Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЯН СТРЕЙС

ТРЕТЬЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава I

Повод и случай к третьему путешествию Я. Я. Стрейса. Нанимается парусным мастером в Москву. Начальники и офицеры, которые едут вместе с ним. Опасное и трудное отплытие. Выход в море. Прибытие в Ригу. Описание города. Отбытие из Риги. Обычаи, домоводство и привычки лифляндцев, их жалкое состояние, ибо они по большей части язычники. Странный и диковинный обычай клясться. Прибытие в Вольмар, его описание. Трудное путешествие по Лифляндии.

Возвратившись во второй раз с божьей помощью и милостью после стольких тяжких бедствий домой, я спустя полгода женился и поселился в Дюргердаме, где снова принялся за старое ремесло — парусное дело. Тем временем, отдавшись своим занятиям, я нажил детей, что наводило меня на мысль поискать счастья за пределами моего отечества. Однако к тому не оказывалось случая, вследствие чего я совсем выбросил это из головы и около десяти лет провел дома с женой и детьми.

Но в 1668 г. страсть к путешествиям вновь охватила меня с необычайной силой. Я услышал, что в Амстердаме уполномоченный великого князя Московского 54 набирает людей для его царского величества в плавание по Каспийскому морю до Персии, с тем чтобы лучше и удобней направить доходную торговлю его собственных кораблей и людей, ибо в противном случае товары идут сухим путем, через персов, татар и иных чужеземцев, переходя из [142] рук в руки не без большого убытка и опасностей. Обещанное жалованье я нашел подходящим, так что наконец отправился в Амстердам, где после долгого торга с Давидом Бутлером (David Butler) 55, нанимавшим людей с тем, чтобы потом их доставить в Москву, сошелся с ним и нанялся старшим парусным мастером, для того чтобы по прибытии в Московию снарядить парусами судно, построенное там; для окончания его отбыло туда около года назад уже шесть мастеров 56. Я получал ежемесячно 57 гульденов, куда были зачтены и 15 гульденов на довольствие. Простой народ получал 50 гульденов, куда также входили деньги на довольствие.

Нашим начальником был Давид Бутлер из Амстердама.

Ламберт Якобс. Гельт (Lambert Jacobsz. Helt), шкипер, из Стрика.

Виллем Барентс Клоппер (Willem Barentsz Klopper), бывший старший штурман, плотник, шкипер, также из Стрика.

Дирк Питерс (Dirk Pietersz), младший плотник, из Стрика.

Ян Альбертс (Jan Albertsz), младший штурман.

Питер Бартельс (Pieter Bartelsz), старший боцман.

Корнелис де-Фриз (Cornelis de Wries), канонир.

Виллем Виллемс (Willem Willemsz), блочный мастер.

Вигерд Поппес (Wiggert Poppes).

Мейндерт Мейндертс (Meyndert Meyndertsz).

Антони Мюнстер (Anthony Muenster), шлифовальщик алмазов.

Все — жители Амстердама.

Корнелис Сарис Брак (Cornelis Sarisz Вrаk), из Фена.

Эльс Питерс (Els Pitersz), из Дюргердама.

Якоб Траппен (Jacob Trappen), Шак (Schab), хирург, — оба немцы.

Якоб Толк (Jacob Tolk) и Питер Арентс (Pieter Arentsz), из Схефенинга.

Ян Фассели (Jan Fassely), слуга Давида Бутлера.

Шкипер, старший и младший плотник, а также Антони Мюнстер, Якоб Траппен и Тольк, как уже сказано, уехали год тому назад в Москву. Мы же 15 человек отплыли 2 сентября из Амстердама в Ригу на корабле “Авраамово жертвоприношение”, снабженные всем необходимым. На другой день мы прибыли в Энкгейзен, чтобы взять 25 ласт сельдей, с чем мы справились в четыре дня и доставили груз во Фли, где ждали попутного ветра в течение восьми дней и в то же время прощались с женами и детьми на пять [143] лет. Мы вышли при благоприятной погоде и попутном ветре вместе с 50 другими кораблями. Когда мы были еще в Тесселе, поднялся такой сильный ветер, что нам пришлось лавировать. Между тем корабль из Шеллинга неожиданно наскочил на нас с такой силой, что мы едва не утонули. Однако все обошлось довольно благополучно, мы отделались царапиной. Если бы он врезался в бок, то конечно пустил бы нас ко дну. Наш парус оказался разорванным, а оберблинд-мачта корабля из Шеллинга сломанной. Оба судна после столкновения пришли в такое состояние, что зашли в гавань Шеллинг для починки.

20-го мы были снова готовы к отплытию и вышли в море с попутным ветром, который сопровождал нас до самой Риги. Но когда мы вышли из пролива, ветер подул с такой силой, что разорвал наш большой морской парус, что не имело большого значения, а я еще хорошо заработал на починке.

Первого октября мы бросили якорь в Болдераа (Boldera), гавани или реке Риги, где нас посетили таможенные чиновники, которые обнаружили подлежащие пошлине товары, взяли их с корабля и увезли на берег. Но наш шкипер хорошей взяткой уладил дело, оправдался тем, что это произошло нечаянно, так что они остались довольны. На другой день мы вышли под парусом из Больдераа и были вынуждены бросить якорь на полпути из-за полного штиля.

3-го мы все сошли на берег. Мы отправились со своим имуществом в Ригу — большой, хорошо обстроенный город Литовского княжества. Он расположен на открытом ровном месте; с юго-западной стороны протекает большая река Двина (Duna). Рига окружена отличными валами, рвом и больверком, плотно населена, снабжена множеством припасов и ведет оживленную торговлю по ввозу и вывозу летом с Германией, Голландией и другими лежащими за морем странами, а зимой с Москвой на телегах и на санях. К тому же здесь много крупного и мелкого скота, разнообразной дичи, рыбы и лука, так что можно дешево поесть. Жители говорят большей частью на немецком, шведском, курляндском и лифляндском языках. Город был раньше подвластен польскому королю, по 16 сентября 1621 г. он был занят после продолжительной и тяжелой осады шведским королем Густавом Адольфом 57 — и до сих пор подчинен шведскому королевскому дому. [144]

10-го мы все вместе выехали через песочные ворота из Риги в Псков, погрузив свое имущество на тридцать подвод. В тот день мы доехали до Неймюлена, где заночевали. В этой деревне для переправы лошадей и телег служит большой понтонный мост.

11-го мы отправились в путь и в дороге сломали два колеса у подвод, которые были починены возчиками, так что в тот же вечер заехали в трактир, где и заночевали. На следующий день ехали мы кустарниками и пришли к большому болоту, через него был переброшен мост, на переход которого потребовалось более получаса. Мы проезжали мимо небольших деревень, жители которых были очень бедны. Одежда женщин состоят из куска ткани или тряпки, едва прикрывающей их наготу; волосы у них подстрижены ниже ушей и висят, как у бродячего народа, которого мы называем цыгане. Их домики, или лучше хижины, самые плохие, какие только можно представить, в них нет никакой утвари, кроме грязных горшков и сковородок, которые, как дом и сами люди, так запущены и неопрятны, что я предпочел поститься и провести ночь под открытым небом, нежели есть и спать с ними. Они удивительно стойко переносят всякие лишения, жару и холод, голод и жажду. У них почти нет постелей, и они спят на голой земле. Пища у них грубая и скверная, состоящая из гречневого хлеба, кислой капусты и несоленых огурцов, что усугубляет жалкое положение этих людей, живущих все время в нужде и горести благодаря отвратительной жестокости своих господ, которые обращаются с ними хуже; чем турки и варвары со своими рабами. Невидимому этим народом так и должно управлять, ибо если с ним обращаться мягко, без принуждения, не давая ему правил и законов, то могут возникнуть непорядки и раздоры. Это — очень неуклюжий и суеверный народ, склонный к колдовству и черной магии, чем они так неловко и глупо занимаются, как наши дети, пугающие друг друга букой. Я не видел у них ни школ, ни воспитания, поэтому растут они в большом невежестве, и у них меньше разума и знаний, чем у дикарей. И несмотря на то, что некоторые из них считают себя христианами, они едва ли больше знают о религии, чем обезьяна, которую выучили исполнять обряды и церемонии. Однако здесь и там, как мне передавал в Риге один лифляндский дворянин, кое-кто из них, хотя и редко, с большим трудом продвигается несколько дальше. Большинство — неразумные язычники и предаются идолопоклонству под [145] деревьями, вырытыми с корнем, с отрубленными верхушками. Эти стволы украшают они лентами, я не знаю какими только тряпками, потом пляшут вокруг и ползают и бормочут что-то все время, чего я не мог понять. В конце концов богослужение кончается необузданным обжорством. Эти крестьяне постоянно клянутся и призывают проклятия на свою голову, но не придают большого значения своим клятвам и нарушают их, едва успев произнести последнее слово. У них в обычае странная клятва: они кладут дерн или дерево на голову, берут в руки палку, клянутся поступить так-то и так и сдержать слово, а не сдержат, так пусть они и их скот сгорят 58. У них очень много поверий, от чего они едва ли отойдут, и, когда думают их переубедить, они говорят, что соблюдают некоторые церемонии ради чести и выгоды, но тотчас же забывают их и бросают на ветер. Это впрочем народ не злой и обходительный, но невежественный, не сведующий настолько, что они едва ли знают, что существуют страны помимо Лифляндии.

Мы ехали два дня лесом и много раз с большим трудом переходили через неровные деревянные мосты, а дорога шла все время трясиной, так что лошадям стоило больших усилий вытаскивать порожние повозки.

14-го, подъезжая к Вольмару (Wolmer или Wolmar), мы встретили крестьян на лошадях и телегах, отправляющихся со своим скарбом на торг, который должен был состояться на другой день. Один из наших, которому путешествие не совсем понравилось, попытался удрать, затесавшись в обоз к крестьянам, но капитан заметил это и помешал ему выполнить такое намерение. Вольмар небольшой, но хорошо укрепленный город, окруженный толстой стеной и глубоким рвом, в котором однако круглый год не бывает воды. Там около сорока домов, и, несмотря на то, что городок не велик, в нем довольно много пищи благодаря базарам, которые бывают два раза в неделю. Раньше Вольмар был более значительным городом, но теперь разрушен и опустошен в результате нападений московитов и поляков. Он лежит приблизительно в 18 милях от Риги.

15-го на рассвете мы снова двинулись в путь и проезжали по широко раскинувшимся полям и маленьким деревням. Во многих местностях крестьяне сожгли лес, чтобы засеять землю.

Затем мы снова попали в непроходимые леса, куда не [146] проникало солнце; дорога шла по сплошному болоту и грязи. К вечеру мы доехали до почтовой станции, где можно было хорошо поесть и переночевать, что удавалось нам почти каждый вечер, так как через каждые пять-шесть часов езды были постоялые дворы. Но 17-го, подъезжая к деревне Печоры (Pitsiora), мы не нашли ночлега, и нам пришлось устроиться как попало в открытом поле. Мы добрались до ближайшего леса, нарубили три добрых вязанки дров, сложили и зажгли, чтобы избавиться от мух и холода, ибо никак нельзя было уснуть из-за насекомых, которые водятся здесь в несчетном количестве.

Глава II

Прибытие в Печоры. Напуган медведем. Прибытие в Псков. Диковинная история о голодном медведе. Бедро великана. Развлечения страны московитов. Прибытие в Новгород. Старые права и почести этого города. Завоеван московитами и снова отходит к шведам. Отъезд из Новгорода. Нападение русских разбойников. Прибытие в Коломну. Обилие волков. Жестокий мороз.

Октября 20-го мы пересекли границу Московии в деревне Печоры (Pitsiora), там хорошее пастбище и держат много коров, вследствие чего мы получили там много молока и масла, а также яиц и сала, яблок, груш и других плодов. Эта деревня богаче многих городов этого края. Здесь можно купить сукно, шелк и другие товары, и кроме того в ней много ремесленников.

Жители спрашивали нас, не торгуем ли мы жемчугом, либо драгоценностями, либо каким-нибудь товаром.

21-го ехали мы большим дремучим лесом, в котором росло много черники, более вкусной, чем в Нидерландах. Я хотел набрать ягод, забравшись в кусты, увидел, как вблизи от меня вскочил большой медведь, который по-видимому здесь спал. Это неожиданное появление так испугало меня, что я упал наземь, но медведь испугался не меньше меня и убежал в кусты, а я охотнее смотрел на него сзади, чем видел его спереди. Это первый и единственный медведь, которого я видел в Лифляндии, хотя крестьяне говорили, что они и их скот часто несут потерн от этих ужасных зверей. В тот же вечер мы прибыли в город Псков и остановились на немецком дворе. [147]

22-го расплатились мы с нашими возницами, которые уехали обратно в Ригу. Псков (Pletskov) — большой город, добрых два часа в окружности. Он окружен частью каменными, а частью деревянными стенами. Дома сложены из больших бревен и балок без всякой красоты и великолепия. Но издали город благодаря множеству церквей и башен имеет привлекательный вид; внутри же это не что иное, как жалкое гнездо, которое нельзя сравнить даже с самым незначительным городом Нидерландов. Здесь больше любят деревянные, нежели каменные дома, жизнь в последних будто бы нехороша для здоровья. Поэтому даже знатные господа живут в деревянных домах. Там я разговаривал с одним гамбуржцем, которому рассказал приведенную выше историю с медведем, на что тот отвечал: “Ваше счастье, что вы ушли невредимым: медведи здесь так дики и свирепы, что таскают лошадей, скот и людей, а когда голодны, то вырывают мертвецов из могил”. Кроме того он рассказал мне замечательную историю. Я не могу удержаться, чтобы не привести ее. Это было в 1656 г. Неподалеку отсюда голодный медведь забрался ночью в дом и унес с постели матери грудного младенца. Ребенок исчез бесследно и полагали, что медведь им полакомился. Однажды вечером крестьяне заметили медведя, вышедшего на охоту, и стали стрелять по нему; пуля пробила ему насквозь голову, так что он не мог уже подняться. Крестьяне увидели, что это самка с наполненным молоком сосцами; стали искать на другой день в лесу медвежат, рассчитывая, что они, потеряв свою мать, выдадут себя сами по их привычке хрюканьем и ревом. Так рассуждали они, но ничего не заметили, пока не дошли до гор, где к большому удивлению услышали плач ребенка, которого, идя на голос, нашли толстым, жирным и здоровым, лежащим в берлоге, и взяли его с собой. Ребенок, которого я сам видел, до сих пор еще живет в Пскове, где воспитывает его сестра матери.

Помимо этой чудесной истории видел я в пригороде Пскова бедро необычайной величины, в пять футов длины. Бедро принадлежало одному великану, и крестьяне выкопали его вместе с сундуком из-под корней сожженных деревьев; оно находилось в каменном ящике. Это можно увидеть за один стейвер.

26-го стало холодно, начались морозы и пошел снег, однако мы поторопились с отъездом в Москву, но нам пришлось замешкаться и дождаться подвод его императорского величества. Подводная (Poddewodde) — царская грамота, по которой московиты [148] должны снабжать нас в том месте, куда мы прибыли, лошадьми, санями, повозками и квартирой; 29-го ехали мы по равнине, верхом и санями, в Новгород. Это путешествие было веселее и приятнее, чем через Лифляндию, потому что тогда мы должны были ехать дремучими лесами и болотами, а теперь проезжали хорошими пастбищами, нивами, конопляными и льняными полями.

