Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЯН СТРЕЙС

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ОСТ-ИНДИИ, СИАМУ, ЯПОНИИ

и другим странам

Глава V

Доходы Саама, поступающие в сокровищницу короля. Усердие сиамских королей в построении церквей и капищ. Солдаты не на жалованье. Тяжкое бремя, возложенное на жителей, их послушание и покорность. Большие доходы духовенства. Богослужение сиамцев, или идолопоклонство. Mножество божков. Одежда священнослужителей; их деяния. Церемонии у них одинаковые с римской церковью.

Доходы Сиамской империи или королевства состоят по большей части из арендной платы, пошлин, оплаты разрешений на ввоз и вывоз товаров, также за места для рыбной ловли, за плоды и деревья; на все надо покупать права, за все платить налоги. Помимо того в Сиамском королевстве имеются золотые россыпи и свинцовые рудники, большие заросли саппанового дерева 21, столь же превосходного и красного, как бразильское дерево; оно растет здесь в изобилии я вывозят его на Коромандельский берег, в Дабул, Китай, Японию и па другие острова. Помимо того сиамский король получает наследство от всех бывших у него в услужении или состоявших па государственной службе, а также всех умерших под судом, но с тем, что жена и дети покойного получают полное довольствие или по крайней мере полную треть наследства. Точно так же король в случае смерти чужеземных купцов, каковых здесь много, получает две трети их добра. Средства и доходы сиамского короля [72] достигают ежегодно двадцати тысяч катти (Catti) 22 серебра; что составляет — я сам был при подсчете — свыше 24 тонн золота; ежегодно он тратит не свыше 15 тонн, а остаток сохраняется в его сокровищнице.

Издержки короля идут главным образом на постройку в украшение капищ, храмов, богов, церквей и башен, воздвигаемых здесь тысячами с большим великолепием, далее, на другие ненужные вещи, относящиеся ко двору и его свите, на что расточается много денег; он не скупится также на амуницию и военное снаряжение, постройку судов и т. д. Однако солдаты должны сами кормиться, если не считать того, что они получают от короля немного рису, но зато вся взятая у врага добыча принадлежит солдатам. Хотя эти воины подобны рабам, каковыми они и являются на деле, их посылают на всякую работу. Граждане или, так сказать, свободные люди обычно считаются рабами короля и должны содержать города и местечки, охранять и защищать их в случае нужды каждый по своему положению. Невзирая на тяжелое бремя, которое лежит на горожанах и жителях Сиама, они живут мирно и под управлением короля и помимо тяжких податей, накладываемых на них королем и государством, приносят в дар богам, капищам и храмам много денег и в изобилии различные припасы; хотя это кажется невероятным, но я сам слышал от старшего священнослужителя и видел, как он подсчитывал, что ежегодно жители жертвуют свыше 20 тонн золота на нужды богов, капищ и тому подобное, и все это идет в руки духовенства, не считая того, что дает король; так что священнослужители здесь весьма влиятельны и богаты и живут пышно, внушают большой страх, почет и уважение, и их здесь несчетное множество.

Сиамцы и их король — язычники, они горячие и ревностные идолопоклонники, каковыми были уже сотни лет тому назад, что отчасти видно по их древним пещерам, домам и монастырям, а отчасти по старым священным языческим книгам как духовным, так и светским, по которым они справляют богослужение и производят суд. У них множество старых и постоянно возводятся новые многочисленные церкви, монастыри, пирамиды и другие языческие капища из дорогих материалов, весьма красивые, большие и малые, обычно расписанные внутри золотом и серебром и убранные внутри и снаружи драгоценностями; они не считаются с расходами, трудом и усилиями, ломают одно и строят другое. Они весьма усердны и набожны в своей вере, у них много [73] священнослужителей, которые всегда носят желтое платье, бреют голову, бороду и брови. По их законам, под страхом большого наказания они не должны иметь денег или спать с женщинами. Тем не менее они живут в богатстве и в наслаждениях, им прислуживают, как принцам, и они пользуются всеобщим уважением; они только не смеют общаться с женщинами, что мешает им в наслаждениях; но их сжигают живыми, если застанут с женщиной, или — это является мягким наказанием — отправляют на всю жизнь в ссылку и лишают священнического сана. Пищу и платье и все необходимое доставляет им каждый в изобилии и самое лучшее, ибо они заботятся о священниках гораздо больше, чем мы о своих наставниках у себя на родине. Богослужение состоит главным образом в наставлении паствы, в устройстве некоторых церемоний, которые происходят в любое время и еженедельно при открытых церквах и монастырях, когда всем читают вслух и дают наставление ко всему доброму и совет следовать добродетели, а особенно приносить большие и дорогие дары богам; жертвы благочестия часто уносили в нашем и в их присутствии, говоря, что это будет употреблено на построение храма и изготовление нового бога. Утром и вечером читают в церквах молитвы и всякий, кто хочет, может на это смотреть и слушать. Они посещают также больных и молятся за умерших с великой набожностью и приличием. И хотя их нельзя понять (ибо они большей частью говорят на языке пегу и бернео), богослужения их, судя но внешнему виду, весьма благочестивы и усердны, и я несколько раз присутствовал на них. У них много дела: почитать, целовать и лизать своих богов, которых у них около сотни тысяч — из дерева, камня, меди, свинца, серебра и чистого золота. В главном храме можно видеть несколько страшно больших статуй, сидящих наподобие портных, на столе, со скрещенными ногами. Я насчитал их двенадцать, а самый главный бог в сидячем положении выше 13 клафтеров. Он хорош по своим формам, пропорциям и виду. Мы, нидерландцы, называли его большим идолом van Soes. Одиннадцать остальных также весьма велики по своим размерам, но все немного меньше и сидят друг перед другом.

Многие их обряды сходны с обрядами римской церкви, как-то: возжигание свечей, святая вода, и еще больше таких, как отпущение грехов, паломничество за самих себя и за других, чем, как они говорят, можно заслужить царство небесное, и что они, когда я беседовал с ними о вере, хотели совершить за меня, [74] считая нас за самую близкую и самую праведную после себя нацию, ибо мы признаем всевышнего бога; любом и ценим всех добрых и набожных и никого не стесняем в религии или вере и особенно не осуждаем и не проклинаем ее в их присутствии, как это делают мухамедане, которые озлоблены и ожесточены против всех неединоверцев, почему эта фанатичная вера не привилась до сих пор среди сиамцев.

