя позднее некоторые любознательные люди обвиняли его, говоря, что для доказательства и [в знак] свидетельства того, что изумруд вызревает со [всех] своих сторон в своей породе (mineral), он должен был сохранить ту драгоценность, которая имела огромное значение. Тогда мне, как ребенку, отдали отколотую часть, и сегодня она хранится у меня; она сохранилась, потому что не представляет ценности. Камень бирюзы — синий; у одних синева более красивая, чем у других; индейцы не ценили ее так высоко, как изумруды. Жемчугом в Перу не пользовались, хотя его знали, потому что инки (они всегда уделяли [внимание] и отдавали предпочтение больше здоровью вассалов, нежели увеличению того, что мы называем богатством, потому что они никогда не считали его таковым), видя труд и опасность, с которыми добывается из моря жемчуг, запретили его, и поэтому им не пользовались. Позже здесь его оказалось так много, и он стал такой обычной вещью, как об этом рассказывает отец Акоста, глава пятнадцатая из книги четвертой, что следует [дальше], взятое дословно: «Так как мы коснулись главного богатства, которое привозят из Индий, было бы несправедливо забыть [555] о жемчуге, который античные люди называют Маргарита; в первые [годы] их так ценили, что считали вещью, которая могла принадлежать только королевским особам. Сегодняшний день их стало столько, что даже негритята носят бусы из жемчуга», и т. д. В последней трети главы, рассказав до этого весьма примечательные вещи из древних историй, касающиеся знаменитых жемчужин, которые имелись в мире, его преподобие говорит: «Жемчужины добываются в различных частях Индий; самое большое их изобилие в Море Юга, близ Панамы, где расположены острова, которые по этой причине называют Жемчужными. Однако в наибольшем количестве и наилучшие достаются в Море Севера, вблизи реки, которую называют Ача; там я узнал, что это прибыльное дело создается непосильной ценой и трудом бедных ныряльщиков, которые опускаются в глубину на шесть, девять и даже двенадцать морских саженей, чтобы искать устрицы, которые обычно находятся в море на каменных скалах и рифах. Они отрывают их, и нагружаются ими, и всплывают, и бросают их в каноэ, где раскрывают и достают то сокровище, которое содержится внутри. Там, в глубине моря, вода холодная, а еще больший труд сдерживать дыхание, находясь иногда четверть часа и даже полчаса [под водой] в поисках своей добычи. Чтобы уметь сдерживать дыхание, бедных ныряльщиков заставляют есть мало и дают очень сухую пищу, а также они воздерживаются [от женщин]. Таким образом, алчность имеет своих воздерживающихся, хотя и не по своей воле; они добывают (сказать—они достают—было бы типографской опечаткой) жемчуг разными способами и просверливают в них дырочки для бус. Уже всюду они в избытке. В году восемьдесят седьмом я видел в памятной записке о том, что направлялось из Индий для короля, восемнадцать марок жемчуга и еще три ящика с ними; а для частных лиц — тысяча двести сорок марок жемчуга, а помимо этого, еще семь кошелей, которые следовало взвесить, что в другие времена считалось бы сказочным [богатством]». Досюда из отца Акосты, чем он и заканчивает ту главу. К тому, что его преподобие говорит, что раньше было бы сочтено сказочным, я добавлю две истории о жемчуге, которые пришли мне на память. Одна из них заключается в том, что примерно в году тысяча пятьсот шестьдесят четвертом, год раньше или год позже, для его величества привезли столько жемчуга, что его продали на торгах (contrataciin) в Севилье; они были насыпаны в кучку, словно семена. Пока глашатай еще до начала аукциона оповещал о них, один из королевских. чиновников сказал: «Тому, кто поднимет их до такой-то цены, будет дано шесть тысяч дукатов». Услышав обещанное, один процветающий торговец, хорошо разбиравшийся в товаре, потому что он занимался жемчугом, назвал [указанную] цену. И, хотя сумма была велика, его все же вытеснили с торгов, однако он удовлетворился заработком в шесть тысяч дукатов за одно только слово, произнесенное им; тот, кто их купил, был еще больше доволен, так как ожидал значительно [556] большую прибыль, потому что жемчуга было очень много, ибо по вознаграждению можно судить, как много его было. Другая история заключается в том,- что я был знаком в Испании с одним юношей из бедных людей, которые жили в нужде, ибо, хотя он и был хорошим золотых дел мастером, он не имел состояния и получал поденную плату; этот юноша находился в Мадриде в 1562 и 63 году; он квартировал в моем постоялом дворе, а так как он проигрывал в шахматы (он был ими страстно увлечен) то, что зарабатывал своим ремеслом, я его много раз бранил, пугая его тем, что из-за игры он окажется в страшной нищете; однажды он сказал мне: «Большей [нищеты], чем я пережил, не бывает, ибо в этот королевский двор я пришел пешком и только лишь с четырнадцатью мараведи». Этот столь бедный юноша в поисках спасения от нищеты решил ездить туда и обратно в Индии, занимаясь жемчугом, потому что кое-что понимал в нем; он с таким успехом совершал поездки и получал такую прибыль, что сумел накопить более тридцати тысяч дукатов; ко дню своего венчания (я также познакомился с его женой) он сшил ей длинную юбку из черного бархата с отделкой высотою в одну шестую из изысканных жемчужин, которая спускалась впереди и шла по всей опушке юбки, что выглядело великолепно и очень ново. Отделка была оценена более чем в четыре тысячи дукатов. Я рассказал это, чтобы было видно невероятное количество жемчуга, который привозили из Индий, помимо того, о котором мы рассказывали в нашей истории Флориды, книга третья, главы пятнадцатая и шестнадцатая, ибо он был найден во многих частях того великого королевства, особенно в богатом храме провинции, именовавшейся Кофачики; восемнадцать же марок жемчуга, о которых отец Акоста говорит, что их привезли его величеству (помимо трех других ящиков), были отобраны за свою изысканность, ибо в должное время в Индиях отбираются самые лучшие из жемчужин, которые отдаются в качестве пятой части его величеству, поскольку они остаются в его королевской палате, а оттуда их направляют для божественного культа, где их используют, как я видел, на мантии и юбке, [изготовленных] для образа нашей Гваделупской госпожи и на полной [костюмной] тройке с плащом, на ризе, алтарном украшении (frontalera), лобных украшениях и браслетах (almaticas), на тунике, эстоле (estola) и длинных фалдах белой одежды священников с обшлагами; все [это] вышито прекрасным крупным жемчугом, а мантия и юбка сплошь расшиты на манер шахматной доски; клетки, которые должны были быть белыми, покрывались жемчужинами таким образом, чтобы они становились выпуклыми квадратами, похожими на кучки жемчуга; клетки, которые должны были быть черными, делались из рубинов и изумрудов в золотой эмалевой оправе, одна клетка из одного, а другая из другого [камня]; все было так великолепно выполнено, словно мастера своего дела хотели показать, для кого они трудились, а католический король — на что он тратил то сокровище, которое действительно [557] было огромным, и если бы он не был императором Индий, то не смог бы создать столь великолепное, грандиозное и величественное произведение.