31-го мы прибыли к большому озеру 59 близ Новгорода. Здесь сошли мы с саней и переправились на челнах, выдолбленных из целых древесных стволов, которые они называют Knoos. Они бывают двух родов: в больших перевезли нашу кладь, в меньших переезжали мы по пять или шесть человек сразу. Озеро весьма широкое, но не глубже пяти-шести футов. Вечером мы прибыли в пригород. Здесь я выучил первую фразу на языке московитов: как называется этот город? или — эта деревня? И я так легко усваивал язык, что за короткое время знал его настолько, что мог объясняться.

Новгород (Novogorod) значит по-московски новый город. Novo — латинское слово, Gorod — московское. Пригород почти также велик, как и сам город, который, судя по разрушенным стенам, в прошлом был сильным и значительным. Прежде имел своего князя и правительство, не подвластное ни царю, ни Швеции, ни Польше, чеканил свою монету, а также владел всем тем, что полагалось законному князю и господину. Честь и слава этого города были так велики, что в соседних краях возникала поговорка: кто устоит перед богом и Новгородом? 60 Он был в старину весьма богатым и достоуважаемым городом и складом всевозможных товаров для купцов, но после того как Иван Васильевич (Ivan Vasilowits), великий князь московский, завоевал его в 1477 г., город лишился своего управления, а также привилегий, независимости и прав. С тех пор упала и торговля, но не заглохла, ибо в настоящее время в нем собираются купцы, преимущественно из Гамбурга, Любека, Швеции и Дании, которые прибывают по реке Нарве (Nerva) до самого Новгорода. Торговля идет зерном, ячменем, льняным и свекловичным семенем, мехами, коноплей, льном, в особенности юфтью, которую в изобилии изготовляют на месте из шкур. Там очень много скота, и съестные припасы продаются за бесценок, в особенности рыба: лососина или осетр, щука, чебак, карп, линь и всевозможная белая рыба. Новгород окружен деревянными стенами и башнями, с металлическими [149] пушками; на одном конце города стоит каменный дом (замок) архиепископа, окруженный высокой оградой, где живет он с другими благородными господами. Многочисленные церкви и колокольни, легкие, но прочные, украшают город. Что касается домов, то они строятся плохо. От замка архиепископа идешь по большому мосту, с которого тиран Иван Васильевич велел сбросить тысячу человек в реку. Далее великолепный монастырь св. Антония (S. Anthonis), святого, которого московиты усердно чтут и стремятся убедить всех, что он спустился на мельничном жернове из Рима по Тибру в Волгу и далее до самого Новгорода; здесь он повстречался с рыбаками, с которыми заключил условие на некоторую сумму денег, что ему будет принадлежать все, вытянутое ими в первую тоню. Рыбаки вытащили сетями сундук, в котором были вещи из церкви св. Антония, деньги в книги. После того как это случилось, велел он выстроить маленькую часовню, где умер и был погребен, и по сей день еще можно видеть его тело, от которого совершались и еще совершаются чудеса. Но московиты никого не допускают к нему, кроме своих единоверцев. Насколько рассказ о жернове и прочем правдоподобен 61, пусть решит читатель. В память его московиты воздвигли великолепный монастырь. В 1611 г. город был взят шведским дворянином Якобом де-Лагарди 62, но в 1613 г. после мира перешел к князю московскому.

8 ноября, после того как мы хорошо отдохнули в Новгороде и внимательно его осмотрели, мы продолжали путешествие на лошадях и санях и прибыли после обеда в деревню Бронницы (Bruynitz), где заночевали и утром переменили лошадей. В этот день снег растаял на солнце, и мы снова пересели в повозки, которые нам тотчас предоставили; ночью погрузились и на рассвете продолжали свое путешествие. Вечером приехали в деревню Медная (Мiednа); дорога была скверной и трудной, так что изнурила наших лошадей.

10-го проезжали мы по болотистой местности, от одной настилки из бревен до другой; наши повозки часто ломались и быстро чинились московскими крестьянами. Во время поездки мы видели много белок и лисиц; завидев человека, они исчезали. Вечером мы приехали в деревню Ям Крестцы (Gan Кrezzа), где получили хорошую еду и питье и нам дали свежих лошадей. [150]

11-го наш путь шел через густой лес, где навстречу попались нам московиты верхом на лошадях. Они спросили нас, какого мы племени. На что мы отвечали: “Немцы, состоящие на службе императорского величества, везем кладь в Московию”. Они нас оглядели и уехали. Мы решили, что эти всадники, не зная о царской службе, напали бы на нас и ограбили, что часто случается с проезжающими по этой местности. Вечером мы счастливо добрались до деревни Яжелбицы (Jasel-Bitza), где заночевали, так как пошел сильный снег.

12-го получили мы свежих кляч, которые везли вас в санях по густому лесу, и вечером прибыли в деревню Ям Зимогорье (Gamzymnagora).

13-го мы сменили наших коней и ехали мелколесьем, а потом по обеим сторонам дороги раскинулись поля и луга, насколько хватал глаз. На пути попадались крестьянские домики. Вечером приехали мы в красивую деревню, которая называлась Коломна (Colomna), c такими богатыми и зажиточными жителями, каких мы еще не видали во все время путешествия. Наш пристав 63 (Pristaaf), который говорил хорошо по-немецки, обстоятельно отвечал мне на все мои многочисленные вопросы: таким образом пополнялись мои знания. Он был очень учтивый и любезный человек.

14-го мы отправились дальше дремучим лесом, в котором видели очень много волков, играющих друг с другом. Мы старались подстрелить их, но они убегали, почуяв, что с нами огнестрельное оружие. Наш пристав сказал, что они различают людей, имеющих при себе оружие и не имеющих его, тогда они свирепы и нападают на лошадей и людей. Они прячутся в небольших кустарниках, откуда выбегают, почуяв добычу. Начался сильный мороз, мы сходили с саней и бежали за ними, чтобы согреться.

16 ноября мы выехали рано утром и доехали до деревни Вязьмы (Waizna), и оттуда до станции Ям Валдайка (Gam-Woldoka). Здесь мы пробыли несколько дней, так как все кругом замерзло. Я и мой соотечественник Эльс Питерс надели коньки и стали кататься, вследствие чего сбежался народ, стар и млад, с их священником из деревни, посмотреть на чудесное зрелище, какого они еще никогда не видывали. [151]

Глава III

Стычка с московитами. Восемь голландских купцов, убитых в лесу московитами. Приезд в Тверь. Встреча с московскими разбойниками. Продолжение пути. Стрейс катается на коньках к сильному удивлению московитов. Получение денег из Москвы. Снова в пути. Въезд в город. Хороший прием. Травля диких зверей. Борьба медведей и волков. Сговор и свадьба двух спутников. Смерть царицы. Ее погребение.

Двадцать второго, после того как мы хорошо отдохнули и позабавились на коньках перец крестьянами, нам подали лошадей, и мы продолжали наше путешествие лесом, где видели много белок, перепрыгивающих с ветки на ветку, как птицы. Там же было много куропаток и тетеревов, которых можно было купить за бесценок у крестьян. Вечером мы прибыли в деревню Выдропуск (Wuidra Pusck), где и остановились, но не нашли в ней ни удобств, ни удовольствия, так как это было самое бедное и убогое место на нашем пути. Там же один из наших отнял у московита топор за то, что тот украл у него фунт табаку; беднягу здорово побили, что пришлось не по душе нашему капитану Бутлеру, который полагал, что раздоры с московитами нежелательны. Они скоро это позабыли и домогались получить табак и водку, так что ни жестокое наказание, ни бдительная стража не могли помешать им при случае воровать.

23-го выехали мы еще до рассвета и ехали по густому хвойному лесу. Здесь увидали мы несколько могил, где, как нам сказали, похоронены восемь голландских купцов, убитых разбойниками. За лесом пошли луга и поля, а вдоль дороги стояли крестьянские дома. Вечером приехали мы в маленький город Торжок (Torsiok). Он весьма населен и красив, оттого что в нем свыше тридцати церквей и часовен. Здесь мы сошли с саней, выгрузили их и перенесли вещи в лодки, в которых поехали вниз по реке в Троицко-Медное (Troezka Miedna), где закупили свежей рыбы, яиц и масла. Поздно вечером мы приехали в город Тверь, где протекает большая река Волга, впадающая в Каспийское море. Тверь немного больше Торжка. Город расположен на холмике, на правом берегу реки Тверцы (Tweer), по которой он и назван. Здесь протекает большая река Волга, оба потока сливаются вместе с ужасным шумом. Мы остановились на постоялом дворе за городом; а город сам не велик, в нем всего 50 домов, обнесен он деревянными [152] стенами и башнями, снабженными четырьмя медными пушками. Здесь мы опять погрузили наши вещи на сани и въехали в лес. Как только мы немного отъехали, нам повстречались два московита, которые с большой наглостью подошли вплотную и намеревались затеять ссору. Чтобы предотвратить это, мы посторонились; но они не отступили, говоря: “Мы у себя дома, вы — чужеземцы и становитесь нам поперек пути” и т. д. Мы ответили, что состоим на службе его царского величества, что дорога одна как для нас, так и для них, что мы даем им свободный проезд и хотим того же. Но они не были согласны и опять приблизились к нам так, что мы прогнали их палками, чтобы освободить себе путь. Невзирая на это, они подошли к нам так близко, что капитан храбро отразил их своей испанской тростью, отчего они отпрянули назад и сразу же подбежали с топорами. Еще немного, и мы бы открыли стрельбу, но отказались от этого, потому что против этого был наш начальник, и мы натравили на них нашу большую собаку, которая не отстала, пока не вцепилась в одного из них, сбила с ног и порвала в клочья его платье и нет сомнения разорвала бы его самого, ежели бы мы не оттащили собаку силой. Когда его товарищ увидел это, то пустился бежать во все лопатки, а собака, оставив первого, бросилась вслед за ним с такой быстротой, что скоро схватилась с ним. Московит хотел отделаться от собаки топором, но она предупредила его, вцепилась в него и, дав ему попробовать остроту собачьих зубов, вернулась к нам. Освободившись от негодяев, мы отправились дальше и прибыли к ночи в деревню Городню (Gorodna).

24-го переправились мы через две реки у деревни Завидово (Sawidowa) и вечером приехали в деревню Спас-Заулок (Saulka Spaz), где и остановились. Нам нужны были свежие лошади, и мы были ошеломлены столкновением с московитами, которые в словесной перебранке поносили нас такими гнусными и позорными словами, что мне стыдно приводить их здесь. Наконец после долгих споров мы получили лошадей и сани и продолжали наше путешествие. 25-го ехали целый день по равнине и к вечеру прибыли в большую деревню Клин (Klien). Здесь оказалось, что деньги наши растаяли, и так как с нами еще был десятидневный запас мяса, сыра и масла, капитан счел нужным остановиться здесь, пока не будут получены деньги из Москвы, за которыми на следующий день 26 ноября была послана почта. На этой остановке я и Эльс Питерс снова катались на коньках. Московиты [153] были удивлены и высказывали вслух свои суждения: “Не крутит ли вас дьявол с такой быстротой, и почему вы стоите, не падая, на таком тонком железе?”. Но наконец некоторые отважились испытать это удовольствие и так немилосердно расшибались, падая через голову, что мы были уверены, что они переломали себе руки и ноги. Лед был ровным и крепким, но тонким из-за быстрого течения, так что наш бедный Эльс провалился, когда мы отбежали немного дальше. Я хотел ему помочь, но лед провалился и подо мною, и я тоже начал барахтаться. Я, правда, спасся сам и довольно ловко выбрался из проруби, так как хорошо плаваю, но мой товарищ то выплывал, то нырял и начал тонуть; увидев, что он долго не выдержит, я снова прыгнул в воду, чтобы его спасти, и мы наконец вышли из беды. После забавы мы приняли холодную ванну, и вода с нас текла ручьями, когда мы спешили на постоялый двор.

4 декабря прибыли долгожданные деньги из Москвы со слугой господина Сведена, двоюродного брата капитала Бутлера, с известием, что этот господин находится при смерти. Это ошеломило нашего капитана, решившего тотчас же отправиться с почтою в Москву, что он и сделал в тот же день, приказав нам следовать за ним, как только установится хорошая погода. Тем временем выпал сильный снег, и мы были вынуждены остаться до 19-го в Спае-Заулке. Днем прояснилось, и мы, погрузив свои вещи в сани, тронулись в путь. Дорогой мы переправились через две реки, на что ушло много времени, потому что плоты, на которых мы переезжали, были весьма малы; на них не помещалось сразу более четырех саней или повозок с лошадьми. Поздно вечером мы прибыли в деревню Черкизово (Serkisowo), где и заночевали. Тем временем наступил такой мороз, что мы не могли сидеть в санях и часто сходили, чтобы согреться бегом.

11-го ехали мы кустарниками, и из можжевельников выбегали красивые лисицы. Мы проезжали деревню Никола Деревянный (Nicolo Direveno) 64. Отсюда при хорошей погоде видна была Москва, куда мы сильно стремились. Мы торопились с ездой, тем более, что становилось все холодней. Наконец вечером мы въехали в пригород, где остановились на ночь. Здесь нас ждало известие от Якова Траппена, который тоже работал по корабельной части, что господин фан-Сведен умер и что корабль почти достроен.

12 декабря рано утром въехали мы в Москву, ради которой [154] так намерзлись. Нам отвели квартиру неподалеку от дома господина фан-Сведена. Нашей хозяйке гости не понравились, и она отправилась к разным господам с покорнейшей просьбой перевести нас в другое место; но ее так приветливо встретили, что она вернулась с окровавленной головой, посиневшая от побоев. Придя домой, она упала на колени перед доской, на которой был нарисован св. Николай, усердно молилась и пролила много слез, которые текли по ее щекам. Покончив с молитвой, она встала и ждала помощи своего святого; но ей пришлось запастись терпением на две недели, в течение которых мы поддерживали тепло в горнице. Насколько недовольна была жена, настолько радовался муж, когда мы изредка угощали его водкой. Добрая женщина была достойна сожаления, ибо ей все время приходилось топить печь и готовить, не получая ни гроша за труды и хлопоты.

27-го было приказано, чтобы мы все во главе с капитаном Бутлером перешли в квартиру покойного господина фан-Сведена. Тут нашли мы больше удобств, чем в нашем первом жилище, ибо нам предоставили большую комнату, которая топилась днем и ночью, что было весьма кстати при здешних больших и жестоких морозах. Мы достали много сухих дров, которые могли жечь даром. Мы пробыли здесь около трех недель, и каждый кормился, смотря по карману.

Наконец мы получили приказ спешно выехать к месту судостроения, чему мы весьма обрадовались, потому что нам хотелось поехать в Астрахань и продолжить наш путь через Каспийское море в Персию, ибо в Москве мы занимались только тем, что проедали деньги.

19 января 1669 г. мы отвезли все добро на судно и поехали в деревню на расстоянии полумили от Москвы 65.

Там жила сестра его царского величества в огромном дворце, выстроенном из одного только дерева, однако весьма красиво и на чужеземный лад. При дворце было обширное место для боя зверей, и нам посчастливилось увидеть травлю медведей и волков, на которую приехали в санях его величество и высшее дворянство. Место это было огорожено большими бревнами, так что зрителям, которых было несчетное множество, удобнее было наблюдать стоя. Перед травлей мы увидели около двухсот волков и медведей рядом с огромной сворой собак. Диких зверей привозили в прочных клетках на санях. Его величество и знать стояли на галерее дворца, чтобы следить за зрелищем. По знаку [155] выпустили нескольких волков и медведей, на них бросились собаки, и началась свалка; одни падали мертвыми, другие ранеными. Среди зверей находились московиты, направляли их и отводили тех, кто долго грызся, обратно в клетку. И свирепые звери, только что ужасно бесновавшиеся, позволяли вести себя, как ягнята.