Глава VI

Большой запас строительных материалов. Домоводство сиамцев. Приглашение друзей. Чистота посуды. Чистота спален и тел. Наряды мужчин и женщин. Свадебный обряд у сиамцев. Замечательные браки. Женятся очень молодыми. Воспитание и обучение детей. Ученые и студенты, пользуются большим уважением. Как они поступают с мертвыми. Природа и обхождение сиамцев. Любовь императора к чужеземцам, особенно к голландцам.

В Сиаме много подходящих материалов для постройки городов, крепостей, монастырей, церквей, домов, кораблей и тому подобного: известь, камень, свинец, железо, дерево и все, что необходимо для постройки домов, кораблей и тому подобного. Все это здесь можно достать весьма дешево и очень легко. Большая часть их домов построена из дерева и камыша и только немногие из камня, который хотя и чрезвычайно дешев, но главным образом идет на храмы и пирамиды; они примерно на один клафтер высоты над землей в покрыты черепицей; обычно, так же как и у нас, внутри деревянные, устроены весьма изящно на их лад. У них мало утвари, что нельзя сравнить с обычаями нашей страны; у них нет скамей, стульев и тому подобного, ибо они не привыкли пользоваться ими в обиходе. Весь дом и все покои устланы циновками, по которым ходят, чтобы держать все в чистоте. Когда приходит в гости друг, то ему вместо стула постилают на пол, смотря по состоянию, лучшую циновку или арабский ковер, на который просят сесть друга или гостя; а когда он сядет, ставят перед ним в серебряном или золотом сосуде воду и сиерри-пинанг (Siery Pinang) 23, что является самым лучшим угощением, какое только можно предложить другу. Красивее всего у них обычная посуда, из тонкой желтой меди, чистой и искусной работы. Спальни свои они [75] содержат в большой опрятности и превосходят в этом некоторых нидерландцев. Тело свое от головы до пят они чистят или моют два раза в день прозрачной колодезной водой и потом умащивают себя маслом благоуханных трав, не вонючими, как противные явайцы, но драгоценными мазями из сандала, алоэ, амбры, розовой воды, смешанной с мускусом, а равно и с другими специями, придающими им тонкий и приятный аромат. Когда мужчины и женщины хорошо вымоются и приведут себя в порядок и хотят посетить богов или друзей, то надевают свои обычные украшения и убранства. У мужчин они состоят из золотых колец, нанизанных на все пальцы, и куска ткани различных цветов, вытканной или размалеванной, длиной в 7 или 8, шириной в 10 или 12 пядей, которой они обвивают бедра, весьма красиво и своеобразно. Сверху надевают они тонкую рубашку белого, красного или иного цвета, одни из полотна, другие из бумажной ткани; у них широкие, длинные полурукава, спадающие до колен, как у турок. Женщины связывают волосы на голове сзади, наподобие шара, и втыкают в них золотую шпильку, длиной в полтора пальца и толщиной с явайское перо; в ушах у них прорезаны большие круглые отверстия, куда они вставляют свои лучшие украшения, золотые пластинки, длиной приблизительно в палец и шириной во все отверстие, изрядно выбитые и украшенные драгоценными камнями, алмазами, жемчугами, рубинами и смарагдами. На руках они носят золотые кольца и запястья из чистого золота, украшенные камнями. Платье их состоит из куска размалеванной различными красками бумажной ткани, в 8 или 9 пядей длиной и в 6 или 8 шириной, красного, синего или белого цвета, с золотой лентой, шириной в один-два пальца, в два раза длиннее платья, искусно повязанной вокруг живота. Верхняя часть туловища обнажена, за исключением грудей, прикрытых платком из бумажной ткани, полотна или тонкого шелка, белого, красного или синего цвета, подобно тому, как в Голландии девушки употребляют шарфы. В общем одежда мужчин, женщин и детей здесь хорошая и чистая, люди хорошо сложены, белы кожей, но невелики ростом. Состоятельные мужчины и женщины одеваются в дорогие одежды и превосходят в пышности многие народы в Индии. Когда они выходят на улицу, за ними следует множество рабов и рабынь, также нарядно одетых, по состоянию своих хозяев.

Хотя сиамцы язычники и живут в суевериях, однако делают большое различие между браком и блудом (помимо брака), правда, [76] это не считается у них особенно постыдным. В браке мужчины и женщины воздержаны и пристойны и могут посрамить некоторых христиан или по крайней мере именующих себя христианами своим согласием, любовью, усердием и заботами при воспитании детей. Когда кто-либо из них хочет вступить в брак, он должен переговорить не с той, которую он любит и избрал, а с родителями или друзьями или поручить другим сделать это от его имени, несмотря на то, что он никогда не видел и не разговаривал с избранной им, и знает о ней чаще всего понаслышке или по знакомству родителей и друзей, которые нередко заключают брак так, что юноша или девушка даже не знают о том, что происходит обычно в беседе или разговоре. Так, один друг говорит другому: “У меня дочь, сын, двоюродная сестра, двоюродный брат или какой-либо друг, которого можно женить”, ибо они редко выдают замуж за незнакомых, как бы они ни были богаты, но большей частью за родственников, как бы близко ни было родство, за исключением родных братьев и сестер; но я сам видел, как венчали брата и сестру от разных матерей. Здесь так же смотрят на богатство и красоту, но не так на добродетель, как в наших странах; в общем, ласки, нежности, красивые слова и тому подобное (как принято у нас) здесь ни во что не ставятся; на чем порешат старики, с тем примиряются молодые. Часто случается, что родители и друзья заключают брак, когда молодым нет еще десяти лет обоим вместе, даже еще меньше; так без понятия и воли их соединяют и венчают, и я сам видел открытое бракосочетание, когда мужу не было двенадцати лет, а жене едва исполнилось девять. Другой паре еще не было вместе двадцати пяти лет, а у них уже было два ребенка, чему мы весьма изумлялись. Если кто-нибудь ни с кем не обручен, то он может взять себе жен, сколько пожелает, и жить с ними до тех пор, пока это ему нравится: ни закон, ни друзья не имеют права помешать ему или развести их. Судя по этому, брак нигде не пользуется таким уважением и не накладывает таких обязанностей, как у нас. Они имеют право покидать друг друга, когда им заблагорассудится, особенно мужья жен, по самому маленькому поводу, но большей частью, если у них не родятся дети. После развода муж может взять себе другую жену, какая ему понравится, а жена — мужа. Их помолвки редко происходят в присутствии священников; но на свадьбе обычно присутствуют несколько священников или наставников, которые читают (на свой лад) что-нибудь хорошее и приносят жертвы богам. Они [77] довольствуются обычно брачным договором, заключенным ими или родителями; договор пишется, и к нему прикладывается печать. В семейной жизни, домоводстве, воспитании детей они следуют законам природы, и хотя редко и мало учат детей, последние обычно весьма тихи и послушны. Школьные учителя — священники, у которых дети живут по нескольку лет, наставляют их добрым нравам; далее они обучаются письму, чтению и всевозможным ремеслам и искусствам, к каким они способны, чтобы добыть себе пропитание. Большая часть учащихся желает стать священниками ради хорошей жизни, которой те живут, а также потому, что каждый, какого бы он ни был звания, высокого или низкого, почитает и уважает их. Это такой народ, у которого священники или ученые и студенты пользуются почетом и уважением, в чем они превосходят многих европейцев.