Чтобы увидеть великое богатство этого монарха, следовало бы прочесть ту четвертую и все остальные книги отца Акосты, из которых можно узнать о таких и столь великих драгоценностях, как те, что были найдены в Новом Свете. Не уходя от темы, мы расскажем об одной из них, которую я видел в Севилье в 1579 году; то была жемчужина, которую привез из Панамы кабальеро, именовавший себя доном Диего де Темесом, предназначавший ее для короля дона Филиппа Второго. Жемчужина была размером, видом и формой с добрую мускатную грущу; шея ее была вытянута в сторону черенка, как это имеет место у мускатной или обычной груши; в нижней ее части также имелось небольшое углубление. Круглая часть, самая широкая, была примерно с яйцо крупных голубей. Из Индий ее привезли, оценив в двенадцать тысяч песо, что составляет четырнадцать тысяч четыреста дукатов. Миланец Джокомо де Тресо, известный мастер и ювелир католического величества, сказал, что она стоит четырнадцать тысяч, и тридцать тысяч, и пятьдесят тысяч, и сто тысяч дукатов, и что ей [вообще] не было цены, потому что она была единственной в мире, и поэтому ее назвали Необыкновенная (Peregrina). В Севилье на нее ходили смотреть как на чудо. Один итальянский кабальеро, [находившийся] тогда в том городе, покупал отборные жемчужины, самые большие, какие только он находил, для одного знаменитого итальянского сеньора. У него был большой подбор жемчужин, [однако], положенные рядом с Необыкновенной, они по сравнению с нею выглядели речными камушками. Люди, разбиравшиеся в жемчуге и драгоценных камнях, говорили, что она имела преимущество в двадцать четыре карата перед любой из найденных до этого [жемчужин] ; я не знаю, как велся этот счет, чтобы суметь объяснить его. Ее достал один негритенок во время ловли, который, как утверждал его хозяин, не стоил и ста реалов; а раковина была такой маленькой, что ее, как мелочь, собирались выбросить в море, ибо она сама по себе ничего [значительного] не обещала. Рабу за его удачный нырок дали свободу. Его хозяину за эту драгоценность оказали милость в виде жезла старшего судебного исполнителя [города] Панамы. Жемчуг не обрабатывается, потому что он не переносит прикосновений [инструментом];