23 февраля состоялась свадьба нашего товарища Корнелиса Саарсхен Брака (Cornelis Saarshen Brak) из Фена, который повенчался в немецкой церкви в слободе (Slabode) 66 со служанкой господина фан-Сведена, по имени Мария Янс (Maria Jansz), дочерью татарских родителей, которая вместе со своей родней приняла христианскую веру и крестилась в голландской церкви; и все они так хорошо говорили на нижненемецком языке, как будто бы родились немцами. Невеста долгое время жила у одного проповедника, читала святое писание и знала наизусть все псалмы. Она была сиротой и должна была найти кого-нибудь, кто бы заменил ей мать во время венчания в свадьбы, кого почитала бы, как крестную мать. Я был посаженным отцом жениха. После того как их повенчали по голландскому обряду, мы, отец и мать, устроили пир, как велит местный обычай, и веселились три дня подряд с друзьями невесты и моряками. Наш рулевой играл на скрипке, под которую танцевали по-польски и по-московски. Через неделю повенчался еще один из наших товарищей, Яков Траппен с Елизаветой Питерс (Elizabeth Pieters) из Любека, служанкой доктора медицины, проживающего в Москве. Это совершилось в лютеранской церкви, и на этой свадьбе мы не так веселились, как на предыдущей. Обе женщины последовали за нами в Астрахань.

13 марта ее сиятельство императрица московская почила в бозе, что повергло в великую печаль его царское величество и великих князей. Она умерла от родов молодой княжны. Здесь не пришлось дожидаться похорон так долго, как это принято во Франции, Испании, Италии и других королевствах при смерти высочайших лиц; ее похоронили на другой день с большой пышностью и великолепием; вдоль дороги от дворца до кладбища стояли рядами солдаты, но никто из них не провожал тело. Множество богатых горожан шли по двое в глубоком молчании. Тело лежало в гробу под балдахином из дорогого шелка, гроб несли восемь человек. За гробом шли дворяне, каждый с большим мешком денег, отказанных ее величеством на смертном одре бедным. За [156] ними следовали его величество и его сын, наследник престола, весьма опечаленные и бледные. Их вели под руку бояре. Оба были в шубах из черно-бурой лисицы, мех которой считается самый пенным в этой стране, и без всяких украшении. Шли бояре, князья, важнейшие дворяне и посланники различных государств и правительств со своей свитой, и каждый был одет по обычаю своей страны. Похоронную процессию замыкали богатые горожане и немецкие купцы. Ее похоронили в женском монастыре близ Фроловских (Frolofsky) ворот 67. Она была богобоязненной царицей, преисполненной христианских добродетелей, и славилась добрыми делами, а также была очень плодовитая и оставила его величеству и стране большое потомство.

Глава IV

Положение города Москвы. Различные части города. Китай-городпервый город. Обилие церквей и монастырей. Высокие колокольни. Необычайное послушание московского дворянина. Чудесный большой колокол. Церковь Иерусалимская. Царь-город второй город. Скородом — третий город. Стрелецкая слобода — четвертый город. Число домов в Москве. Большой пожар в городе. На какой широте расположена Москва. Сильные морозы. Местная болезнь. Плодородие Московии. Избыток скота и диких зверей, птиц и рыбы. Отличительное плодородие отдаленных местностей.

Тем временем мы против нашей воли задержались в Москве, чем я воспользовался для того, чтобы осмотреть город в его положение и рассказать об этом по своему разумению читателю.

Москва — столица Московии, государства великого царя московского, владения которого простираются не только по Европе, но и в Азии, закапчиваются на севере Белым морем (Petzorka), на юге Каспийским морем; омывающим земли крымских, ногайских и казанских татар; на востоке простираются до большой реки Оби (Оbу), самоедов (Samojeden) и других татарских земель; на западе — граничат с Польшей, Лифляндией я Швецией.

Город Москва получил свое имя от реки Москвы (Moscua) и лежит под 50° 37' северной широты. Город велик и достигает 9 часов в окружности. Раньше до того, как он был взят и опустошен [157] татарами, город был в два раза больше. Множество церквей и колоколен делает Москву весьма красивой. Город делится на четыре части, а именно Китай-город (Kitaygorod), или средний город, Царь-город (Zaargorod), или государев город, Скородом (Skorodom) и Стрелецкая слобода (Strelitza Slowoda). Китай-город назван первым, хотя он лежит посреди других, окруженный каменной стеной, которую называют красной стеной (Crasna Stenna). С южной стороны протекает река Москва, с северной Неглинка (Neglina), которая впадает в Москва-реку за дворцом великого государя. Большую часть Китай-города, которую москвичи называют Кремль (Crimgorod), занимает дворец с теремами и церквами, и, помимо стен с бойницами и равелинами, его защищают множество медных пушек и лучшие солдаты. Среди этих зданий в самой красивой церкви висит серебряная люстра, которая несколько лет назад была прислана в подарок его величеству посланником генеральных штатов. Кроме того там есть также большая и прекрасная церковь св. Михаила (S. Michel), в которой погребены тела умерших царей, цариц и царских детей. Потом церковь Троицы (Troitsis Maria) и св. Николая (S. Nicolaas). Это самые большие, а всего их в Китай-городе насчитывается 56. В Кремле два красивых монастыря: для юношей и девиц. Первый я скорее назвал бы школой для благородных, нежели монастырем, потому что там почти пет других детей, кроме детей бояр и знатных людей, которых отдают туда, чтобы они не попали в дурное общество, а научились бы хорошим нравам. Достигнув шестнадцати лет, они могут покинуть монастырь, но девицам это не разрешается; они на всю жизнь должны остаться монахинями. Посредине двора стоит высокая колокольня, названная москвичами Иваном Великим (Ivan Velike), большая, покрытая позолоченной медью. Па эту высокую колокольню (как я слышал от некоторых благородных людей) взошел однажды царь Борис Годунов (Boris Gudenow) с посланником шаха персидского, чтобы посмотреть на город и окрестности. Между тем заговорили они о послушании и почете, которым пользуются оба величества не только со стороны простого народа, но и знати. На это царь сказал: “Мои подданные верны мне до самой смерти; ежели бы я приказал кому-нибудь броситься с этой колокольни, он бы не колебался ни на мгновение”. Он повелел позвать одного знатного боярина, который тотчас же явился. Царь спросил, не сослужит ли тот ему службу в его честь. [158] Боярин трижды поклонился в пояс и сказал: “Да, государь, даже если это мне будет стоить жизни”. Царь сказал: “Бросься же с колокольни”. Боярин едва услышал это, тотчас же, не раздумывая, бросился вниз, хотя его величество намеревался лишь испытать боярина и вовремя удержать его. Похоронили его с царским великолепием, а сироты, ради великого послушания покойного, были награждены почестями и службами.

Недалеко от Ивана Великого стоит другая колокольня с весьма толстыми балками, где висит чрезвычайно большой колокол, весом в 394 000 фунтов; один язык весит 10 000 фунтов. Колокол в 23 фута ширины, толщина стенок 2 фута и, чтобы звонить с него, нужно по 50 человек с каждой стороны. В него звонят редко, по большим праздникам и при въезде иностранных послов, и звон так оглушителен, что дрожит земля 68.

За дворцом, вблизи от него, находятся палаты знатнейших бояр, среди которых самый красивый и великолепный дом принадлежит патриарху. Вне Китай-города, перед дворцом, стоит богато и искусно построенная церковь, каких я не видел в своих путешествиях, и говорят, что она создана по образцу Иерусалимского храма, по имени которого и название 69. Около этой церкви большой рынок с множеством лавок, различным купечеством и всевозможными товарами. Каждый товар продается в отдельном ряду так, чтобы люди одного ремесла и продавцы снеди были рядом друг с другом 70. В этой части города живут самые богатые купцы, князья и знатные люди, большей частью в каменных домах, чтобы вернее уберечь свою торговлю и товары от пожаров.

Вторая часть города. Царь-город, окружает Китай-город в виде полумесяца толстым валом, который называется у москвичей Белой стеной (Biela Stenna). По Царь-городу протекает река Неглинная. В этой части города стоит литейный дом его величества, где отливают колокола и пушки. Здесь же находятся конюшни его величества, рынки, на которых продают волов и прочий скот, а также мясные лавки, или ряды, где помимо того, что продается у нас на родине, торгуют и конским мясом. Кроме того зерно, мука и прочие съестные припасы здесь в изобилии.

Третья часть называется Скородомом 71. Он охватывает Царь-город с восточной, западной и северной стороны. Здесь находится рынок, где по дешевой цене можно купить большой или [159] маленький дом, состоящий из бревен, которые легко складываются и разбираются. И несмотря на то, что два или три раза в неделю возникают пожары, погорельцы не терпят большой нужды и убытков, разве только если в доме были сложены товары, так как домашняя утварь московитов проста и стоит недорого. Ежели у кого дом сгорит дотла, тот может сразу же купить новый. На пожарах из предосторожности поспешно разбирают соседние дома и переносят их на новые места.

Четвертая и последняя часть называется Стрелецкой слободой 72, расположена за Москвой-рекой к югу, в сторону Татарии. Эта часть города укреплена не только деревянными, но и земляными больверками. Здесь живут царские солдаты, или стрельцы (Strelitzen), отсюда и название места.

В названных четырех частях и пригородах (как говорят многие московиты в другие достойные доверия лица) примерно 95 000 домов, кроме царского дворца и всего к нему относящегося; сюда входят 1 700 церквей и монастырей, где совершается служба 73.

Среди такого множества домов весьма мало домов каменных. По большей части, как я уже сообщил выше, дома московитов деревянные е большими кафельными печами, и часто по причине их великой неосторожности накаляются до того, что весь дом и двор попадают в печь. Примерно за шесть недель до нашего прибытия прошло сильное опустошение, когда тридцать или сорок тысяч домов были охвачены пламенем и сгорели дотла, что причинило невероятные убытки московитам, а еще более немцам 74. Огонь распространялся е такой быстротой и был столь ужасен, что, несмотря на то, что снесли многие дома, он перебрасывался на дальние постройки; потушить и пресечь пожар было весьма трудно. Его величество приложил все усилия, чтобы потушить пожар, разослав во все части города наряды стрельцов. При недостатке воды на московских улицах они разбирали в первую очередь ближайшие дома, чтобы пожар не мог распространиться. Улицы в городе широкие, но не мощеные, как и во всей стране, вследствие чего после сильных дождей нельзя было бы перейти улицу, если бы московиты не настелили местами балок и не перебросили мосты через канавы. То же самое летом и в оттепель; такая илистая и скользкая дорога, что тонешь по колено в грязи; поэтому все мужчины и женщины вынуждены ходить в сапогах. [160]

Воздух этого края, особенно в северных областях, с трудом переносится чужеземцами, оттого что зимой весьма холодно, а летом зачастую весьма жарко. Морозы здесь так жестоки, что даже местные жители страдают от них при переездах, хотя они и укрывают нос и уши в меха. В Москве часто можно встретить человека без носа и ушей, это случается оттого, что они входят в жаркую комнату с трескучего мороза. Можно предупредить такое несчастье, растирая снегом отмороженные части тела, пока они не согреются, и после того теплая комната безопасна. Мороз не редко так свиреп и жесток, что в земле появляются большие трещины 75. Летом, напротив, земля горит от зноя, а над болотами подымаются зловонные испарения, вследствие чего в воздухе появляется множество мух и комаров, от которых трудно уберечь лицо. Однако ничего не слышно о чуме, а распространена другая повальная болезнь, называемая московитами горячкой, когда человек испытывает мучительную боль в голове и внутренностях и умирает через несколько дней. Прежде это бедствие было еще страшнее, так как московиты не прибегали к докторам и медикам и оставались без всякой помощи, тогда как теперь они пользуются врачами и помогают природе.

Почва Московии тучна и плодородна, гораздо более чем в Лифляндии, так что граница, разделяющая эти страны, весьма заметна. Пшеницу, рожь, ячмень и овес сеют около Иванова дня; в беспрестанной жаре все так быстро созревает, что в общем семь-восемь недель уходит на то, чтобы посеять и собрать жатву. Здесь много гороху, бобов, огурцов, тыквы, огромных и вкусных дынь, вес которых доходит иногда до сорока фунтов. Много вишен, слив, различных яблок, груши других плодов. Между прочим есть один чудесный сорт яблок, прозрачный, с тонкой кожицей, так что видишь семечки, весьма вкусных, только они немного водянисты. В Московии произрастает также много льна и конопли, которыми она снабжает почти всю Европу; собирают много воску и меду, набранного пчелами в дремучих лесах и кустарниках, что приносит большой доход московитам. Прежде мало обращали внимания на розы и благоуханные цветы 76, но теперь разводят сады не только при дворце царя, но также вельмож и дворян, и их сады так хорошо снабжены, что в Москве можно найти почти все произрастающие в Европе растения, кроме винограда. Вино ввозят из Голландии, Англии и других стран в таком количестве, что они считают ненужным [161] разводить виноградники 77. Металлов там нет никаких, кроме железа.

Московия богата травой, мелким рогатым скотом и всевозможными зверями, кроме оленей. Соболей, куниц, лисиц и других там так много, что их хватит на весь мир. Кроме того много хищников, прожорливых волков, страшных медведей, которые бросаются на людей и скот на дороге и пожирают их, а зимой, когда из-за снега трудно добывать пищу, они подкалываются под дома и хлева и уносят скот и людей. Несчетные множества птиц — жаворонков и зябликов, которых местами так много, как комаров, их не едят, не ловят и не замечают; их истребляют и уничтожают соколы, коршуны, ястребы, ягнятники и другие хищные птицы. В реках, прудах и озерах изобилие рыб, которые здесь весьма дешевы. Из всего сказанного ясно, что московское государство способно обеспечить и прокормить своих жителей. Одна область плодороднее и лучше другой. Земля Владимирская (Wolodimir) очень плодородна; осьмина ржи дает сам-двадцать или двадцать пять. Однако рязанская земля (Rhesan) плодороднее; там из каждого зернышка вырастает по крайней мере два колоса, а то три и более. В Рязани плоды лучше, чем в других областях Московии, в рязанских лесах водятся самые лучшие бобры. Сибирское царство изобилует лесами, а близ Брянска (Branquin) такой лее, где еще не ступала нога человека, в нем много горностаев в соболей. Из Вольска (Volske), Смоленска (Smolensbo) и Белоозера (Beleoser) вывозят много драгоценных мехов и пушных товаров. В Устюге (Ustioga) мало хлеба, но много скота и рыбы. Двина (Dvino) пустынна и неплодородна, однако изобилует рыбой и пушниной. В озерном крае много белых медведей, которые входят в воду в подолгу сидят в ней. В Ростове (Rostof) много соли. В Вятке (Viatque) плохо родится хлеб, зато много рыбы, воску, меду и диких зверей. Печорская область (Petzora) покрыта горами, иногда столь высокими, что в десять дней нельзя добраться до вершины. Там мало ржи и хлеба, но на прекрасных пастбищах разводят невероятно много скота. Что касается Астрахани и татарских земель, подчиненных царю, я расскажу о них в своем путешествии по этим краям. [162]

Глава V

Внешность, образ жизни и особенности московитов. Обычная пища и напитки. Всеобщее потребление водка. Страсть к ней. Лживые доносы. Сварливость московитов. Их одежда. Женщины московитов мажут лица. Их свадьбы. Диковинные церемонии при венчании. Строгое поведение замужних женщин.