Они не хоронят своих мертвецов, а торжественно сжигают их с большими издержками, каждый по своему состоянию, и некоторые с роскошью, которая обходится в несколько тысяч реалов. Но еще больше уходит на годовые ренты, завещанные монастырям, и на построение церкви (если их род таковой еще не выстроил) или пирамиды и колонны в честь умершего над его прахом, что кажется невероятным тем, кто этого не видел. Бедных людей или рабов, у которых ничего нет (часто они все уже принесли в жертву богам), сжигают и устраивают остальное за счет монастырей, на что эти братцы научались расходовать весьма мало. Умерших от нечистых или особенных болезней (как детская оспа и лихорадка) или скончавшихся в детском возрасте не сжигают, а бросают в воду или выносят в поле на съедение рыбам или птицам поднебесным. Говорят, что умершие от болезней, которые считают нечистыми, не достойны сожжения и церемоний; что же касается детей, то у них еще не было разума, чтобы почитать бога и молиться ему.

Сиамцы по натуре хорошего и приветливого нрава, особенно по отношению к чужеземцам, как-то: нидерландцам, англичанам, португальцам, маврам и др. Король всех встречает приветливо и дает свободный доступ в страну, которая открыта для чужих, как для своих. Они считают большой честью, если в их стране много чужеземцев, и полагают, что это доставляет им славу и уважение перед другими королями и властелинами. Поэтому король разрешает всем без различия свободно торговать и [78] путешествовать, не стесняя и не принуждая изменять своим привычкам и вере. Teм не менее одним он предоставляет больше свободы, чем другим, и к одной нации относится лучше, чем к другой; одно время король был особенно благосклонен к голландцам и приветливо обходился с нами, что возбудило зависть и ненависть других наций, ибо он дал нам не только большую свободу и привилегии в торговле, купле, продаже, пошлинах и лицензиях, чем некоторым из своих жителей, но и разрешил свободный доступ во дворец, когда нам этого захочется, что не дозволяется другим нациям: англичанам, португальцам или маврам, и называет голландцев своими детьми.

После смерти короля, если сыну еще не исполнилось пятнадцати лет, престол переходит к старшему брату; когда сын достигнет указанного возраста, то заступает место отца, а брат короля отстраняется. Сын вступает на трон отца также в том случае, если он уже осведомлен в государственных дедах.

Глава VII

Господина ван-Мейдена приглашают на вынос тела принцессы. Большие и торжественные приготовления к сожжению. Великолепный алтарь для покойницы. Погребальная процессия, вопли во время ее. Деньги бросают в толпу. Тело обкладывают горючим. Помосты для священников раздающих милостыню. Искусный фейерверк. Расходы на эти приготовления.