его только обрамляют в золото; им пользуются таким, каким вынимают из раковин; одни очень круглые, другие не очень; другие продолговатые, а другие с вмятинами, ибо у них одна половина круглая, а другая половина ровная. Другие бывают в форме мускатной груши, и эти ценятся больше всего, потому что они очень редкие. Когда один торговец имеет одну из этих грушевидных или круглую [жемчужину], большую и хорошую, и он обнаруживает у другого точно такую же, он стремится купить ее любым путем, потому что в паре, будучи во всем одинаковыми, каждая из них удваивает цену другой; ибо, если любая из них, когда была [558] одна, стоила сто дукатов, в паре каждая из них стоит двести, а обе вместе четыреста, потому что они могут быть использованы как серьги; для них они как раз и ценятся выше всего. Они не допускают обработку, потому что их природа такова, что они, как луковицы, сделаны словно бы из слоев или из шелухи, а не из цельного куска. Со временем жемчужина стареет, как и любая другая подверженная порче вещь, и она теряет тот ясный и красивый цвет, которым она обладала в своей молодости, и становится коричневатой и дымчатой. Тогда с нее снимают верхний листок и открывают второй [слой] с тем же самым цветом, который она имела прежде; но это причиняет огромный вред драгоценности, потому что с нее снимается по крайней мере одна треть ее величины; те из них, которые называют чистыми, поскольку их изысканность чрезвычайно высока, составляют исключение из этого общего правила.

Глава XXIV

О ЗОЛОТЕ И СЕРЕБРЕ

Обилие золота и серебра, добываемого в Перу, может прекрасно засвидетельствовать Испания, потому что более двадцати пяти лет, не считая предшествующие годы, каждый год в нее привозят двенадцать—тринадцать миллионов золотом и серебром, помимо других вещей, не входящих в этот счет; каждый миллион образуется ста тысячами дукатов, взятых десять раз. Золото добывается во всем Перу; в одних провинциях оно изобилует больше, в других меньше, однако в целом оно имеется во всем королевстве. Оно находится на поверхности земли, и в реках, и ручьях, куда его приносят потоки дождевой воды; там его берут, промывая землю или песок, как золотых дел мастера промывают здесь грязь из своих мастерских, которая является их мусором. То, что добывается таким путем, испанцы называют золотым песком, потому что он похож на металлические опилки; попадаются некоторые крупные зернышки (granos) — двух, трех и более песо, я видел зерна более чем в двадцать песо; их называют зерна (pepitas); некоторые из них гладкие, как зерна дыни или тыквы; другие круглые, другие продолговатые, как яйцо. Все золото Перу содержит от восемнадцати до двадцати законных карат, более или менее. Только то [золото], которое добывается в шахтах Кальа-вайа, является чистейшим — почти двадцать четыре карата, и даже бывает более чистым, как мне говорили некоторые золотых дел мастера в Испании. В году тысяча пятьсот пятьдесят шестом в щели одной шахты — из тех, что в Калъа-вайа, — был обнаружен камень из тех, что образуются вместе с металлом, размером с человеческую голову, с характерным цветом внутренностей [забитого] скота и даже его структура была на них похожа, потому что весь он был продырявлен маленькими [559] и большими отверстиями, пересекавшими его от одного до другого конца. В них повсюду выглядывали частички золота, словно на него сверху вылили расплавленное золото; одни кусочки торчали из камня, другие не выделялись из него, другие находились в углублениях. Те, кто разбирался в шахтах, говорили, что если бы его не извлекли оттуда, где он находился, камень со временем превратился бы в [чистое] золото. В Коско испанцы смотрели на него, как на чудо; индейцы называли его вака, что, как мы говорили в другом месте, среди многих других значений этого слова, обозначало восхитительная вещь, достойная восхищения своей красотой, [хотя] оно также означает отвратительная вещь своей безобразностью; я смотрел на него вместе и одними и с другими. Владелец камня, человек богатый, решил поехать в Испанию и взять его таким, каким он был, чтобы преподнести королю дону Филиппу Второму, ибо [эта] драгоценность по причине своей необычности должна была очень высоко цениться. От тех, кто плыл в армаде, в которой плыл и он, я узнал в Испании, что [его] корабль погиб со многими другими богатствами, которые он вез.