Истинные русские или московиты (о татарах, живущих в этой стране, речь будет вестись особо) коренасты, толсты и жирны телом, с особенно нескладными головами, руками и ногами. Простой народ крепок по природе, переносит всякие невзгоды, редко спит па мягкой постели, иногда на соломе, а чаще всего на деревянных скамьях. Зимой все — отец, мать, дети, работник, служанка — перебираются в общую комнату, приготовленную для этого, и спят там вповалку. У них мало утвари, и она состоит из грязных горшков, мисок, деревянных плошек, кувшинов, оловянных чарок для водки и кубков, которые почта никогда не бывают чистыми. Они совсем не стараются украсить свои стены, как это делают голландцы; у них висит только одна или несколько картин, писаных красками, чаще всего св. Николай. Они рабы по природе и рождены для рабства 78, они весьма редко работают добровольно и без принуждения; их всегда понуждают к тому побоями. Они так привыкли к своему рабству, что, получив свободу после смерти своего господина или по доброте его, снова продают себя в рабство 79. Тот, кто хочет заставить их работать, вынужден, сколько бы в оси ни было доброты и сострадания, прибегать к кулакам и палкам. Их скверно кормят, что способствует распространению воровства. Также часто происходят убийства, и каждый, кто боится потерпеть убыток или потерять что-либо, должен быть настороже. Несмотря на суровые наказания за небольшие кражи, холопы торговцев табаком и водкой не удерживаются от них.

Это все, что можно сказать о простом народе, по зажиточные люди ведут более спокойную жизнь, хозяйство и стол держат лучше, особенно когда принимают гостей, ибо последние приносят больше прибыли, чем убытка, и всякий знает, сколько ему подобает принести с собой почти так же, как на вестфальских свадьбах. Они мелочны, бережливы в еде, потому что держат много крепостных и до пятидесяти-шестидесяти лошадей, которых нужно прокормить. В Москве холопы получают весьма мало [163] на харчи, но еще меньше в деревне, где им дают столь малую плату, что господа вынуждены смотреть сквозь пальцы на их воровство и плутни 80.

Московиты некрасивы и не нежны, и пища их весьма простая: крупа, горох, кислая капуста, соленая рыба и ко всему прочему грубый ржаной хлеб. Приправой ко всякому блюду служит лук и чеснок, чем от них воняет за версту, что с непривычки совершенно невыносимо, но они варят из этого вкусный и превосходный суп. Они едят много рыбы и большей частью соленой, от нее на рынках стоит такой странный запах. Осетрину подают к столу у зажиточных людей почти каждый день. Знатные господа и дворяне едят помногу жареного мяса и еще больше супов и похлебок, хотя бы то был только рыбный отвар с хлебом, который годен лишь на то, чтобы его вылить наземь, а они едят его с толченым чесноком. Как только они перепьются и это скажется на следующий день, приготовляют себе для освежения кушанье, называемое похмельем (Pochmelie) 81; холодное, тонко нарезанное мясо, политое квасом. Это обычный напиток, приготовляемый на следующий лад: брага, огурцы, пивной уксус, чеснок с перцем; употребляется он ими, как наш холодный суп. Распространенный в простом народе напиток, особый сорт скверного пива, также называется у них квасом и приготовляется из воды, ячменя, овса и пшеничной муки, у одних гуще, у других жиже; более зажиточные пьют пиво, которое варится в кадках и чанах с раскаленными камнями, очень крепкий в хмельней напиток. Они также приготовляют мед с гвоздикой, корицей, перцем, кардамоном и другими пряностями, этот напиток опьяняет подобно вину, а если хотят кого-нибудь споить, то примешивают к питью водку, что случается у них нередко. Они называют водку вином и считают ее самым почетным напитком; ее пьют без разбора мужчины и женщины, духовные и светские, дворяне, горожане и крестьяне, до и после еды, целый день, как у нас вино; в нее добавляют перцу и считают это лекарством. Простой народ так падок на водку, что даже в сильные морозы пропивает, если нет денег, верхнюю одежду и шапку и более того: сапоги, чулки и рубаху и выходит из кабака или трактира, в чем мать родила 82. Мужчины и женщины (главным образом из простонародья) проявляют большую страсть к водке, напиваясь дома и в корчмах до такой степени, что многие женщины оставляют в залог свое платье, теряют стыд и честь и открыто, как неразумные твари, предаются разврату; [164] такая безнравственность и распущенность в прежние времена не считалась постыдной, а только потешной забавой. Но теперь, воща его величество, по настоянию патриарха, сократил число небольших и тайных питейных домов и запретил открывать их под страхом смертной казни, стало немного лучше 83: остались только, с разрешения его величества, открытые питейные дома с подачею пива, меда, вина и курением табака. Московиты страстные курильщики табака, который, хотя в 1634 г. и вышло строжайшее запрещение, курят тайно.

Московиты, как уже сказано, неловки и неуклюжи с виду, но обнаруживают великую смекалку в торговых делах 84. Они исключительные обманщики и предатели, жены часто доносят на своих мужей его величеству, если те держат их в большой строгости и подчинении, обвиняя их в плутовстве, чтобы развестись с ними, вследствие чего мужья печальным образом попадают в ссылку, в Сибирь. Чтобы сократить доносы, в нынешнем году издали указ, по которому каждый, кто обвиняет кого-нибудь в тяжелом преступлении без приличествующих доказательств, должен быть подвергнут пыткам. Если обвинитель в силах их вынести, то обвиняемый считается виновным, если же нет, то ему присуждают за его слабость и ложь то же самое, что полагалось обвиняемому.

Народ в Московии завистлив и сварлив, употребляет в разговоре различные дурные, невоздержанные, бранные и постыдные слова, но у них редко доходит до драки, и еще реже берутся они за ножи 85. И когда с течением времени в Москве поселились иностранцы, которые не переносили брани, возникло много недоразумений, и был установлен денежный штраф с каждого, кто вздумает ругать власть, приказных или знатных людей.

Одежда московитов состоит из верхней — темно-зеленого, коричневого, фиолетового или красного сукна с разрезами по бокам и спереди, с нашитыми на них большими пуговицами, большими отворотами сзади, подобно старинным покроям Голландии. Под низ одевается шерстяная или шелковая одежда с высоким стоячим воротником. Узкие рукава в несколько локтей длины собираются в складки у заплечья, чтобы освободить руку. При таком покрое удобно поварам подхватывать горячие горшки и сковороды, и рукава обычно неопрятны и грязны. Воры и бродяги кладут в концы рукавов камни или олово, чтобы неожиданно ударить кого-нибудь по голове. Под этой одеждой носят они еще одну, которую называют кафтан (Kaftan). Все эти одеяния весьма [165] широки и ничем не стянуты, если не считать подвязок. Сорочки на спине обычно простегиваются некрученым шелком, что они также делают и на вороте, но важные и благородные господа носят сорочки, вышитые золотом, серебром, жемчугом и драгоценными камнями. Простой люд носит летом белые войлочные шапки, а зимой разноцветные шапки на меху, но князья и бояре и приказные носят остроконечные шапки из соболя и черно-бурой лисицы. Одежда и наряды женщин почти такие же, как у мужчин, из хлопчатой бумаги, шерсти, шелка, золототканых и различных других тканей, смотря по состоянию. На головах у них большие шапки из шерсти и шелка, некоторые вышиты золотом и серебром и окаймлены дорогим собольим мехом, волосы из-под такой шапки выпускаются и спадают вниз. Простой народ носит шапки на лисьем меху. Взрослые девушки носят волосы заплетенными на голове. До десяти лет как мальчиков, так и девочек стригут наголо, оставляя лишь по локону на обеих сторонах, так что мальчика не отличишь от девочки; однако девочку можно узнать по большим кольцам в ушах. Так одеты живущие в городах. Что касается сельских жителей и крестьян, то они не отличаются от лифляндцев и носят летом скверную холщевую одежду, а зимой — овчины, у них нет сапог и башмаков, и они искусно плетут себе обувь из лыка 86.

Женщины Московии обычно хорошо сложены, у них гладкая и белая кожа, но тем не менее они мажут свои лица мазями и делают это так искусно, как шут, посыпающий свое лицо мукой. Они красят кисточкой щеки и чернят брови, воображая, что это делает их необычайно красивыми 87.

Брак в России происходит при совсем иных обстоятельствах, нежели на нашей родине, где, высмотрев красотку, парень ищет случая заговорить с нею, побыть с ней и сделать предложение. В России, когда молодой человек вздумает жениться, он обращается к своим родителям или близким друзьям, которые подыскивают ему невесту и, найдя ту или иную девушку, отправляются к ее родителям и заключают брачный договор. Посмотреть на невесту юноше не разрешают, даже если он слезно о том просит, лишь иногда ее показывают матери жениха или ближайшей родственнице, конечно если она хороша собой и нет опасений, что торг не состоится. Но обычно жених или его родня не видят невесты до венца, в это время родители не выпускают свою дочь из дому или даже из комнаты, вследствие чего часто происходит, что [166] некоторые (не зная о том наперед) вместо красивой и хорошо сложенной девушки получают уродливую и безобразную девку. Подобный обман нередко ведет к побоям и семейным раздорам.

Один молодой человек задумал жениться и попросил своего друга или свата найти ему невесту с условием, чтобы ему показали ее до венчания, и обещал, если он это выполнит, дать ему денег и водки. Сват захотел заработать с обеих сторон, пришел к одному человеку, у которого была кривая дочь, и сказал: “Что вы мне дадите, если я вам найду хорошего малого в зятья?” Они тут же заключили договор. Чтобы сдержать слово, сват велел нарядить и разукрасить девушку и повел ее по улице, чтобы купец мог посмотреть на свой товар из маленького окошечка в доме, мимо которого они проходили. Тем временем он наказал невесте, чтобы она, не поворачивая головы, держалась все время одной стороны улицы, что и было ею исполнено с таким успехом, что у парня не возникло никаких сомнений, напротив того, она ему весьма понравилась, и сват немедленно получил вознаграждение с обеих сторон.

Во время свадьбы и венчания совершаются странные и непонятные церемонии 88. У князей, бояр и боярских детей существует такой порядок: прежде всего обе стороны, жених и невеста, выбирают женщину, называемую свахой (Swacha), которая озаботится обо всем необходимом. В день свадьбы сваха невесты отправляется в дом жениха, чтобы убрать и приготовить постель и комнату новобрачным; сваху сопровождают 50—60, а то, смотря по состоянию, и сто холопов, все в кафтанах или рубахах, и каждый несет на голове что-либо необходимое для убранства. Сваха стелет постель на сорока ржаных снопах, которые перед тем велел принести жених, вместе с несколькими снопами гречихи, ячменя и овса, расставленными по горнице 89. После этого жених отправляется со своими друзьями и священником, который благословит их, в дом невесты, где ласково принятый ее друзьями садится за стол, на котором поставлены три различных блюда, никем не отведанных. У верхнего конца стола ставят стул, на который в то время, как жених разговаривает с друзьями невесты, садится дружка, и жених выкупает его подарком. После того как он займет свое место, вводят пышно разодетую невесту с распущенными волосами и сажают ее рядом с ним, однако он не видит ее лица, закрытого красной тафтой, концы которой поддерживают два дружка (слуги). Приходит сваха невесты и заплетает ее [167] волосы в две косы, надевает на голову золотую или серебряную, а иногда украшенную драгоценными камнями корону, по бокам которой свешиваются до груди жемчужные нити. Платье ее шелковое, затканное золотом или серебром, с воротом, украшенным драгоценными каменьями и вышивкой. Каблуки ее примерно в четверть локтя высотой, и в такой обуви опасно ходить. После того, как невеста убрана и наряжена, сваха жениха причесывает ее, во время чего женщины начинают скакать и плясать. Потом два молодца, обвешанных оружием, подают поднос с огромной головой сыра и хлебом. Эти молодцы из родни невесты называются воробейниками (Krabeynike). Сыр и хлеб после освящения их попом относят в церковь. Затем на стол ставят огромную серебряную чашу, наполненную кусками и лоскутами атласа и тафты, слитками серебра, хмелем, ячменем и овсом. Тут подходит сваха, покрывает лицо невесты и разбрасывает среди гостей из упомянутой чаши серебро или что-нибудь другое, и каждый, кто только хочет, может брать это себе. Отец жениха и отец невесты или заступающие их место меняют кольца молодых людей в знак заключения их брака.

После перечисленных церемоний сваха усаживает невесту в сани, в которых она с закрытым лицом отправляется в церковь; сани запряжены лошадью, обвешанной лисьими хвостами. За невестой следует жених с друзьями и близкими родственниками и поп верхом на лошади. Лучшие места в церкви устланы красной тафтой, особенно предназначающиеся жениху и невесте, которые вступают на них, привоев в дар священнику жареное мясо, печенья и пироги; во-вторых, они получают благословение от попа, и над их головами держат иконы; в-третьих, поп берет правую руку жениха и левую невесты и спрашивает их трижды: довольны ли они друг другом и будут ли любить друг друга во супружестве? После утвердительного ответа он становится перед ними и поет 28-й псалом, и они, подпевая ему, следуют за ним, приплясывая по кругу, после чего он надевает на их головы красный венок со словами: “Растите и множьтесь, что бог соединил — человек не разъединяет”. Присутствующие друзья зажигают маленькие восковые свечи, а попу подают стакан красного вина, который выпивают новобрачные, после чего жених бросает стакан на пол и совместно с невестой растаптывает его, говоря: “Пусть так падут к нашим ногам все наши недруги, которые задумают и попытаются возбудить вражду и ненависть между нами”. Затем [168] женщины посылают их коноплей и льном и желают счастья. Когда заканчивается обряд венчания, невеста возвращается в свои сани, а жених к лошади. Прибыв в дом, где справляют свадьбу, жених с друзьями садится к столу и веселится с гостями; а невесту поспешно отводят в горницу, раздевают, снимая все до рубашки и кладут в постель. Жениха зовут от стола к невесте, его сопровождают дружки с горящими факелами. Получив известие о его приходе, невеста встает е постели, надевает платье, подбитое соболем, и приветствует жениха, склонив голову. Дружки гасят факелы в упомянутых выше бочках е зерном, и каждый получает в подарок двух соболей, после чего они уходят, а жених ведет невесту к столу. В числе других блюд подают жареную курицу, от которой жених отрывает ногу и крыло и бросает через плечо. После пира он отправляется е невестой в постель. Перед дверью остается старший дружка, который время от времени справляется, покончили ли они со своим делом, пока наконец жених не закричит: “да”. В это время раздается оглушительный звук труб и литавров. Немного погодя жениха и невесту отводят в различные бани, где их моют водою, вином и медом, и молодая подносит мужу дорогую сорочку. На свадьбе пируют еще в течение нескольких дней”

Таков свадебный обряд у знатных людей, а у простого народа справляется следующим образом: накануне жених посылает невесте новые платья, шапку, пару сапог, гребень, зеркало, коробочку или шкатулку с румянами и другими украшениями. Па другой день приходит поп и благословляет гостей; затем жениха и невесту усаживают таким же порядком, как выше, за стол и велят смотреть в одно зеркало, приложившись к нему губами. Тем временем свахи посыпают гостей хмелем, желая невесте быть счастливой и такой же плодовитой, как хмель. Кто-нибудь приходит в вывороченном тулупе и желает ей родить стольких детей, сколько волос на меху, после чего совершается бракосочетание в церкви.

После венца женщины редко появляются вне дома, почти не посещают друзей, живут, как в заточении. Обычно они плохо одеваются, но когда хотят понравиться мужу, или поднести чарку водки гостю, или пойти в церковь, то наряжаются и всячески мажутся и красятся. Зимой им разрешено выезжать на санях, а летом в закрытых повозках, причем знатных женщин провожает множество слуг и холопов. Лошади всегда увешаны лисьими хвостами, [169] что поражает чужестранцев. Остальное время, сидя дома, женщины проводят за шитьем, вязаньем, прядением и тому подобными работами. Только это и разрешается женщинам и является их единственной забавой, которая дозволена женщинам с известным достоинством и положением; простые пользуются большей свободой. Детей они воспитывают не так нежно, как голландцы, отнимают их от груди после двух-трех месяцев и заставляют их поститься после двухлетнего возраста 90.