Утром 23 февраля нидерландского старшего командира Яна ван-Мейдена (Jan van Muyden) пригласили через толмача ко двору, чтобы он мог присутствовать при чрезвычайно торжественном выносе тела законной дочери его величества, рожденной от королевы; к нему присоединился и я. Но по вине толмача, который слишком поздно пришел сообщить нам об этом, тело до нашего прихода уже отправили туда, где оно должно было быть сожжено. Все же мы сели на отведенное нам место, чтобы видеть торжественные приготовления, которые делают только к сожжению лица из королевского дома. Посредине площади перед дворцом стояло пять деревянных башен, сложенных из длинного мачтового леса; из них средняя была вышиной примерно в 30, а остальные, образовавшие квадрат, в 20 клафтеров; они были весьма искусно построены и изумляли своим [79] видом благодаря обилию золота, которое всюду просвечивало через изящно расписанную резьбу. Посредине самой большой башни стоял великолепный алтарь; украшенный золотом и драгоценными камнями, вышиной приблизительно в шесть футов, на который было возложено тело принцессы, после того как оно пролежало на дворе приблизительно шесть месяцев. В тот день ее облачили в королевские одежды, увешали золотыми цепями, браслетами и ожерельями из алмазов и других драгоценных камней. Все было богато украшено и точно так же, как в обычной жизни по праздникам. На голове ее была драгоценная золотая корона, в гробу из чистого золота, толщиной в большой палец, она не лежала, а сидела, подобно молящейся, со сложенными руками, лицо ее было обращено к небу. Затем пришли самые высокопоставленные мандарины (Mandorijns) c их женами, одетыми в тонкое полотно, без всяких украшений из золота или других драгоценностей; вместе с тем они давали заметить свою печаль и каждый посыпал умершую (отдавая ей последнюю честь) цветами и курениями. Затем тело поставили на возвышенный золоченый трон или триумфальную колесницу и снова показали всем высокопоставленным лицам. Потом самые благородные и знатные женщины принялись жалобно выть и кричать изо всех сил — таким образом каждая выражала глубокую печаль об утрате. Когда с этим было покончено, важнейшие лица в государстве медленно понесли трон к тому месту, где должны были сжечь труп. За повозкой следовали в строгом порядке помянутые мандарины со своими женами. Впереди ехал верхом молодой король, его величества старший сын и принц, лет двадцати от роду, и несколько братьев покойной, все дети одной матери. Король сидел на прекрасном молодом слоне, одетый во все белое. Рядом с ним, по обе стороны, ехали на слонах два его младших брата, и все трое держали в руках длинный шелковый креп, который покрывал гроб с мертвым телом, как будто они помогали этим везти повозку. По бокам трона или повозки шли 14 детей короля, одетых в белое полотно, каждый с зеленой ветвью в руках; горьким плачем и опущенными вниз глазами проявляли они свою печаль. По обеим сторонам пути, по которому двигалось печальное шествие, были выстроены помосты, на расстоянии приблизительно 20 клафтеров друг от друга, на которых сидели мандарины низшего чипа, и когда гроб проносили мимо, бросали в народ различные платья, а иные апельсины, причем некоторые из них были начинены тикалями (Ticol) 24, [80] а другие масенами (Masen) — монетами, на что простой народ так сбегался, что в тот день в толпе погибло семь человек. Когда подошли к алтарю, то при печальной музыке тело было снято c повозки главнейшими мандаринами и с большими почестями поставлено на алтарь. Тотчас же труп обложили большим количеством сандалового и агорового дерева, набросали туда много благовонных веществ вместе с другими специями, благоуханными травами и бальзамом. Тут королевские дети и благородные мандарины удалились в королевский дворец, и около тела, которое должно было простоять еще два дня, остались только женщины. День и ночь сидели они, плача, вокруг алтаря, и ни одна из них, какое бы высокое положение она ни занимала, не отходила прочь ни по каким делам и не посягала на это, ибо каждая надеялась выслужиться громким плачем и опечаленным видом, и даже (без сомнения многие) против своего чувства и желания, и эти выжатые слезы не удивляли меня, так как если замечали, что одна из них плачет недостаточно громко или жалобно, то ее тут же, не считаясь с положением, били приставленные для того женщины, так что ее заставляли кричать от настоящей боли. Неподалеку от вышеупомянутых великолепных башен был сооружен превосходный помост, обитый толстой золоченой бумагой; где сидели самые важные священники государства вместе с множеством других священников на помостах вокруг того сооружения; все вместе читали на свой лад молитвы за умершую, после чего им роздали для подаяний невероятное множество платьев и утвари, как-то: горшков, сковород, постелей, всевозможные плотничные инструменты — топоры, долота, пилы, буравы и т. д. С двадцати башен, изрядно построенных из бамбука, обклеенных позолоченной бумагой, расставленных рядом, в течение четырнадцати дней пускали великолепный фейерверк, каждый вечер, после захода солнца и до утра. Все эти большие приготовления вместе с тем, что было роздано за день бедным, стоили приблизительно 5 тыс. картиев сиамского серебра, или 6 млн. гульденов, не считая золотых и серебряных изображений, из них два золотых высотой в пять с половиною футов и толщиною в полтора дюйма, выставленных в память усопшей в главном храме страны; они стоили больших денег, что слышал сам господин ван-Мейден из уст королевского фактора, ибо на них ушли все деньги, серебро и драгоценности, которыми одаривали принцессу при жизни отец и мандарины. [81]

Глава VIII

Тело принцессы сжигают. Замечательный случай при этом. Обнаружен кусок мяса, нетронутый огнем, от чего заключили, что принцесса предана или отравлена. Гнев и возмущение короля, который велит взять под стражу всех, прислуживавших покойной. Ужасные жестокости и наказания за предполагаемое злодейство. Безрассудные попытки обнаружить злоумышленников. Обвиняемые должны пройти босыми отскобленными ногами по раскаленным углям. Пострадавших при этом осуждают. Слоны заменяют палача в Сиаме. Они растаптывают осужденных, некоторых из них зарывают по горло в песок, где они погибают от жажды. За день погубили пятьдесят человек. Молоденькую девушку хватают и убивают вместе с ее братом. Их изумительная стойкость и готовность умереть.

Два дня спустя после перенесения тела усопшую дочь короля сожгли с большой пышностью под звуки различных инструментов, и его величество сам зажег костер факелом. Вместе с трупом сожгли и превратили в ничто золотой ящик или гроб и другие драгоценности, украшавшее его.

В тот день произошла замечательная и памятная история: когда огонь поглотил тело и хотели положить пепел и остатки в золотой сосуд, то среди них обнаружили кусок сырого мяса, величиной приблизительно в небольшую детскую головку, наполненный кровью и нетронутый огнем. Когда его величество, который сам принимал участие в собирании останков, заметил это, то испуганно спросил стоявшего рядом с ним Ойя Забартибама (Oja Sabartibam), что это значит и что он об этом думает. Ойя, который легко мог предположить, что тут замешано колдовство, испугался дать толкование и ответил, что высший разум его величества сам может постичь смысл этого, ибо все столь очевидно, на что король вне себя от испуга сказал: “Ну, теперь я убедился на деле, в чем долго сомневался, что дочь моя отравлена”. Он немедленно отправился во дворец и, обезумев, в ту же ночь велел схватить и заточить всех женщин, старых и молодых, которые жили там при принцессе и прислуживали ей.

26-го еще строже стали при дворе брать под стражу, и того не избежал никто, если только предполагалось, что он был вхож к принцессе хотя бы год тому назад.