Серебро добывается с большим трудом, нежели золото, и его обогащение и очистка стоят дороже. Во многих частях Перу находились и находятся шахты [по добыче] серебра, но нигде нет таких, как в Потокси, которые были открыты в году тысяча пятьсот сорок пятом — четырнадцать лет после того, как испанцы вошли в ту землю. Холм, в котором они прорыты, называется Потокси, ибо так называется то место; я не знаю, что означает это на местном языке той провинции, так как на всеобщем языке Перу оно ничего не означает. Он расположен на равнине и своей формой похож на голову сахара; у самого подножья его окружность равна лиге, а высотою он более чем в четверть лиги; вершина у него круглая; он красиво выглядит, так как стоит в одиночестве; его украсила природа ради того, чтобы он стал знаменитым в мире, каким он является сегодня. Иногда по утрам его вершина пробуждается вся в снегу, потому что то место холодное. Тогда это место входило в репартимьенто Гонсало Писарро, а затем оно принадлежало Педро де Инохоса; как это случилось, мы расскажем дальше, если будет дозволено углубиться и поведать о тайных делах, случающихся на войне, и не стать при этом предметом ненависти, ибо историки, испытывая к ней страх, не говорят о многих вещах. Отец Акоста, книга четвертая, подробно пишет о золоте, и серебре, и о ртути, которые в той империи были найдены, помимо того, что там со временем обнаруживается каждый день, и о том, как обогащали и плавили металл индейцы до того, как испанцы нашли [и применили] ртуть; что же касается всего остального, то я отсылаю к той истории всякого, кто хотел бы познакомиться с этим более подробно; там он найдет очень любопытные вещи, особенно о ртути. Следует знать, что шахты холма Потокси были открыты некоторыми индейцами, слугами испанцев, которых на их языке называют йанакуна, что в полном своем [560] значении обозначает человек, имеющий обязанности исполнять службу слуги; они тайно, по-дружески и в доброй компании несколько дней пользовались первой жилой, найденной ими; однако, поскольку она представляла такое огромное богатство, а ее разработка оказалась трудной, они не смогли или не захотели скрыть ее от своих хозяев, и так они открыли им ее и зарегистрировали первую жилу, благодаря которой были открыты все остальные. Среди испанцев, оказавшихся причастными к тому доброму событию, находился один, которого звали Гонсало Берналь, позже ставший управляющим Педро де Инохоса; вскоре после регистрации [заявки], разговаривая однажды в присутствии Диего Сентено (известный рыцарь) и многих других знатных людей, он сказал:

«Шахты обещают такое богатство, что через несколько лет после начала их разработки железо будет стоить дороже, чем серебро». Я видел, как это предсказание сбылось в годах тысяча пятьсот пятьдесят четвертом и пятьдесят пятом, ибо во время войны Франсиско Эрнандеса Хирона одна лошадиная подкова стоила пять песо, что составляет шесть дукатов, а для мула — четыре песо; два гвоздя для подков — один томин, что составляет пятьдесят шесть мараведи; я видел, как покупали пару ботинок на шнурках за тридцать шесть дукатов; одну десть бумаги за четыре дуката; вара тонкого кармина из Валенсии за шестьдесят дукатов;

и также было с изысканными платками Сеговии, и с шелками, и холстом, и другими товарами из Испании. Причиной этой дороговизны была та война, потому что в течение двух лет, пока она продолжалась, армады, которые доставляют товары из Испании, не приходили в Перу. Ее вызвало также большое количество серебра, которое давали шахты, ибо за три и четыре года до названного нами [времени] корзина травы, которую называют кука, стала стоить тридцать шесть дукатов, а фанега пшеницы—двадцать четыре и двадцать пять дукатов; столько же стоил маис, и также было с одеждой, и обувью, и вином, ибо вначале, до того, как [вино] появилось в изобилии, кувшин продавался за двести и более дукатов. И хотя земля была так богата и так изобиловала золотом, и серебром, и драгоценными камнями, как об этом известно всему миру, ее уроженцы — самые бедные и нищие люди во вселенной.