Глава VI

Развод у московитов и различные вызывающие его причины. Суеверная невинность. Бани и пользование ими. Закаленность от голода и жары. Прекрасные бани у немцев. Диковинный обычай московитов. Уход за мертвецами и удивительные вопросы, задаваемые им. Обряд похорон. Прощание ила паспорт для умершей души.

Мы уже рассказали о том, каким образом и порядком получают московиты себе жен, не повидав их ни разу и не познакомившись с ними, что нередко служит причиной несогласия, отвращения и ссоры и приводит к разводу. Расходятся они легко: обиженный муж или жена, тот из них, кому в ссоре хуже пришлось, под видом величайшего благочестия удаляется в монастырь, откуда возвратиться после пострижения нет возможности или способа. Однако, как часто случается, одна из сторон хитрит, уходит в монастырь и медлит с постригом, чтобы выждать, не постарается ли оставшийся дома вернуть из монастыря упрямого, и если так случается, то обычно наступает жизнь хуже прежней, ибо ежели кто возвратится умоленный и упрощенный из монастыря, то ведет себя, в десять раз хуже, чем прежде, и наконец обращает шутку в серьезное и, постригшись, на самом деле разводится. Когда таким образом в монастырь уходит мужчина, то может вскоре помазаться в попы. Бывает, что ни одна из враждующих сторон не идет добровольно в монастырь, а обвиняет другую в прелюбодеянии и постыдных вещах, из-за чего обвиняемого часто заключают в монастырь. Ежели жена от мужа не рожает детей, то ее можно заточить в монастырь как бесплодную; муж, спустя шесть недель после принятия ею монашества, может взять себе в жены другую.

Если кто-либо, за исключением царя, вступит после того во [170] второй брак, то не имеет права входить в церковь, за исключением паперти; после третьего раза ему не дают причастия.

Жизнь женщин неспокойна, их держат взаперти, почти как турчанок; мужья по малейшему подозрению бьют их, обвиняют их, оскорбляют, однако сами похотливы и невоздержаны как в семейной жизни, так и вне ее, хотя внешне пристойны и крайне суеверны и только в редких случаях лягут с посторонней женщиной, не сняв с себя креста. Они не станут распутствовать там, где висят иконы, а ежели кроме того негде, то завешивают их, считая противоположное большим грехом и осквернением, нежели самый блуд. Как будто всевидящее око бога менее страшно, нежели слепые образа.

Ежели кто имел дело со своей женой, то он не пойдет в церковь до тех пор, пока хорошенько не вымоется и не наденет чистой рубахи; иные настолько благочестивы, что останавливаются у входа, где женщины, которые считаются нечистыми по сравнению с мужчиной, всегда простаивают обедню. Священник, дотронувшийся до своей жены, должен немедленно совершить омовение, после чего ему разрешается вход в церковь, но не в алтарь. Если кто переспит постом, то лишается причастия на целый год. Ежели узнают о чем-нибудь подобном, случившемся со священником, то его в течение года не допускают к службе. Если так поступит тот, кто готовится к посвящению, то ему долгое время не дают сана.

У них существуют еще другие странности и суеверия при соитии; они считают большим грехом, если московит разделит ложе с иноземной женщиной, но легким и простительным делом, когда русская женщина отдается чужеземцу. Причина в том, что если родится от этого ребенок, его воспитают в московской вере, как бы не от того отца; в противном случае, когда отец московит, мать воспитает ребенка в своей вере.

Для соблюдения чистоты в Москве и всех других городах и деревнях много бань, которые, подобно турецким и персидским, служат для здоровья и удовольствия, и почти каждый знатный человек имеет баню при доме.

Общественными банями пользуются мужчины и женщины, молодые и старые, без различия. Раздевшись догола, все входят в одну дверь, прикрывая иногда свой срам не чем иным, как пучками высушенных березовых веток, которыми растирают тело, предварительно побрызгав на него водой, что происходит, когда [171] они парятся на скамейках. Они переносят невероятную жару и прыгают распарившись в холодную воду, а иные даже голыми катаются по снегу. Итак, мужчины и женщины, молодые и старые, выбегают без стыда и страха из бани, так что их каждый может увидеть. Нам кажется удивительным, что столь быстрый переход от жары к холоду не отражается на их здоровье; но привычные к этому с детства, они закалены и не чувствуют перемены. Дети восьми и девяти лет бегают по льду босиком, как гуси. И хотя они не придают омовению столь священного значения, как мухаммедане, тем не менее всякий, помочившись, умывается, но так как в остальном они крайне нечистоплотны и грязны, то приходится избегать их близости 91.

У немцев в Москве свои особые бани, они посыпаются благоуханными травами и цветами, которые придают аромат воде. У них отдельные комнаты, где одеваются, отдыхают в постели после бани, попарившись и хорошо обсушившись, в чем помогают женщины, которые хорошо справляются с этим. Затем приходит другая служанка, иногда самая старшая, смотря по положению гостей, и ставит на стол одно или несколько вкусных блюд, чарку меда или ботвинью для подкрепления после купанья 92.

У всех московитов одинаковая религия и одежда (по которой их отличают от других народов), со странными повадками и обычаями, не принятыми и необычными у других народов. Они носят рубахи поверх подштанников и подвязывают их ниже пупка. Свистят они сквозь зубы, не складывая губ, сказывая, что это неудобно. Испугавшись или удивившись, они не откидывают головы назад, как все другие люди, каких только я видел в своей жизни, но покачивают ею из стороны в сторону, от одного плеча до другого. Они не молятся на коленях, говоря, что такое положение не угодно богу. Они пишут на коленях, хотя бы перед ними и стоял стол. Полнота (и чем толще, тем лучше) у них считается красотой, вытянутые подбородки и длинные уши — изяществом, вследствие чего они вытягивают и растягивают свои уши как только могут; люди, имеющие подобные недостатки, пришлись бы им по вкусу. Такие и другие подобные тому обезьянства и дурачества распространены у московитов, что несогласно со всеми другими нациями и народами.

При болезнях и погребении мертвых принят у московитов следующий обычай: когда кто-нибудь сильно заболеет, то дает благочестивый обет, выздоровев, провести всю жизнь в молитве [172] и удалиться в монастырь. В то же время его стригут, помазывают и облачают в монашеское платье, которое называют одеждой серафимов. После этого больному не дают никаких лекарств, а оставляют на волю божию. В случае выздоровления он обязан исполнить свой обет, оставить жену, детей, дом и двор и удалиться в монастырь.

Когда кто-либо умирает, собираются ближайшие друзья и соседи, и все вместе горько рыдают, спрашивая мертвеца, по какой причине и чего ради он умер, не терпел ли он недостатка в еде, питье или в чем ином. И жена, муж которой умер, высказывает такую печаль, несмотря на то, что при жизни тысячу раз посылала его ко всем чертям. “Ах, говорит она, ты, моя душенька, (Timminy Doo Shinea), мой милый, как же ты меня покинул? Не была ли я для тебя красивой? Не румянилась ли? Не наряжалась? Разве мало я тебе детей рожала? Недоставало тебе водки?” и т. д. Как только отойдет душа, открывают окно, ставят сосуд с водой, миску с мукой или другую пищу мертвецу для долгих странствий, — почти то же самое, что у черкасских татар, и это по-видимому перешло к московитам от язычества. Вскоре после этого приносят священнику водку, крепкого пива или чего другого в знак уважения, чтобы он помолился за упокой души умершего. Мертвое тело моют, одевают в белую одежду, обувают в красную обувь и укладывают со скрещенными руками в ящик, сделанный из выдолбленного дерева. Потом его относят в церковь, где оно простаивает несколько дней (если это была уважаемая личность), время от времени священник кропит его святой водой, окуривает ладаном и служит по near обедню.

Ежели кто-нибудь умирает без последнего помазания, через убийство или замерзнув, то его не хоронят в церкви; труп относят в место, именуемое земским приказом (Zemsky Precaus), где его оставляют на три-четыре дня для осмотра 93. Хорошо, ежели кто о нем позаботится, когда же нет, то мертвеца бросают в яму или могилу в открытом поле, называемую божий дом (Boghzi Dom) 94, куда сбрасывают иногда до двухсот тел и которая остается открытой до середины лета; иногда попы при соблюдении некоторых обрядов закрывают ее землей.

Погребение происходит следующим образом: прямо за гробом идут девушки из ближайшей родни умершего с громкими рыданиями и жалобными воплями, оплакивают его преждевременную смерть, иногда внезапно умолкают и опять начинают сначала. С обеих [173] сторон и вокруг покойного идут попы и служки с иконами и восковыми свечами в руках и кадят ладаном, уверенные, что отгоняют тем злых духов. Сзади следуют друзья и знакомые, без всякого порядка, каждый со свечой в руках. Дойдя до могилы, открывают гроб, в последний раз окуривают мертвеца и, читая молитвы, держат над ним образ того святого, которого умерший чтил при жизни. Затем подходят друзья, желают ему в последний раз счастливого пути, целуют лоб и отходят. Поп дает паспорт душе почившего, по которому он мог бы попасть прямо на небо и где написано, что он хорошо исповедывался и был верным христианином 95. Это свидетельство кладут между двух пальцев мертвеца, закрывают гроб, опускают его в могилу и зарывают. Покойника кладут всегда лицом к востоку. После погребения друзья пьют и едят на веселом пиру, чтобы смыть печаль с сердца, подают священнику хлеб, называемый кутьей (Kutja), и вкушают его как жертвенную пищу. Оплакивание и угощение длится, при наличии состояния, сорок дней, все спаивают друг друга, и попы обычно напиваются до полного одурения. Некоторые ежегодно устраивают поминки, которые начинаются жалобами и плачем, а заканчиваются веселым и радостным пиром.

Глава VII

Религия и церковное устройство московитов. Патриарх и митрополиты, их облачение. Браки. Крещение. Причастие. Исповедь. Посты. Замерзшие люди 96.

Что касается богослужения у московитов, то оно совершается по-христиански, но сильно загрязнено различными суевериями, иконами и старыми обычаями, сохранившимися со времени язычества, из которого обратил их царь Василий (Basilius) 97 в 989 г., преобразовавший свое государство, крестившийся сам и принудивший креститься силой тех подданных, которые не захотели того сделать добровольно. Они называют себя христианами греческого исповедания, и на самом деле их церковные обряды и священнический чин целиком подтверждают это.

Русская или московская церковь имеет, подобно римской, единого главу, называемого патриархом (Patriarch), которому [174] подчинены четыре митрополита (Mitropoliten) или архиепископа, епископы, настоятели (аббаты), священники, дьяконы (капелланы) и т. д. У патриарха неограниченная духовная власть, и ему очень редко противится царь (не говоря уже о других), кроме тех случаев, когда его обвиняют в ереси или во внесении новшеств в богослужение. Тогда он должен предстать перед собором, как было в 1662 г., за попытку произвести нововведения 98; другие считают, что это случилось главным образом оттого, что он хотел отменить поклонение иконам, которое сильно развито у русских. Как бы там ни было, патриарх удаляется в свое поместье и отрешается от места, которое занимает один из митрополитов. Двор патриарха рядом с царским дворцом. У него большие доходы, также и у митрополитов немногим поменьше, и они обязаны во время войны поставить и содержать несколько тысяч человек.

Одеяние патриарха и других высоких духовных особ обычно таково: они носят длинную черную рясу, поверх которой надевается такой же плащ, в руках палка, называемая ими посох (Posok), на голове широкая шапка или черная камилавка с прямым верхом, подобным тарелке с опущенными краями. Обыкновенные священники носят под большой шапкой еще маленькую, которую им надевает епископ, когда их посвящают и постригают в сан, и они отпускают потом волосы. Кто ударит попа, так что шапочка упадет на землю, того наказывают, и так как попы любят пьянствовать и часто ссорятся и лезут в драку, то московиты е ними очень осторожны и сначала снимают с попа шапочку, хорошенько поколотят его и опять покрывают его голую голову святой шапочкой.

Русские священники и прочие служители алтаря не только имеют право, но и должны жениться, но не больше одного раза, ссылаясь на слова св. Павла, который говорит: “Епископ должен быть мужем только одной жены” и т. д. Они не имеют права жениться вторично или на вдове. Если у священника умрет жена, то он не только должен остаться вдовцом, но и отстраняется от алтаря и проводит остаток жизни за чтением и пением. По этой причине священники любят и ценят своих жен и не так часто бьют и оскорбляют их, как прочие.

Крещение русские считают крайне необходимым, и поэтому, как только родится ребенок, спешат его окрестить, и если ребенок слишком слаб, чтобы его отнести в церковь, то его крестят на дому, но не в том месте, где он родился, которое, по их мнению, [175] считается оскверненным. Когда восприемники дойдут до паперти, им навстречу выходит священник, благословляет их, они дают ему девять восковых свечей, которые священник расставляет вокруг кадки с водой и окуривает ладаном; после того как он с пением и молитвами трижды обойдет вокруг кадки, он спрашивает имя младенца, его подают написанным на бумаге. Затем он спрашивает, верит ли младенец во святую троицу, отрекается ли он от дьявола. На что отвечают восприемники. Священник продолжает: “Уходи из этого младенца, ты, нечистая сила; очисти место святому духу”. После этого он трижды дует на ребенка и кладет на его голову крест, берет его голого в руки и окунает его трижды в воду, говоря: “Я крещу тебя во имя отца и сына и святого духа”. Потом он дает ему соли, мажет ему лоб, грудь и руки святым маслом и надевает на него белую рубашечку. Затем произносит: “Теперь ты очищен от грехов”. Наконец надевает ему на шею золотой, серебряный или жестяной крестик и дает ему икону, которую тот должен чтить всю свою жизнь, и на этом кончается крещение. Вода выливается, потому что считается нечистой. Если кто-либо, христианин или нехристианин, хочет перейти в русскую веру, то он должен отречься от своего прошлого крещения и в доказательство трижды сплюнуть через плечо.

Причастие происходит у московитов таким образом: они крошат хлеб в вино, которое причастник черпает ложкой; они дают его также детям и считают претворение неполным, как католики. Его подают больным и отбывающим в опасное плавание и путешествие, подобно католическим гостиям (просфорам). Они исповедываются в церкви, и на них накладывается, смотря по числу совершенных грехов, эпитимия, которую они точно и свято исполняют. Если совершенный грех слишком велик, то грешник должен обмыться водой, освященной в день трех волхвов (крещенье). У них установлены постные дни на неделе и четыре больших поста в году, которые строго соблюдаются всеми, особенно духовенством. Никогда они не бывают так дики, невоздержаны, как на масленице, которую проводят в жратве, пьянстве и разгуле, отчего возникают непорядки и бесчинства, вплоть до убийств. Так как это происходит зимой, то можно видеть русских, напившихся до потери сознания и замерзших на дороге; их перевозят потом из земского приказа, о котором мы говорили, в божий дом. Невиданное зрелище являют замерзшие люди, лежащие на санях, без рук, ног или головы, истерзанные водками или медведями. [176]

Глава VIII

Власть царя. Титул и его возникновение. Доходы царя. Строгий и жестокий суд. Батоги. Кнут.