Вскоре после того я видел ужасное зрелище, страшнее которого я не видел за все время путешествий. Король остался при [82] своем, что его дочь, как уже сказано, отравлена, хотя не знали наверняка и не могли кого-нибудь обвинить в этом; однако хотели расследовать дело, и началось ужасное и несправедливое следствие. Следуя обычаю, король велел позвать ко двору некоторых важных господ как бы по тому или иному делу, и, когда они приходили, их бросали в тюрьму. И таким образом много невинных мужчин и женщин попало в тюрьму, почти исключительно высокопоставленные лица. За городом Аютия в открытом поле было вырыто несколько четырехугольных ям, шириной приблизительно в 20 футов, их наполнили доверху древесным углем, и приставленные в ним солдаты разожгли уголь и раздули огонь. Сюда в сопровождении солдат привели нескольких осужденных с завязанными назад руками; здесь им развязали руки. Потом поставили их ноги в сосуды с горячей водой, чтобы размягчить отвердевшую кожу на подошвах, после чего слуги очищали ее ножами. Когда это было сделано, их передали различным господам, офицерам и языческим священникам, которые предложили им добровольно признаться в своей вине; но так как они отказались, то их присудили к испытанию огнем и передали солдатам. Они заставили этих несчастных бедных людей пробежать босиком по раскаленным углям, которые раздули к тому времени. Когда это привели в исполнение, то осмотрели их ноги, и тех, у кого ноги были повреждены, объявили виновными и снова связали. Но никто не смог пробежать неповрежденным, и всех, кто должен был подвергнуться этому несуразному и жестокому наказанию, уже считали мертвыми и не ожидали иного исхода, хотя многие из них (как бы желая счастливо перебежать) с исключительной быстротой перебегали через огонь. Многие падали, и хорошо, если им удавалось выкарабкаться с тем, чтобы их потом убили; и не было никого, кто бы протянул им руку, что было запрещено под страхом жестокого наказания. И я видел, как некоторые таким образом поджарились и сгорели живьем. Тех, кого после испытания нашли виновными, солдаты отводили немного в сторону от огня, привязывали к шесту и приводили слона, который заменяет у них палача. Ибо, да будет известно читателю, в Сиаме нет палачей. Эту обязанность выполняют слоны, что является лучшим обычаем, чем у христиан, когда один человек мучает и убивает другого без всякой к тому причины, что поистине ужасно, и такой человек должен быть более свирепым, чем неразумный зверь, который не нападает без нужды или без вражды на другого. Когда приводят [83] слона, он с ревом несколько раз обходит преступника, подымает его вместе с шестом, подбрасывает его хоботом кверху, ловит на клыки, которыми прокалывает его тело, сбрасывает на землю и растаптывает ногами, так что вываливаются все внутренности. Наконец приходят слуги и оттаскивают растоптанные тела к реке, куда и бросают их, так что дорога туда становится скользкой и окрашивается человеческой кровью. Таково обычное наказание. Других живыми закапывали в землю по самое горло по обеим сторонам дороги, ведущей к городским воротам, и все проходящие мимо были обязаны под страхом смертной казни плевать на них, и я также должен был сделать это наравне с другими. Вместе с тем никто не смел их убить или утолить водой их страшную жажду, так что эти жалкие несчастные люди погибали от жажды, а солнце светило весь день и особенно пекло в полдень. Они тысячу раз просили о смерти (как о большой, особенной милости), но пощады не было. Около четырех месяцев продолжались убийства и это отвратительное беснование, и тысяча людей поплатились жизнью. Я сам видел, как в один день убили пятьдесят человек и после полудня еще столько же. Иногда это оставляли на короткое время, чтобы привлечь тем большее число людей ко двору, и тогда снова начиналось неистовство. Считали, что беснующийся адский тиран под предлогом розыска отравителей хотел убрать со своего пути все дворянство, которого он боялся, для чего он воспользовался этим способом. Мы были крайне поражены, что вся страна не восстала против этих ужасных и несправедливых убийств. Но король заранее, под тем предлогом, что он хочет вести войну против китайцев, собрал много войска и занял им самые важные места в городе. Кроме того этому наказанию подверглись только благородные и знатные, и гибель их удовлетворяла и радовала простой народ, обремененный ради их налогами и повинностями.

28-го числа прогнали сквозь огонь триста человек, мужчин и женщин, которые состояли на службе у дочери короля при ее жизни, для того чтобы узнать, виновны ли они в отравлении. Но пожелали, чтобы никто не был поврежден и всем дали свободу. Немного погодя снова схватили младшую дочь прежнего короля, которую его величество подозревал в недобром, ибо ее видели улыбающейся, когда все оплакивали покойную; и подозрения еще усиливались оттого, что принцесса незадолго до этого жаловалась королю, что из-за большой любви и чести, какую его величество [84] оказывает своей старшей дочери (теперь умершей), ее презирают, хотя она также дочь короля, что было немалым поводом и причиной ее гибели.

Первого марта эту принцессу вместе с большим числом благородных девиц подвергли испытанию огнем, и никто не пострадал, кроме принцессы, у которой были повреждены обе ноги. После этого ее связали серебряными цепями и отправили в отдельное место, где с ней никто не мог говорить. На следующий день в полном собрании мандаринов сняли с принцессы допрос под тем предлогом, что только ей одной огонь причинил вред, и она тотчас же либо из страха перед тяжкими пытками и мучениями, либо в порыве великодушия сказала: “Если король даст клятву, что он велит убить меня, как только я объявлю о причине смерти его дочери, и не оставит жить на посмешище всему миру, то я готова все открыть без всяких хлопот и долгих проволочек” Эта откровенная речь вызвала сильную жалость у многих старых мандаринов, у которых еще было свежо в памяти недавнее происшествие, и они легко бы нашли путь к освобождению опечаленной принцессы, если бы их не удержал страх перед теперешним королем. Но боязнь отвратила их сердца от доброго намерения, они передали слова принцессы королю, который, как бы желая узнать правду, тотчас же дал торжественную клятву исполнить ее желание, если она совершила преступление. Тут принцесса чистосердечно рассказала, что она с помощью своей няньки отравила дочь короля, и путем колдовства и заклинаний в теле умершей вырос кусок мяса, который и был обнаружен; она только горько жаловалась на то, что счастье не благоприятствовало ее намерениям, ибо отрава предназначалась собственно королю, а не его дочери, для того чтобы освободить из неволи и рук тирана немногих оставшихся в живых представителей ее несчастного рода. Когда тиран услышал об этом, то тотчас же приказал вырезать кусок мяса из ее тела, и она сама должна была его съесть, отчего принцесса отказалась и сказала с благородным мужеством: “А, кровавый пес, я смеюсь над твоей жестокостью, ты можешь стать моим палачом, по не принудить меня; вы скоро дождетесь отмщения за мнимое отравление, это отмщение моей королевской крови”. Она еще много говорила и упрекала короля в преступлении, но ей вскоре запретили это и тотчас изрубили ее на тысячу кусков и бросили в воду.