Глава XXV

О РТУТИ, И КАК ВЫПЛАВЛЯЛИ МЕТАЛЛ ДО ЕЕ [ПРИМЕНЕНИЯ]

Как мы говорили в другом месте, короли инки знали о ртути и восхищались ее подвижностью и движением, однако они не знали, что можно из нее или с ее помощью делать, ибо они не нашли ей полезного применения в своих службах; скорее, они почувствовали, что она причиняет вред жизни тех, кто ее добывал и занимался ею, ибо они видели, [561] что она вызывала у них дрожь и потерю сознания. По этой причине, будучи королями, которые столько заботились о здоровье своих вассалов, что соответствовало [их] титулу любящий бедняков, они запретили законом добывать ее и вспоминать о ней; и индейцы выполняли это столь усердно, что даже имя ее было стерто в их памяти и исчезло из языка, ибо у них нет [слова], обозначающего ртуть, если они не придумали его после того, как испанцы открыли ее в 1566 году, потому что они как люди, не имеющие письма, очень быстро забывали любое слово, которым не пользовались; однако инки пользовались и разрешили пользоваться вассалам красной краской, изысканнейшей выше всяких похвал, которая имеется в ртутном минерале в виде порошка [и] которую индейцы называют ичма, ибо слово лъимай, которое приводит отец Акоста, относится к другой пурпурной краске, менее тонкой, добываемой из другого минерала, поскольку в той земле они имеются всех цветов. А так как индейцы, будучи поклонниками красоты краски ичма (ибо действительно ее можно страстно полюбить), сами себе отменили приказ о ее добыче; инки, опасавшиеся вреда, который им могло причинить пребывание в тех пещерах, запретили пользоваться ею простым людям, а только лишь женщинам королевской крови, ибо мужчины [инки] не красились ею, как я это видел сам; а женщины, которые пользовались ею, были молодыми и красивыми, а не пожилыми, ибо то было украшение для молодых людей, а не для взрослых, но даже девушки не красили себе щеки, как здесь [кладут] румяна, а только от кончиков глаз до виска с помощью палочки [клали краску], как кладут сурьму; линия, которую они проводили, была шириной с пшеничную соломинку, и она им шла; пальи не пользовались другими украшениями, кроме ичмы в порошке, как было рассказано; но и это делалось не каждый день, а изредка по причине их праздников. Они содержали свои лица в чистоте, и то же самое имело место со всеми женщинами из простого народа. Правда и то, что те из них, которые чванились своей красотой и великолепной кожей лица, чтобы не утратить их, накладывали на лицо белое молочко, которое приготавливали, я не знаю из чего, вместо косметики и оставляли его на лице в течение девяти дней, по истечении которых оно отходило и отклеивалось от лица, и его можно было снять целиком, как кожицу, а кожа лица становилась лучше. Они экономно, как мы рассказывали, расходовали краску ичма, столь высоко ценимую индейцами, чтобы избавить вассалов от ее добычи. Инки и вообще все индейцы [мужчины] никогда не красили и не размалевывали лица на войне или во время праздников, как говорит один автор, а только лишь некоторые народы, которые считали себя самыми свирепыми, а были самыми тупыми. Остается рассказать, как они плавили серебряную руду (metal) до того, как была найдена ртуть. Было так, что недалеко от холма Потокчи находится маленький холм, точно такой же формы, как и большой; индейцы называют его Вайна Потокчи, [562] что означает Потопчи Юноша, чтобы отличить его от большого; большой же холм, когда был найден маленький, назвали Хатун Потокси, или Потокчи, что одно и то же, объявив, что то были отец и сын. Серебряная руда добывалась в большом холме, как говорилось выше; сначала они встретились с большими трудностями в ее плавке, потому что [металл] не тек, а сгорал и пожирался дымом; и индейцы не знали причину [этого], хотя для других металлов они находили способы [плавки]. Однако, поскольку нужда или алчность являются столь великими учителями, особенно в том, что касается золота и серебра, они так старались, отыскивая и испытывая [разные] средства, что одно из них дало результат: в маленьком холме они нашли низкопробную руду, которая почти или вся целиком состояла из свинца; она в смеси с серебряной рудой давала плавку, по причине чего ее назвали суручек, что означает заставляющая течь (deslicar). Они смешивали эти руды по своему усмотрению — к стольким-то фунтам серебряной руды подмешивалось столько-то унций свинцовой руды, более или менее, согласно тому, как их день ото дня учили опыт и труд; ибо не вся серебряная руда одного и того же качества; одни руды содержат больше серебра, чем другие, хотя они из одной и той же жилы, потому что в одни дни они получали больше металла, чем в другие, и в другие — меньше, и соответственно качеству и обогащенности руды они добавляли суручек. Разбавляя так руду, потом плавили ее в небольших переносных печах, похожих на жаровни из глины; они плавили без мехов и без поддува через медные трубочки, как мы рассказывали в другом месте о плавке серебра и золота, чтобы [затем] обработать их; потому что, несмотря на то что индейцы много раз пытались плавить этим [методом], металл не тек и они не смогли понять причину этого; поэтому они стали плавить на открытом ветре. Однако было необходимо разогревать ветер, как и руду, потому что, если ветер был очень сильным, он быстро расходовал уголь и остужал руду, а если он был слабым, то у него не хватало силы, чтобы начать плавку. Поэтому ночью они поднимались на холмы и пригорки и ставили [печи] на высоких или низких склонах, в зависимости от того, как дул ветер, был ли он сильным или слабым, чтобы согреть его в более или менее укрытом от холода месте. Вид этих восьми, десяти, двенадцати, пятнадцати тысяч горящих печурок на тех холмах и вершинах представлял собою красивое зрелище. В них они делали свою первую плавку; после этого в своих домах они плавили второй и третий раз с помощью медных трубочек, чтобы очистить серебро и выплавить свинец; потому что, не найдя тех способов, которыми владеют испанцы, умеющие с помощью крепкого раствора азотной кислоты и других средств отделять золото от серебра и от меди, и серебро от меди и от свинца, они очищали его многократными плавками. Рассказанным способом индейцы плавили серебро в Потокси до того, как была найдена [563] ртуть; все еще [сегодня] кое-что из этого сохранилось у них, хотя и не в таком количестве и не в таком множестве, как в прошлом.