Вся Россия, или Московия, с входящими в нее землями и княжествами, подчинена монарху или царю, который одни над всеми властвует и всем управляет 99. Его величество, жившего в мое время, а теперь недавно почившего, звали Алексеем Михайловичем Романовым (Alexie Michailowits Romanow — Алексей Михаила Римлянина сын) 100. Последнее почетное имя присвоили себе московские цари со времен Иоанна Васильевича, который установил свое происхождение от римских императоров, на что ясно указывает и слово царь, от латинского (Caesar). Об этом же говорит в известной мере и одинаковый герб с двойным или двуглавым орлом, с распростертыми крыльями, только с той разницей, что между главами помещается корона епископа, а на груди, изображение рыцаря св. Георгия. Император, или царь, является неограниченным государем: он назначает и сменяет должностных лиц, никого не спрашивая и ни с кем не считаясь; по его указу чеканится монета, повышается или понижается ее ценность; он заключает мир, объявляет войну. Словом, он поступает так, как ему нравится и заблагорассудится.

Титул его величества можно узнать из следующего списка, который гласит: светлейший, могущественнейший, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович божьею милостию Великой, Малой и Белой России самодержец и пр., государь московский, киевский, владимирский, новгородский, царь казанский, царь астраханский, царь сибирский, государь псковский, великий князь смоленский, тверской, югорский, пермский, вятский, болгарский и пр. и пр., государь и великий князь Новгорода, южной черниговской земли, рязанский, ростовский, ярославский, белозерский, удорский, абдорский, кодийский, всех северных земель повелитель, государь земли иверов, карталинский и грузинский царь, кабардинских земель, черкесских и горских земель князь и многих других восточных, западных и северных государств и земель, отцовским и дедовским наследованием господин и повелитель.

Титул этот велик и доходы немалые, прежде всего с питейных домов или кабаков, из которых три новгородских ежегодно [177] приносят девять тысяч гульденов; а так как их в Москве и во всем государстве бесчисленное множество, то из этого легко можно заключить, что доходы велики. Помимо того введены налоги на все товары, главным образом на соль, железо, деготь, рожь и другое зерно. Немалый доход и выгоду приносят ему водка, собственные винокурни и торговля меховыми товарами. Однако большую часть этих припасов поглощает его огромный двор, и немало приходится на долю стрельцов или солдат его величества, которые всегда хорошо оплачиваются 101.

К преступникам применяют весьма строгие и суровые наказания, иные, чем в других странах. В числе прочих самые жестокие — батоги (Battoky) и кнут (Knut). Первые применяют к преступникам, чей проступок не особенно велик: преступник ложится на живот, затем приходят двое мужчин, один садится ему на шею, а другой на ноги, и бьют по спине и заду до полусмерти. Другое называется правом кнута; это еще более жестокое и мучительное наказание обычно применяется к тем, кто продает табак и водку без разрешения его величества, и совершается так: виновного обнажают до бедер, связывают ноги, затем помощник палача схватывает его обеими руками и взваливает его себе на спину. В то же время один из служителей суда (дьяк) читает приговор, сколько он должен получить ударов. У палача бич, приделанный к палке и состоящий из ремней невыделанной лосиной кожи, и он бьет им по телу преступника с такой силой, что с каждым ударом сдирает с костей кожу и мясо, и в образующиеся полосы можно вложить палец 102. Когда я впервые увидал такого человека на улице, у меня волосы стали дыбом, до того он был растерзан: мясо висело клочьями, кровь свернулась от холода и замерзла. Я не думаю, чтобы кто-либо из моих соотечественников пережил подобное наказание; но московиты люди весьма крепкие, и я сам слышал, как один наказанный кнутом, которому я посоветовал не продавать водки, сказал: “Прочь, прочь, нежный голландец, ужели стоит из-за побоев терять выгоду и доход?”. Их мясо должно быть хорошо заживает, потому что наказанных скоро опять видят на улице, и они нисколько не обесчещены. А тот, кто их попрекнет, подвергнет себя опасности перенести то же истязание. Палача за его ремесло здесь не презирают, и должность эта часто продается крупным купцам и перепродается ими. Кроме описанных наказаний существуют и другие: отрубание рук, ног и кистей рук; фальшивомонетчикам льют расплавленный металл в горло. Среди [178] прочих особо примечательно наказание за блуд и прелюбодеяние; виновника лишают одновременно причины и орудия его похоти, которое кладут на колоду и отрубают со всем к нему относящимся. Ему позволяют залечить эту большую и тяжелую рану, но подобные каплуны редко жиреют.

Глава IX.

Празднование вербного воскресенья. Дорога из Москвы в Астрахань. Начальники и офицеры. Плавание на парусах. Мордвинские татары. Жестокая буря. Прибытие в Нижний-Новгород. Дешевое полотно и пища в Нижнем. Описание большой реки Волги. Начинаются черемисские татары. Внешность и обычаи. Замечательные идолы. Обряд погребения. Их одежда. Берут много жен. Спят со своими дочерьми.

Апреля 18, в вербное воскресенье, видел я большой русский праздник, когда они изображают благословенный въезд вашего спасителя Иисуса Христа в Иерусалим 103. Это произошло при большом стечении народа и великолепии, присутствовал сам царь в сопровождении бояр и знатнейших господ, а также патриарх. Патриарх сидел на белой лошади в белом облачении, изображал Иисуса Христа. Его величество самолично, поддерживаемый двумя боярами, вел коня за уздечку; он был в великолепной одежде, с царской короной на голове. Патриарх был одет во все белое, и на голове у него была круглая шапка, украшенная крупным жемчугом, поверх которой стояла корона. В правой руке держал он золотой крест, усыпанный алмазами и драгоценными камнями, им он благословлял теснившийся вокруг него народ. Он сидел поперек лошади с дорогой сбруей, взнузданной и оседланной подобно ослу. По бокам и позади патриарха и его величества шли епископы и другие попы в белых ризах и дорогих стихарях, несшие книги и хоругви (знамена). Другие шли с кадильницами, которыми они кадили перед народом. Дорога, по которой они проезжали, была устлана красным сукном от царского дворца до равелина. Здесь патриарх сошел с лошади, которую тут же привязали; за ним последовали знатные дворяне, несшие большое дерево, обвитое шелком и увешанное яблоками, винными ягодами и изюмом. На этом дереве сидели маленькие дети с яблоками и зелеными ветвями в руках. За ними шел народ, разбрасывающий пальмовые и другие ветки по дороге. В руках у многих были ветви, и они пели: “Осанна, сын Давидов”, [179] благословен грядый во имя господне, осанна в вышних!” Дойдя до равелина, они совершили некоторые церемонии, после чего процессия тем же порядком пошла обратно. Патриарх подарил его величеству за то, что тот вел лошадь, 200 рублей или дукатов. Я видел также, как праздновали праздник пасхи, когда (по древнему обычаю) при встрече целуются и говорят “Христос воскресе” и дарят друг другу крашеные яйца. К концу недели на всех улицах торгуют крашеными яйцами: красными, синими, желтыми и других цветов, и никто, будь то мужчина или женщина, благородный или неблагородный, не откажет другому в таком поцелуе и яйце. Наступает всеобщая радость, и по окончании поста (который они соблюдают строже, нежели католики) русские радушно приглашают друг друга в гости, чему следуют как духовные, так и светские люди. Также происходит большое стечение народа у торговцев пивом, медом и водкой, и многие напиваются, что является корнем зла и отчего впадают в великий грех и убийства.

4 мая выехали мы из Москвы на струге (Stroegh), c добрым запасом различного военного снаряжения 104. Струг — судно, напоминающее плоскодонную ладью, и вмещает примерно 16 ласт 105. Нас было пятнадцать человек, ехавших вниз по Москва-реке (Mosquerika), на другой день прибыли в Коломну (Colomna), город на расстоянии 36 немецких миль по воде, сухим путем по льду и снегу — не более чем 10 миль от Москвы. Город окружен каменными стенами и башнями, и возле него протекает река Москва, через которую переброшен длинный деревянный мост.

6-го числа вошли мы в Оку (Oka), довольно широкую и глубокую реку, с которой сливается река Москва. Вечером мы прошли мимо деревни Дединово или Дедново (Dydenof иди Dedino) и подошли к нашему кораблю, называвшемуся “Орел”, который и был, как герб его величества, изображен на корме 106. Нас радостно встретили и приветствовали полковник Корнелис Букховен и наш шкипер Ламберт Якобс. Кроме них на корабле были дозорщиками обер-лейтенант Старк (Stark), хирург Шак (Schak), два капитана, шлифовальщик алмазов Антон Мюнстер, толмач и писарь. Размер месячного жалованья был таков 107:

полковник Букховен

100

наш капитан Бутлер

160

обер-лейтенант

30

шкипер

100

капитан

40

рейхсталеров

штурман

60

голландских

хирург

20

плотник

80

гульденов

толмач

10

младший плотник

36

писарь

10

молодые матросы

50

и я сам

57

[180]

На нашем корабле было 20 немцев,

12 мая мы снялись с верфи, или места кораблестроения, и вышли, подняв паруса. Полковник Букховен провожал вас на расстоянии двух миль. В этот же день мы прибыли в село Никольское (Nicolo), где все продавалось очень дешево: я купил за одну копейку, стоящую не более одного стейвера, две прекрасных утки, и торговец радовался и веселился, словно получил большую прибыль.

13-го мы отошли от Дединова почти на 31 милю и прибыли в деревню Белоомут (Omuta). Через два дня мы дошли до Переяславля (Pereslaf), это довольно значительный городок, построенный из развалин Рязани (Resansky) — известного в прежние времена города. При неожиданном набеге татары разрушили его дотла и переселили жителей в Переяславль.

17-го мы были под Рязанью, по развалинам которой можно было судить, что она была большим городом. Мы проходили мимо зеленых лесов, загородных домов и прекрасных садов.

19-го мы прошли мимо красивых деревень и превосходных монастырей до Новоселок (Novosolky), поместья, принадлежащего архиепископу. Мы закупили скот, который здесь дешев и находится в изобилии, и отправились дальше в Шилово (Schilko), Терихово (Tericho), Тинорскую слободу (Tinersko Slavada), Kaпaново (Kapanouw) и др.

22-го мы бросили якорь в небольшом городе Касимове (Kassieme-gorod). Здесь расположен двор князя Рескитского (Reskitsky) и его матери 108. Наш капитан и шкипер хотели засвидетельствовать ему свое почтение, но, придя туда, узнали, что он уехал в Москву. Дворецкий принял нас очень приветливо, пригласил к столу, за которым подавали вареную и жареную рыбу и пили мед и водку. В благодарность мы поднесли ему табак и другие подарки. Касимов был в прежние времена татарской крепостью, теперь он подвластен русским, его князь в двадцатилетнем возрасте подчинился царю.

23-го мы прошли мимо многих деревень и монастырей, 24-го бросили якорь у большой деревни Ляхи (Leshy).

25 мая мы прибыли в город Муром (Momma), населенный московитами и татарами, называемыми мордвинами, здесь и начинается их граница. Но Муром и все города и деревни этой области подчинены его величеству.

27-го прошли мы мимо местечка Павловский перевоз (Prewos [181] Раlo), и нескольких сел, расположенных по течению двух рек: с правой стороны реки Ворсна (Morsna Reka), с левой — Клязьмы (Кlesnа), берущей начало от Владимира (Wolodimer). Берег с одной стороны очень высок, как горы на реке Волге, но наверху прекрасные равнины, шириной до 20 миль; это правая, юго-восточная сторона. Левая, северо-западная, низменная, пустынная, поросшая кустарником, почти не обработана и мало обитаема.

28-го мы прошли мимо деревень Избылец (Isbuiletz) и Троицкая (Troitska) и стали на якорь в Слободе (Slowoda).

29-го мы снялись с якоря и были вынуждены причалить в Дуденове (Dudwina), потому что нас застигла жестокая буря, которая продолжалась два дня и не давала нам возможности тронуться с места.

2 июня мы прибыли в село Нозимки (Nosimky), а 8-го в большой город Нижний-Новгород (Nieschn Novogorod), который лежит там, где Ока сливается с Волгой. Нижний лежит на широте 36° 28’ 109, хорошо укреплен каменным валом и башнями, оружием и солдатами. За городом, на расстоянии получаса ходьбы, живет больше людей, чем в городе, главным образом русских и татар, и все они подчинены великому государю. Несколько лет тому назад лютеране и кальвинисты имели свои отдельные церкви и значительные общины, но, теперь, так как немцы уехали, церкви запущены и общины распались. Здесь можно дешево поесть и все легко достать, как-то: мясо, сало, рыбу, масло, сыр и пр. Сто голландских фунтов масла стоят двенадцать гульденов, все остальное еще дешевле. За грош можно купить локоть полотна на морскую рубаху и за те же деньги столько рыбы, сколько не в состоянии съесть четыре человека. В Нижнем большие канатные дворы, где изготовляют тяжелые канаты и другие веревки. Тут нам выдали деньги за шесть месяцев. Начальство корабля заказало здесь снасти, блоки и якорь; получить их остались лейтенант Шак и старший боцман, которые должны были последовать за нами, когда все будет изготовлено 110.

21-го мы поплыли на парусах вниз по реке Волге. Это самая большая и длинная река во всем мире, берет свое начало в горах Новой земли (Nova Sembla), близ Вайгача (Weygatz), течет мимо Ярославля (Iereslaf), Твери и доходит наконец до Астрахани, где делится на многие рукава и вливается в Каспийское море. В нее впадает бесчисленное множество рек и ручьев, большей частью с севера. Так как они дают много воды, то Волга имеет свою высоту [182] и свой уровень; прибывает в мае и июне и быстро спадает в июле, оттого всюду образуются отмели, в чем мы убедились в продолжение путешествия, тоща как при полноводье беспрепятственно проезжают над некоторыми островами. Ширина реки в некоторых местах более полумили, и в двух местах имеются большие водовороты, весьма опасные по причине сильного падения воды, и проезжать там судам можно с большой осторожностью. От Нижнего до Казани (Саsan) река течет на восток и юго-восток; от Казани до Астрахани и до Каспийского моря все время на юг. По берегам расположены красивые села и пажити, а кой где города. Плавать по этой реке и в мирное время не всегда безопасно из-за донских казаков, которые перевозят свои суда издалека по суше и внезапно нападают на русские лодки, ладьи и струги.

22-го проплыли мы мимо островов Телятинского (Tlevinsky) и Собщинского (Subsinsky), но нам трудно было продвигаться вперед из-за многих мелей. Здесь мы оставили на произвол судьбы якорь, который зацепился за корни.

23-го мы миновали без всяких затруднений острова Теплый (Dioploy) и Маза (Musa) и бросили якорь в Кременках (Kremonsky).

24-го мы дошли до деревни Бармино (Parmino), где причалили и весьма дешево закупили съестные припасы. Дальше плыли мы мимо разных островов и сел, и все время по обеим сторонам реки встречались то красивые и веселые равнины, то мелкие кустарники, здесь и там поля и луга.

29-го мы приехали в Васильгород (Wasilgorod), маленький город или местечко с деревянными домами, не имеющее ни стен, ни ворот. Оно лежит на правом берегу Волги, под широтой 55° 51’. С южной стороны Васильгорода протекает маленькая река Сура (Soura).