Несколько дней спустя приговорили к смерти ее [85] единственного брата, лет двадцати, который остался целым и невредимым в недавней сумятице (ибо он тогда прикинулся больным и придурковатым). Последний, будь он виновен или нет, доказал своею смертью, что у него не было недостатка в разуме, ибо он защищался с таким мужеством и достоинством, что все судьи изумились. Он выражал в своих речах жалость, что доброе намерение его сестры окончилось такой неудачей, говоря: “Я поистине невиновен, как и моя убитая сестра, и так как вы несправедливый тиран и хотите этого, то я говорю вам, что мне жаль (на зло вам), что я сам не отравил вас”. Он ясно дал понять, что все произошло с его ведома, по его желанию и советам. Таким образом искоренили (за исключением еще одной дочери) весь род прежнего короля.

Глава IX

 Тщеславный, и кощунственный титул сиамского короля. Замечательные и большие приготовления для того, чтобы заставить снизиться воду в Ганге.

О том, как неограниченно властвует сиамский король, свидетельствуют его высокомерные и кощунственные титулы, и читателя не затруднит и ему не будет неприятно прочесть две копии с них, полученные мной от одного благородного сиамского господина; которые звучат так:

“Золотой свиток союза, преисполненный божественным сиянием, достигший все премудрые науки, счастливее которого нет на земле среди людей, самый несомненный на небе, на земле и в аду; самые большие, сладчайшие и приветливые слова короли, чья доблесть и славное имя обошли всю землю, подобно тому, как если бы мертвые восстали из гробов и чудесным образом очистились от тлена, чему бы столь радостно изумились духовные и светские правители и служащие люди, но это никак не может сравняться со славой ласкового, светлейшего, непобедимого, могучего, высокого господина сто и одной короны, украшенной девятью драгоценными каменьями, величайшего и божественнейшего господина, непорочной души, святого всевидца и главного повелителя благородного и величайшего государства Сиама, славного города Аютии. Многочисленные пути к ней и открытые врата переполнены людьми, и это — главный город мира, где земной королевский трон украшен девятью драгоценными камнями. Это — самая плодородная [86] земля; и властелин ее стоит выше богов, а дворец его из золота и драгоценных камней; небесному господину золотых тронов, белого, красного и круглолобого слонов, трех прекрасных диких зверей; самого большого и старшего бога из девяти богов, в чьих руках покоится победоносный меч и счастье бога огня, светлейшего”.

Другой титул еще напыщенней и еще больше в нем хулы на бога. Слушайте, что осмеливается себе приписывать этот безумец: “Наивысший Padukko Syry Sultaan nelmonam welgaka nelmochadijn magivijtha, Jouken der eauten lillaulafуlan, король всего света, который дает жизнь и течение воде, король, который подобен богу и сверкает как полуденное солнце; король, от которого исходит свет, тюк от полного месяца; избранный богом, чтобы стать достойным полярной звезды, который рожден в королевском роде от потомков Александра Великого, наделенный великим разумом, подобным круглому шару, катающемуся в разные стороны, который содержит в себе столько тайн, как глубина моря; а также король, который поддерживает могилы всех погибших святых и справедлив, как бог, и столь могущественен, что весь мир может укрыться под его защитой. Король, который всегда справедлив, как и все прежние короли; самый щедрый король из всех королей. Король, которому всемогущий бог дал много золотых россыпей, который построил храм из золота пополам с медью и сидит на троне из чистого золота, украшенном многими драгоценными камнями. Король белого слона, каковой белый слон является королем всех слонов, перед которым склоняется много тысяч слонов, глаза которого блестят, подобно утренней звезде. Король, которому также подчинены красные, пурпуровые и пестрые слоны, даже слоны Buytenaques; к тому господь бог дал ему так много различных покрывал, украшенных чистым золотом; кроме того еще столько же слонов; годных для ведения войны, с железными в медными панцирями, неуязвимыми под выстрелами, зубы которых отделаны золотом и усеяны драгоценными камнями, чьи подковы из золота; а также много сотен лошадей различных пород, пригодных на случай войны. Король, который властвует над всеми королями, принцами и князьями всего мира, с востока до запада; кто заслужит его расположение, возвеличится, а кто отступит от него, будет предан огню. Король, который может доказать могущество господа и все, что бог создал и сотворил”. На этом кончался титул высокомерного, тщеславного язычника и антихриста, [87] короля Сиама, который не постыдился поставить себя рядом с богом, чтобы уверить глупый народ в своем огромном и сверхъестественной могуществе, для чего он прибегал и к другим средствам.

Река Сиам — это поток, который берет свое начало в великом Ганге, и уровень его воды повышается и спадает вместе с ним 25. Когда вода подымется так, что она, судя по времени года, уже должна спадать, то, принимая это во внимание, король поднимается вверх по реке на судне, позолоченном внутри и снаружи, как будто сделанном из чистого золота. Он садится на стул или трон из цельного золота с балдахином, украшенным алмазами и другими неоценимыми драгоценными камнями. Он окружен высшим дворянством и рядом с ним первосвященник. Все свободное место и все проходы на этом великолепном судне заполнены музыкантами и украшены флагами и вымпелами. За этим судном следует множество других, несколько тысяч маленьких суденышек. Тем временем со всех сторон стекаются миллионы народа и занимают берега. Затем король пересаживается из своего судна в маленький кораблик, где первосвященник подает ему золотой меч, и в то время, когда он дает благословение и приносит жертву, король трижды рассекает воду и, как бы наделенный божественным могуществом, приказывает ей отступить. Невежественные и легковерные люди с таким благоговением и изумлением смотрят на это дурачество, что принимают его за большое божественное чудо.