Господа шахт, видя, что из-за этого способа плавки с помощью естественного ветра их богатство растекается по многим рукам и им пользуются многие другие, решили исправить положение; чтобы только самим владеть металлом, они перевели его добычу на поденную оплату, а плавку стали производить сами, а не индейцы, потому что до того времени серебро добывали индейцы на условиях отдачи такого-то количества серебра за каждый добытый кинтал руды господам шахт. По причине этой жадности они построили очень большие воздуходувные меха, которые могли бы дуть на печурки издалека, словно естественный ветер. Однако, не получив желаемых результатов от этого устройства, они построили машины и колеса с крыльями, наподобие тех, которые делаются для ветряных мельниц; их должны были тянуть лошади. Однако и из этого не вышло какого-нибудь толка; по причине чего, не испытывая больше доверия к своим изобретениям, они оставили все так, как это было придумано индейцами; и так прошло двадцать два года, пока в 1567 году не была найдена ртуть благодаря изобретательности и проницательности португальца Энрике Гарсес, который открыл ее в провинции Банка, которой, я не знаю почему, дали прозвище Вилька, что означает огромность и величие, разве что для того, чтобы сказать об изобилии ртути, добываемой там, ибо, не считая потерь, там добывается каждый год восемь тысяч кинталов для его величества, что составляет тридцать две тысячи арроб. И хотя было обнаружено такое изобилие руды, ее не использовали для добычи серебра, потому что в течение тех четырех лет не нашлось человека, который мог бы показать, как это делается, пока в 1571 году не прибыл в Перу один испанец, называвший себя Педро Фернандесом де Веласко, который побывал в Мексике и видел, как добывается серебро с помощью ртути, о чем подробно и любопытно рассказывает отец учитель Акоста, к которому я снова рекомендую обратиться тем, кто хочет увидеть и услышать о делах интересных и достойных быть узнанными.

Конец восьмой книги

Текст воспроизведен по изданию: Гарсиласо де ла Вега. История государства инков. Л. Наука. 1974

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.