От Васильгорода начинается земля черемисских татар и тянется до Казани. Татары делятся на два племени: живущие на правом берегу Волги, нагорные (Nagorny), что значит живущие на горах, и те, которые живут на левом берегу, луговые (Lugowy), т. е. живущие на лугах, они на самом деле населяют прекрасную равнину и запасают много сена, которым нагорные кормят скот 111. Это весьма дикий народ как по своей одежде, так и по своим нравам. Они не умеют ни читать, ни писать, их язык русский, но некоторые говорят на простом татарском языке. Это самые злые и свирепые язычники, каких я когда-либо видел; у них нет ни церквей, ни попов. Они не верят ни в воскресение [183] из мертвых, ни в загробную жизнь. Некоторые верят в бессмертного бога, который ими управляет, как земной король; и хотя они не ждут и не надеются на другую жизнь, но все-таки верят в существование злых духов и чертей, которые только и мучают их в этой жизни, почему приносят им жертвы и стараются их задобрить. Они говорят, что существует особая вода, в которой появляется отвратительный образ главного черта Вельзевула, его они больше всего страшатся и боятся 112. Они приносят в жертву, диковинным образом лошадей, коров и овец. Натягивают кожу на шест, возле которого разводят большой огонь, и варят мясо. Потом берут в одну руку миску с кусками мяса, а в другую чашку с медом, бросают на натянутую кожу так, что все падает в огонь, и говорят: “О бог, прими эту жертву и услышь нашу молитву” (о здоровье, приплоде скота и других благах). Так как они не верят в будущую жизнь, то их бог не что иное, как добрый господин, а черт — злодей и губитель, так что они могут сказать с полным основанием, что злой дух у них то же самое, что у нас, когда говорят про человека, что он черт и губитель для другого. Они молятся солнцу, огню и воде. Когда умирает богатый человек, то закалывают лошадь, выбранную для этого случая, ее съедают родные и друзья покойного. Его одежды, в память о нем, вешают на дерево. Мужчины ходят в длинных белых халатах и носят штаны и чулки, сшитые вместе. Женатые выбривают наголо голову; но холостые носят длинные волосы, которые у них иногда распущены, а иногда заплетены и висят косичками, как у женщин. Женщины и девушки носят такую же одежду из холста и закрываются до самых глаз. Наряд невесты удивителен, украшен предметом наподобие рога в локоть вышиною, укрепленным прямо над лбом, на конце висит кисточка с колокольчиками. Они не знают ни об обрезании, ни о крещении, но соблюдают большие церемонии при даровании имен детям, когда им исполнится примерно полгода. Они назначают день и дают ребенку имя первого пришедшего. Они берут себе одновременно трех или четырех жен и не считаются с тем, что иные из них родные сестры; даже отец иногда берета жены своих собственных дочерей, подобно сингалезам на Цейлоне, которые лишают девственности своих дочерей за десять или двенадцать дней до замужества, говоря: “Что же я посажу дерево и не соберу с него плодов, прежде чем передам его другому. Это было бы большим упущением и глупостью”.

Комментарии

54 Уполномоченным великого князя Московского — как называет его Стрейс — был голландский купец И. Сведен, давно проживавший в Москве по торговым делам. Ему было поручено “нанять плотников, которые могли бы строить корабли для морского ходу, и людей, которые могли бы управлять кораблями” (А. Попов, О построении корабля “Орел” в государствование царя Алексея Михайловича, “Русская беседа”, М. 1858 г., т. IV, отд. 2-е).

55 В поручных записях сказано, что “Давыд Иванов сын Бутлер нанялся в службу его царского величества и через Ивана фан-Сведена имянем его царского величества укрепился, что его царскому величеству служити на море Хвалынском капитаном и кормщиком генералом, и над людьми ему, которые к тому делу в службу его царского величества наймутца, верно владети и меж ими как пристойно разрежати; также обещаетца людей к тому делу годных наймовати, и все, что к тому надобно, на его царского величества искупити и к караблю изготовити; а понеже он Давыд Иванов сын был во многих краях света и умеет говорить различными языки, и его царскому величеству ему служить во всяких прилучающихся статьях на море и где его царское величество изволит послать; также обещаетца: как ему укажут ехать к Москве и ему неотложно ехати” (“Дополнения к актам историческим”, т. V, 1855 г., № 46, стр. 211—212).

56 Давид Бутлер, по донесению Сведена, задержался в Амстердаме “для шти человек карабельных, на которых записи были взяты и деньги им наперед даны, которые ушли, а он чает их поймать и деньги назад взять, а в их место наймовать иных людей” (“Дополнения к актам историческим”, т. V, J6 46, стр. 218). Тем временем было поручено в 1677 г. 22 июля “иноземцу полуполковнику Якову Старку быть у своего великого государя судового дела в Нижнем-Новегороде, с полковником с Карнилиусом фан-Буковином и с мастеровыми людьми, и послать его для досмотру корабельного лесу на судовое дело в Вяземской и Коломенской уезды; и к иным ни к каким делам того полуполковника Якова Старку имать великий государь не велел” (там же, стр. 221). Они-то и строили корабль “Орел”, который был готов к приезду Бутлера.

57 Густав-Адольф (1694 —1632 гг.) — шведский король, вед большие войны на континенте. С 1621 по 1629 гг. воевал с Польшей и взял Ригу в 1621 г., удержал ее за Швецией по миру 1629 г.

58 Олеарий в своем “Путешествии” также сообщает о жителях Ливонии: “в различных местах, в особенности же на холмах, они выбирают известные деревья, вырезывают на них до самой вершины разные знаки, обвязывают их красными лентами и совершают под ними свои суеверные обеты и моления”. Немного дальше Олеарий приводит полную формулу клятвы на эстонском языке и описывает самый способ клятвы так же, как он описан у Стрейса. “Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 гг., составленное секретарем посольства Адамом Олеарием, перевел с немецкого Павел Барсов”, М. 1870 г., стр. 61. В дальнейшем ссылки на Олеария делаются по этому изданию.

59 К озеру Ильменю.

60 Олеарий также приводит известную пословицу “Кто против бога и Великого Новгорода”, и добавляет: “Но Сенека говорит на этот счет иное: Nihii tam magnum, quod perire non pessit” (“Нет ничего столь великого, что не могло бы погибнуть”). Далее Олеарий передает историю падения Великого Новгорода и приводит несколько примеров жестокости Иоанна Грозного (“Путешествие”, стр. 76).

61 Легенда о чудесном путешествии св. Антония на мельничном жернове и о построенной им церкви приводится и у Олеария (стр. 81—82). Эта легенда вошла в “Жития святых”, принятые православной церковью.

62 Яков Делагарди (1683—1656)—шведский полководец. В Смутное время, когда Шуйский обратился за помощью к Швеции, был послан в Москву. За эту помощь Швеция должна была получить Кексгольм. Соединившие” в Новгороде с московскими войсками под начальством Михаила Скопина-Шуйского, Делагарди разбил поляков и в 1610 г. освободил от осады Москву. Затем, потерпев поражение, он отступил к Новгороду и в ночь на 16 июля 1611г. занял его.

63 Пристав — так назывались в Москве лица, на которых возлагались какие-либо особые поручения, например сопровождение иностранных послов и т. д. Обычно пристава принадлежали к знатным родам.

64 Николо Деревянный (Nicolo Direweno) — Никола Дербеновский — церковь в Москве. По Олеарию, она отстояла “на 2 небольшие мили” от Москвы (стр. 84).

65 По всей вероятности село Измайлово, представлявшее собой царский хозяйственный хутор, который показывали иностранцам как достопримечательность. Основан хутор был в 1663 г. и находился в ведении Тайного приказа.

66 Немецкая слобода находилась в версте от Скородома (см. ниже, прим. 71) в районе теперешних Покровских ворот.

67 Фроловские ворота в Кремле — Спасские ворота. Монастырь у Фроловских ворот — Вознесенский, место погребения цариц. Подробное описание Москвы дано Олеарием в I гл. 3-й книги его путешествия (стр. 106—113).

68 Олеарий говорит, что для звона в этот колокол “употребляются 24 человека и даже более, которые стоят на площади внизу и, ухватившись за небольшие веревки, привязанные к двум длинным канатам, висящим по обеим сторонам колокольни, звонят таким образом все вместе то с одной, то с другой стороны” (стр. 109—110).

69 Церковь по образцу Иерусалимского храма — Храм Василия Блаженного.

70 То же сообщает Олеарий, который называет рынок перед Кремлем самым большим и лучшим в городе, кроме того указывает на находящийся неподалеку от Кремля “иконный ряд, где продаются исключительно писаные образа их древних святых” и площадку, “на которой русские во время хорошей погоды сидят под открытым небом, бреются и стригутся. Рынок этот называется у них Вшивый, до такой степени он устлан толстым слоем волос, что ходишь по нем, точно по подушке” (стр. 111).

71 Скородом, или Деревянный город, был построен в течение одного года Годуновым вокруг всех посадов, отчего и получил свое название. Эти стены были сожжены поляками. В 1633—1640 гг. на их месте был насыпан земляной вал со рвом и тыном на нем, после чего он начал называться Земляным городом.

72 Стрелецкая слобода выросла из слободы Налейки или Наливки, построенной великим князем Василием Ивановичем для иностранных солдат. Последняя же, по словам Олеария, получила свое наименование “по причине господствовавшего там пьянства; ибо слово “налей” (Nali) значит у русских “поднеси” (стр. 112).

73 Олеарий утверждает, что в городе Москве находится более 2 000 церквей, монастырей и часовен (стр. 118).

74 О частых пожарах в Москве также сообщает Олеарий: “Крыши на домах делаются из тесу, поверх которого настилается березовая кора (береста), а иногда и дерн, отчего бывают частые большие пожары, так что не проходит не только месяца, но даже недели, чтобы не сгорело несколько домов, а иногда, при сильном ветре, и целых улиц. Во время нашего пребывания несколько раз случалось так, что ночью мы видели огонь в трех или четырех местах в одно и то же время. Незадолго до приезда нашего в Москву в ней выгорела целая треть города, то же самое повторилось там и четыре года тому назад” (стр. 107).

75 О невероятных морозах сообщает и Олеарий: “Зимой вообще по всей России такая сильная стужа, что едва можно укрыться от нее, и там нередко отмораживают себе нос, уши, руки и ноги. В бытность нашу в первый раз в Москве, в 1684 г., была такая суровая зима, что на рынке перед Кремлем от мороза образовалась в земле трещина, длиной в 20 сажен и шириной в четверть локтя. Никто из нас не мог пройти по улице с открытым лицом и 50 шагов без того, чтобы ему не показалось, что он отморозил себе нос и уши. Я нашел также справедливым, как некоторые писали, и то, что капля воды, или слюна, выплюнутая изо рта, замерзает прежде, чем упадет на землю” (стр. 116).

76 Олеарий сообщает: “Назад тому несколько лет один знатный купец, Петр Марцелий, привез в Москву первые полные садовые розы из Готгофского сада моего милостивейшего князя и государя, прозы эти принялись там, как нельзя лучше” (стр. 121).

77 “Вино разного вида и в большом количестве привозится туда через Архангельск на голландских и других кораблях” (Олеарий, стр. 121).

78 Утверждение “русские рождены для рабства” принадлежит Олеарию (стр. 184), ссылающемуся на слова Аристотеля о народах Средней Азии: “Натура их такова, что они не могут и не должны жить иначе, как в рабстве” (стр. 189).

79 Олеарий пишет: “Если такие господские рабы, или крепостные люди, отпускаются на волю по смерти самих господ иди по доброте этих последних, то отпущенники сии скорехонько снова продают себя в крепость. У них обыкновенно не бывает ничего, чем бы они могли жить, и потому они нисколько не дорожат свободой” (стр. 189).

80 Олеарий пишет: “Что касается рабов и холопов, принадлежащих великим и другим знатным господам, то их бесчисленное множество, у иных более 60, а у других даже по сотне и более в имении и дворе. Живущие в Москве не имеют обыкновенно обеда при дворах господ своих, а получают на прокорм деньги, столь, впрочем, ничтожные, что на них едва могут поддерживать свое существование, отчего в Москве такая бездна воров и разбойников” (стр. 186).

81 Похмелье (Росhmelie) и его приготовление подробно описано у Олеария (стр. 195).

82 “Порок пьянства, — говорит Олеарий, — распространен в русском народе одинаково во всех состояниях, между духовными и светскими, высшими и низшими сословиями, между мужчинами и женщинами, старыми и малыми, до такой степени, что если видишь по улицам там и сам пьяных, валяющихся в грязи, то не обращаешь на них и внимания, как на явление самое обычное... В бытность нашу в Москве там везде находились открытые питейные дома, или кабаки, в которые всякий желающий имел вход и пил за свои деньги водку; при таком удобстве простой народ все, что зарабатывал, приносил в кабак и так крепко засиживался там, что, пропивши заработок, снимал с себя платье, даже рубашку, и оставлял ее продавцу за водку, а затем нагой, как родился, возвращался домой” (стр. 180—181), В другом месте Олеарий пишет: “Трактиры, корчмы, кабаки, или кружечные дворы, как их теперь называют, приносят великому князю вообще огромные деньги. В Новгороде постоянно было три кабака, из которых каждый давал в год доходу по 2000 рублей, это со всех трех составит 12 000 рейхсталеров; при теперешнем новом порядке доход этот еще увеличился. Теперь кабаков, хотя они не все приносят такие большие доходы, во всей стране считают до тысячи” (стр. 261).

83 Наряду с возникшими во время Ивана ГУ царскими кабаками долгое время существовали кабаки бояр, князей и других частных лиц (в том числе и духовных). Но в 1652 г. кабаки, принадлежавшие частным лицам, были запрещены.

84 “Свою смышленность и хитрость, — говорит Олеарий, — русские между прочим проявляют в торговле, весьма хорошо понимая, что и как купить или продать повыгоднее, и придумывают при этом все способы обмануть ближнего, чтобы получить себе всякого рода выгоду и барыши. Кто захотел бы их обмануть, тот должен обладать немалым умом”. Олеарий приводит такой случай: “Однажды несколько московских купцов очень просиди одного голландца, который в торговле надул их на огромную сумму, чтобы он вступил в их общество и вел бы с ними вместе торговлю. Так как голландец знал разные мастерские по-ихнему приемы и проделки в торговле, то сказанные купцы надеялись, приобретя такого человека, повести торговлю самую прибыльную” (стр. 168).

85 Олеарий пишет: “Вообще русский народ пресварливый, обзывают друг друга самыми грубыми и неприличными словами... Но до драки редко у них доходит, а если и дойдет, то дерутся просто кулаками, которыми они колотят друг друга изо всей силы по бокам и под брюхо” (стр. 175).

86 Старинная русская одежда носит множество наименований, в зависимости от различного покроя, отделки, а иногда и материала, из какого она сшита. Иностранцы улавливали лишь общие особенности русской одежды и описывали скорее не отдельные ее виды, а группы иди типы одежд. Повсеместной одеждой был кафтан: длиной почти до пят, с длинными рукавами и петлицами для застежки впереди. По назначению различали кафтаны: столовые, ездовые, дождевые, смирнее (траурные) и т. д. По покрою различались кафтаны: турский и становой. Первый без воротника и застегивался только у шеи и па левом боку, второй с перехватом и отличался от турского более короткими рукавами. Под кафтан надевалась ферязь — верхняя комнатная одежда. Кафтан или ферязь в свою очередь надевались на зипун (узкая шелковая одежда до колен), а последний на сорочку или рубаху. Поверх кафтана надевали летом опашень, осенью однорядку, охабень или епанчу, зимой шубу. Сорочки шились длиной до колен, с разрезанным напереди воротом. На груди и на спине подшивалась подоплека или подкладка. Воротник или зарукавья или края рукавов (смотря по состоянию) узорочно вышивались шелком, серебром, золотом, унизывались жемчугом и драгоценными камнями. Различались маленькие шапочки — тафьи, остроконечные колпаки и большие боярские шапки — “горластые”. “По шапке можно было узнать происхождение и достоинство. Высокие шапки означали знатность породы и сана. Как бы великолепно ни оделся посадский, он не смел надеть высокой шапки, и даже в самых колпаках — обыкновенной народной шапке — вышина соразмерялась с знатностью носившего шапку” (Н. И. Костомаров, Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПБ, 1860 г., стр. 71—72). Об одежде русских и их внешнем виде Олеарий подробно говорит в V гл. 3-й книги.