Глава X

Отъезд из Сиама. Захватывают джонку. Камбоджцы в лодке оставлены без весел и паруса. Прибытие на остров Формозу. Джонка гибнет со всем народом на ней. Описание острова Формозы: его плодородие, изобилие скота и зверей, употребляемых в пищу. Тайованский черт — зверь особой породы. Наружность и обычаи жителей острова Формозы. Мужчину с множеством хвостов сжигают живьем. Одежда жителей. Их привычки.

Тем временем корабль нагрузили товарами, за которыми мы приезжали сюда, главным образом оленьими шкурами, сандаловым дереном, амараком, являющимся краской, из которой в Японии изготовляют черный сургуч. Когда мы покончили с делами в Сиаме, то пустились в [88] дальнейшее путешествие, и 12 апреля отправились на Тайвань или Формозу. Когда мы были вблизи рифа Парасоль (Pracel), нас нагнала шедшая по ветру джонка, на которой развевался голландский флаг. Мы их приняли за разбойников. Поэтому наш шкипер решил выбросить часть груза с корабля, чтобы можно было лучше защищаться, но, когда джонка приблизилась, мы увидели, что это купеческое судно. Тут наш шкипер крикнул, чтобы кто-нибудь явился к нам на борт и предъявил бумаги, но мы получили в ответ, что их шлюпка в неисправности. Тогда мы спустили лодку с большим числом хорошо вооруженных людей и потребовали паспорт, но его не оказалось; мы захватили их, ибо они были камбоджцы и везли неоплаченные пошлиной товары. У них были оленьи шкуры, сандаловое дерево и амарак. Они были камбоджцами и китайцами. Наш командир, шкипер, которого все звали Фаером (Fayer), посадил камбоджцев в шлюпку, еще достаточно хорошую для них, и велел им отплыть на 40 миль в открытое море, в отмщение за жестокие убийства, совершенные незадолго до того камбоджцами над нашими соплеменниками. Куда делась лодка, осталось мне с той поры неизвестным. Риф, или песчаная отмель Парасель, простирается в длину на несколько миль.

10 мая добрались мы в целости и сохранности до острова Формозы и встали на якорь у крепости Зеландия. Губернатором был здесь в то время Питер Антонис (Pieter Anthonisz). При входе в гавань взятая нами джонка при сильном порыве ветра так ударилась о дно, что треснула и разбилась в щепки; на ней было примерно двадцать китайцев и десять голландцев, трое из них приплыли на бревне.

Остров Формоза лежит под тропиком Рака, середина его лежит под 23°, начинается он на юге под 21° и кончается на севере под 25° северной широты; окружность его равняется приблизительно 30 милям. Он расположен у китайского и фокинского берегов. Вокруг острова ловят много рыбы, главным образом головлей, рыба величиной с треску. Когда ее выловят, то рассекают спину, как у лабардана, солят и рассылают по всему Китаю подобно тому, как у нас на родине — сельдь по всей Европе. Икру этих рыб засаливают в горшках, она остается красной и приятной на вид, и китайцы считают ее лакомством. За право ловить рыбу у самого острова китайцы отдают каждую десятую рыбу компании. Земля на острове Формоза повсюду плодородна, и большая часть ее остается необработанной из-за нерадения и лени жителей. Самая [89] плодородная часть принадлежит императору из Мидага (Midag). На острове в изобилии произрастают рис; зерновые хлеба, просо, кайланг (Kaylang), инбирь, сахарный тростник, масавинад (Маsauinades), различные деревья, также лимоны, апельсины, гогавы (Guygavas), перанг (Perang), памнельнусс, дыни, тыква, ананасы, китайские редиски, кадьян (Kadjang), фоккафокас (Fokkafokas), бататы (Patattes), убес (Ubes), зелень, капуста, коренья и всякие китайские растения и орлиное дерево. Кадьян — мелкие зерна, зеленые, величиной с зерно кориандера, приятные на вкус, их варят с соленой и свежей рыбой; фоккафокас — плод наподобие груши, но в три раза больше, нижняя сторона его белого и пурпурового цвета, верхняя гладкая, как зеркало, растет, как и тыква, на земле; сначала его режут на куски, затем варят и подают с мясом или салом как репу и коренья и примешивают с сахаром к супу. Там водятся также овцы, правда мало, много на острове диких зверей, козлов, коз, газелей, каменных баранов, кроликов, зайцев, домашних и диких зверей, тигров, медведей, обезьян, мартышек и несчетное число оленей, которые бродят стадами, часто до трех тысяч голов, — прекрасная охота для формозцев. Здесь встречается зверь, называемый голландцами тайованским чертом, длиной в локоть и шириной в пять дюймов. Тело его сверху и снизу покрыто чешуей, у него четыре ноги, длинная острая морда, острые когти и хвост, заостренный к концу; питается он не чем иным, как муравьями; ибо когда проголодается, то высовывает язык, куда наползают муравьи; как только он заметит, что муравьи покрыли его влажный по природе язык, то он глотает их. Он не причиняет вреда никаким другим животным, кроме муравьев. Он очень боится людей, и как только чувствует их приближение, то вырывает яму в земле, прячется в нее и свертывается в клубок, но если его схватить за хвост и потрясти, то он примет прежний вид, так что имя тайованского черта незаслуженно и ложно; ибо хотя этот зверь и кажется диким, но не оправдывает своего названия, так как не мстит и не приносит никому вреда. Говорят, что во всей Азии он нигде больше не встречается, кроме острова Формозы. Здесь также много птиц, кроме попугаев, а также есть змеи, сороконожки, скорпионы, ящерицы и другие гады. Иногда появляются огромные стаи саранчи.