87 “Женщины в России среднего роста, вообще стройны, нежны лицом и сложением, но в городах все румянятся и так грубо и заметно, что, глядя на них, подумаешь, будто кто вымазал их рукою, полною муки, и потом кисточкой намазывал им щеки красной краской. Брови и ресницы они также подкрашивают черной, а иногда коричневою краской” (Олеарий. Путешествие, стр.159—160). Обычай краситься и румяниться был настолько распространен и принят, что отказ от него грозил большими неприятностями. Олеарий рассказывает: “Случилось раз в нашу бытность в Москве, что жена знатнейшего вельможи и боярина князя Ивана Борисовича Черкасского (Jvon Borissewitz Zirkaski), прекрасная собою, не хотела было румяниться сначала, но ее тотчас же уговорили жены других бояр, зачем она презирает порядок и обычаи их земли и тем хочет опозорить других, себе подобных, и дело до того довели чрез своих мужей, что эта красивая от природы женщина принуждена была наконец румяниться и, так сказать, зажигать свечку при светлом сиянии солнца” (стр. 160).

88 Свадебный обряд подробно описан у Олеария, посвятившего ему VIII гл. 8-й книги. Сжатое сообщение Стрейса в общих чертах совпадает с ним.

89 Олеарий добавляет к этому: “что означает и как бы способствует тому, чтобы вступающие в брак в сожительстве своем имели всегда изобилие в пище и в средствах к жизни” (стр. 206).

90 Олеарий посвящает положению русских женщин IX гл. 3-й книги.

91 “Когда я был в Астрахани, — сообщает Олеарий, — то посетил там потихоньку баню, с намерением взглянуть, как моются там русские. Бани самые разделены были на две половины досчатыми перегородками для того, чтобы мужчины и женщины могли мыться отдельно. Но те и другие входили и выходили в одну общую дверь, причем ходили совершенно нагие, ничем не прикрываясь, и только некоторые держали перед собою березовый веник, у остальных же и того не было. Иногда женщины без всякого стыда входили в мужское отделение и разговаривали там с своими мужьями. Русские могут выносить чрезвычайно большой жар, и в бане, ложась на полках, велят себя бить и тереть свое тело разгоряченными березовыми вениками, чего я никак не мог выносить. Затем, когда от такого жару они сделаются все красными и изнемогают до того, что уже не в состоянии оставаться в бане, они выбегают из нее голые, как мужчины, так и женщины, и обливаются холодной водой. Зимой же, выскочив из бани, они валяются на снегу, трут им тело, будто мылом, и потом, остывши таким образом, снова входят в жаркую баню” (стр. 201).

92 Подробно и с большим одобрением говорит о немецких банях Олеарий: “Такого почетного приема и чистоты не найдешь у спесивых, своекорыстных и грязных русских, у которых все это неопрятно и противно” (стр. 203).

93 О Земском приказе, или дворе, Олеарий сообщает: “Не проходит ночи, чтобы на утро не найдено было на улицах несколько мертвых тел... В бытность нашу в Москве в течение 11 дней ноября месяца было поднято 15 человек убитых, как оказалось по счету на Земском дворе. На этот Земский двор свозят утром мертвые тела, и если кто увидит, что кто-нибудь из семейных не ночевал дома, то идет искать пропавшего на этот Земский двор” (стр. 188).

94 Божий дом, или убогий дом, — место, отведенное для отверженных, которых не считают достойными похоронить на кладбище. Там хоронили утопленников, воров и разбойников, казненных или умерших от ран и т. д. Самоубийц зарывали в лесу или в поле, даже не в убогом доме.

95 Под паспортом Стрейс имеет в виду разрешительную грамоту, которую вкладывали в руки мертвеца после отпевания по православному обряду. Олеарий приводит полный текст этой грамоты в гл. XXXI 3-й книги.

96 Религии русских Олеарий посвящает несколько больших глав: “О вере русских и о происхождении ее” (гл. XXI), “Об обрядной стороне христианства русских, о теперешнем богослужении и в особенности о крещении” (гл. ХХШ), “О крещении отступников христиан и других взрослых” (гл. XXIV), “О русских праздниках, торжественных днях и как русские слушают слово божье в церквах русских” (гл. XXV), “О крестном знамени русских, об осенений себя сим знамением, об образах святых, пред которыми русские кладут поклоны” (гл. XXVI), “О чтимых русскими святых, которые находятся в их стране и к которым они установили хождение на поклонение” (гл. XX VII), “О русских церквах” (гл. XXVIII), “О русском духовном управлении, о духовенстве, церковных служителях и монахах” (гл. XXIX), “О постах русских” (гл. XXX), “О покаянии и святом причащении” (гл. XXXI), “О погребении покойников” (гл. ХХХП), “О вероисповеданиях иноземных, терпимых и не терпимых московитянами” (гл. ХХХШ); все в 3-я книге. Из этого огромного материала и почерпнуты возможно краткие сведения, приводимые Стрейсом.

97 Василий — христианское имя князя Владимира.

98 Стрейс имеет в виду разрыв патриарха Никона (1605—1681) с царем Алексеем Михайловичем.

99 Олеарий отводит несколько страниц описанию образа правления русских и между прочим, говоря о неограниченной власти царя, осторожно замечает: “Так как обыкновенное различие между правлением надлежащим и правомерным и тираническим полагают в том, что в первом имеется в виду благо подданных, а во втором собственная польза государя, то на этом основании и образ правления русских близко подходит к тираническому” (стр. 216).

100 Стрейс переделал Романов на “Romer” (римлянин) и производит фамилию Романовых от “Rom” — “Рим”, связывая таким образом фамилию Романовых с генеалогическими построениями московских царей, которые ему, видимо, известны.

101 Стрейс указывает далеко не на все статьи государственных доходов. О доходах и расходах великого князя Олеарий говорит в XIV гл. 8-й кн.

102 В главе “О русских судах, законах и родах наказания” (XX гл. 3-й кн.) Олеарий описывает батоги и способ наказания батогами.

103 Празднование Вербного воскресенья также описано Олеарием в XIV гл. 2-й книги.

104 За это время в Москве капитану Бутлеру пришлось вынести некоторые неприятности, о которых Стрейс умалчивает: “На капитана извещал Еремей фан-Дергатен марта в 3 числе”, что он “будучи на Москве, написал на карабельных людей, которых вывез с собою из-за моря к Москве, в наймех их сверх заморских записей другие записи, а в тех записях приписывал перед заморским договором липшие деньги; да он же Давыд, сверх первые заморские ж росписи, в покупке карабельных снастей и припасов и парусных полотен в росходе приписывал лишние ж деньги; а одного человека сару нанял на Москве, а записи написал, будто нанял его за морем, а тот иноземец преж сего жил во дворе у боярина и оружейничего Богдана Матвеевича Хитрово в конюхах; да он же Давыд писал себя карабелным капитаном, не имеючи на тот чин у себя пасу и на караблях нигде не бывал и карабелное дело ему не за обычай”. И когда было “про то про все по его Еремееву извету сыскано”, то капитан Бутлер этих своих грехов не отрицал и не запирался (“и ему было Давыду так делати не годилось, также и капиталом не имеючи у себя пасу писатца было не довелось же”) — и лишь утверждал, что “хаживал на море и на кораблях во францужское и в Ишпанское и в Английское государства, и в Восточную Индию, и был начальным человеком и ход морской ему за обычай, и слался в том на многих иноземцев”. После разбора этого дела в Посольском приказе ему было указано “писатца прежним чином, а не капитаном, и ехати ему со всеми карабелными людми в Астрахань”.

Затем велело выдать “Давыду Бутлеру великого государя жалованье кроме харчей, а товарищам его карабелным людям кормовые ж и за харчи денги; на прошлые месяцы по апрель месяц нынешнего 117 году [1669] и впредь в дорогу с апреля с 1 числа по июль месяц, на три месяца, выдать и впредь давать но заморским записям, по меншому уговору, с вычетом ведено ж; а что на нем же Давыде заморские покупки карабелных снастей и за всякими росходы довелось донять остаточных денег, и те денги вычесть из его Давыдовых кормовых денег”. (“Дополнения к актам историческим”, т. V, № 47, стр. 266—266).

105 Струг — плоскодонное гребное судно, употреблявшееся главным образом для перевозки товаров.

106 Дело с постройкой корабля “Орел” тянулось почти два года. Царским указом от 19 июня 1667 г. поручено было ведать постройкой корабля боярину Афанасию Лавреньтьевичу Ордыну-Нащокину, который отправил в село Дединово дозорщиков для осмотру леса, годного на корабельное дело. В начале сентября для покупки описанного леса и наблюдения на месте за постройкой корабля были посланы дворянин Яков Полуектов и подьячий Степан Петров. Постройка шла неспоро. К приезду иностранных мастеров оказалось, что на месте нет ни лесу, ни рабочих. Постоянная переписка и препирательство различных приказов сильно затрудняли дело. Дединовцы досаждали иностранцам, отводили им дворы далеко от “корабельного дела”. Наконец 25 августа 1668 г. Полуектов сообщил, что “корабль к отпуску готов и щеглы все поставлены, и к окнам и дверям пробоины куют наспех”. Но корабль так и прозимовал в Дединове. Полковник Буковен и Полуектов поссорились, начали писать друг на друга доносы, полковник писал, что в Оке вода мелка и идти по ней кораблю нельзя, Полуектов писал, что в реке вода велика и кораблю идти можно, только полковник пьет и бражничает. Наконец в 1669 г., 2 марта, послали в село Дединово Давыда Бутлера осмотреть “можно ли на том корабле на Хвалынском море ходить” и объявить о том в Посольском приказе. (“Дополнения к актам историческим”, т. V, № 46 и 47; А. Попов, О построении корабля “Орел”, стр. 6—11; С. Соловьев, История России с древнейших времен, т. ХП, М., 1880 г., стр. 268—271; А. Висковатов, Строение военных судов в России при царях Михаиле Феодоровиче и Алексее Михайловиче; “Морской сборник” , 1856 г., VI, стр. 89—131). В своем дальнейшем описании пути по Оке и Волге Стрейс следует описанию Олеария (в гл. I—IX, 4-й кн.).

107 В русских записях несколько раз подробно указывается, сколько кому из команды Бутлера причитается “кормовых денег и за харчи”, одна из таких росписей была послана 15 апреля 1669 г. в Новгородскую четь. В ней дан наиболее полный список команды, плававшей на “Орле”: “Карабелному капитану Давыду Бутлеру, кормовых денег на прошлые на 24 месяца, апреля с 1 числа 175 году да по апрель же месяц нынешнего 177 году, всего 340 рублей 13 алтын 2 денги, по 20 рублей на месяц, кроме того, что у него у Давыда вычтено кормовых денег 2 месяца и что осталось от покупки снастей, вычтено ж 99 рублей 20 алтын.

“Товарищам его карабелным людям кормовых денег и за харчи: Яну Албертсону, карабелному дозорщику и писарю, но 11 рублей по 13 алтын 2 денги; Вилиму Вилимсону карабелного деревья, и брусяному мастеру, по 11 рублев по 13 алтын 2 денги; Петру Бартелсону, начальному бутману, по 10 рублев; товарыщу его Мейден Мейденсону по 10 рублев; Корнилиюсу Корнилиюсову, карабелному пушкарю, по 10 рублев; товарыщу его Кистеру Бранту по 10 рубдев; Вигерту Попкесу брусяного мастера товарыщу, по 10 рублев; Яну Янструсу, парусному мастеру, по 10 рублев; товарыщу его Элесу Петерсону по 10 рублев; карабелным сарам 4 человеком: Гаврилу Петрову, Корнилиюсу Браку; Данилу Корнансону, Питеру Андерсону по 10 рублев человеку на месяц. А выдать тем карабелным людям те их кормовые и харчевые денги генваря с 1 числа нынешнего 177 по апрель месяц нынешнего ж 177 году, на три месяцы. Да им же Давыду Бутлеру с товарищи, 14 человеком, дать великого государя жалованья, в дорогу до Астрахани, кормовых денег апреля с 1 числа июля по 1 число нынешнего 177 году, на три ж месяцы, потому же на месяц.

“Давыдовым же товарищам, которые ныне у карабелного строенья, Ламберту Гелту с товарыщи, 6 человеком, дати кормовых денег, в дорогу ж до Астрахани, апреля с 1 числа нынешнего 177 года июля по 1 число нынешнего ж 177 ж году, на три же месяцы; Ламберту Гелту по 16 рублев; Вилиму фон-Денкрету по 13 рублев; порутчику и лекарю Миколаю Шаку по 8 рублев с гривною; Дитриху Петерсону по 7 рублев по 6 алтын по 4 денги; Антону Минстеру по 6 рублев; толмачу Якову Шкраму по 3 рубли на месяц” (“Дополнения к актам историческим”, т. V, № 47, стр. 269—270).

108 Олеарий говорит о Касимове (Kassimogorod) — “это был татарский город, принадлежавший татарскому княжеству Касимову (Cassimow). Здесь в древнем каменном строении, которое когда-то было замком, проживал молодой татарский князь, по имени Res-kizi с матерью своей и дедом, которые несколько лет тому назад перешли в подданство Великого Князя, а городок этот отдан им для их содержания” (стр. 394).

109 “Город Нижний-Новгород лежит под 56° 28' широты” (Олеарий).

110 Это подтверждают и русские официальные записи. 30 июня 1669 г. в отписке из Нижнего “воеводы Максима Ардина Нащокина да диака Ивана Борисова” написано: “что по указу великого государя они корабль, и яхту, и бот, и шняки со всеми пушечными запасы приняв у Якова Полуектова и капитану Давыду Бутлеру с товарищи да в его великого государя жалованье, кормовые деньги, отпустили их из Нижнего июля в l3 день” и что “которые карабелные снасти и припасы на корабль же и на яхту в Нижнем делают и готовят на спех, и те все карабелные снасти и припасы изготовя они пошлют с порутчиком Миколаем Шаком с товарищи, которые для того оставлены в Нижнем; а карабля де и яхты, покаместа в Нижнем те снасти и припасы сделаны будут, в Нижнем держать не смели, для того чтоб нынешнего Поволского водяного ходу не пропустить” (“Дополнения к актам историческим”, т. V, № 47, стр. 280).

111 Стрейс имеет в виду марийцев, у Олеария названных крымскими татарами, причем обитающие на правом берегу Волги называются “нагорными” (Nagorni), “ибо они живут на возвышенной местности”. Обитающие же на левом берегу называются “луговыми” (Lugow) (стр. 407). Сведения о черемисах взяты Стрейсом почти дословно из IV гл. 4-й кн. “Путешествия” Олеария “О черемисских татарах” (“Путешествие”, стр. 407—410). Сравнение с сингалезцами принадлежит самому Стрейсу.

112 “Они говорят, что существует особая вода”. Место это находит объяснение у Олеария, который пишет: “Верстах в 40 на юг от Казани, в одном болотистом месте, течет река или ручей, который черемисы называют Немда (Nemda), к которому они ходят на поклонение и для приношения жертв; они говорят: кто приходит туда и не приносит никакой жертвы, тот должен зачахнуть до смерти или высохнуть, ибо они полагают, что там и в особенности у речки Schokschem, текущей верстах в 10 от Немды, черт имеет свое главное местопребывание” (стр. 408).

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия по России голландца Стрюйса // Русский архив. № 1. 1880

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.