Что касается наружности и нрава формозцев, то они неодинаковы: жители различаются по внешности и окраске, в [90] зависимости от местности, где они живут. Мужчины довольно высокого роста, в особенности живущие на равнине; горцы несколько ниже; женщины чаще всего низкорослы: у них круглые лица, большие глаза, плоские носы и обычно большие груди. Мужчины не носят бороды, но это у них не от природы, а потому, что они постоянно выщипывают волосы, как только они появляются. Наоборот, уши у них очень длинные, что считается большим украшением, их прокалывают и вставляют рожок, вроде винта, отчего они становятся круглыми и оттопыриваются.

Во время моего пребывания на острове Формозе я часто слышал о людях с хвостами, но не придавал этому значения; но я должен рассказать читателю и подтвердить истинность этого столь серьезными заверениями, к каким вообще когда-либо прибегал, что я видел собственными глазами формозца с южной части острова с хвостом, длиной в добрый фут, обросшим густой шерстью. Я видел это отчетливо и как следует разглядел, ибо этот человек убил проповедника ужасным и жестоким образом и за это был сожжен. Он был прикован длинной цепью к середине столба, вокруг которого разложили огонь. Таким образом несчастного хвостатого человека поджаривали перед смертью так, что с него стекал жир. Множество людей видело это вместе со мной, некоторые подходили к нему и говорили с ним, так как они удивлялись его наружности. Они узнали от него, что большинство людей в той местности наделено хвостами. Об этом я не могу знать, но что у этого человека был хвост, это так же несомненно, как и то, что у него была голова.

Некоторые для украшения вставляют в уши маленькие тарелочки, искусно вырезанные и раскрашенные, иные — разрисованные раковины, особенно в праздники, когда они предстают перед своими богами. В остальные дни уши их лишены всяких украшений и, ненавинченные, свешиваются почти до половины груди, что представляет собой довольно отвратительное зрелище. Волосы у них черные и длинные и носят их на два лада: большая часть, как в нашей стране, но другие завязывают их, по старинному китайскому обычаю, над головой или заплетают в косу. Цвет лица и тела черновато-желтый или средний между желтым и черным. У жителей Кабеланга — средний между желтым и белым цветом. Женщины из Мидага желтокожие; точно так же из Сутен Нуве и на острове Ламей. Они имеют отличную память, добрый разум и быстрые суждения, и из всех индийцев они скорее всего готовы принять христианскую веру. [91]

Их летняя одежда — платье из бумажной ткани, сверху широкое, как овчинный тулуп, с завязками на груди и с разрезом под одной рукой, так что один бок прикрыт, а другой обнажен. Посредине оно подпоясывается и спускается до икр. Они не носят ни башмаков, ни чулок. Иногда только сандалии из кожи каменного барана, привязанные к ноге лентами; зимой от холода покрывают свое тело шкурами тигров, леопардов, медведей и другими мехами. Старейшие в области Суланг (Soulang) были одеты по-голландски, а простой народ — по-китайски. До прихода испанцев и голландцев жители ходили нагишом; жители гор и по сию пору ходят голыми и только срам прикрывают маленьким лоскутом.

Одежда женщин почти такая же, как у мужчин, с той только разницей, что они связывают платье у ног. Они носят куртки, но лишь до пояса и под ними платья из бумажной ткани до колен. Голову повязывают шелковым или бархатным платком длиной в два голландских локтя, концы его торчат наподобие рогов. Башмаков они не носят. За каждой женщиной обычно бежит свинья, словно ребенок. В виде украшения мужчины покрывают кожу на груди, спине и руках особой краской, которая остается на все время и не стирается. На шее и на руках они носят стеклянные бусы, а на руке, от кисти до локтя, кроме того плотно прилегающие железные браслеты, с такими узкими отверстиями, что их невозможно стащить с руки; так же и на ногах носят тонкие белые раковины, нанизанные подобно кружевам. Мужчины из Токкадеколя (Tokkadekol) носят как украшение покрывало из камыша, острый конец его свешивается на спину, а другая половила его спускается далеко вперед над головою, и к нему прикреплены флажки, белый и красный, шириной в две ладони. По праздникам они украшают головы петушиными перьями и хвостами, а руки и ноги медвежьими хвостами. Женщины носят на шее в виде украшений стеклянные и каменные бусы, а некоторые даже ожерелья из рейхсталеров. Брошенные на землю оленьи шкуры заменяют им постели и одеяла. У них нет ремесел и должностей, и всякий делает то, что ему нужно. Они хорошо владеют луком и стрелами, отлично плавают и умеют переходить вброд и могут поспорить с голландцами в том, как перейти реку против сильного течения.

Обычно они упражняются в беге, быстры на ноги и оставят позади все народы мира; ни одна лошадь не сможет потягаться с ними в беге. Во время бега они держат в руках инструмент из железа или стали и ударяют им по железным браслетам, [92] отчего раздается звон, по которому они размеряют свой бег, медленный или быстрый, после чего и бегут быстро или медленно.

По морю они ходят на небольших кораблях, а по рекам и потокам — в совсем маленьких суденышках, выдолбленных из дерева. Оли добывают себе пропитание обработкой земли, охотой и рыбной ловлей. Они ведут друг с другом жестокие войны, на которые выступают с большим войском и ужасным образом убивают и губят тысячи людей.

Глава XI

Отъезд с Формозы. Прибытие в Японию. Описание Нагасаки. Положение голландского поселения. Великолепные города, дома, красивые улицы, ночная стража. Ужасный пожар в Нагасаки. Внешность, обычаи, одежда и занятия японцев. Отъезд из Японии. Вторичное прибытие на Формозу. Возвращение в Сиам, где наш командир берет с собой нескольких слонов. Я. Я. Cтрейс возвращается на родину на корабле “Зеландия”. Конец первого путешествия.

 

После того как мы взяли груз на острове Формозе, я пересел с “Черного медведя” на другой корабль — “Девушку”, с тем, чтобы отправиться в Японию. 10 августа мы достигли, невредимые, берегов Японии; и, как только известили о своем прибытии, тотчас же к нашему кораблю подошло несколько лодок, которые сняли с него весла, паруса и военное снаряжение и сами выгрузили наш груз из предосторожности или боязни, что мы нападем на них пли каким-нибудь образом предадим их, ибо ни одна нация в подлунном мире не относится с такой подозрительностью и боязнью к иностранцам, как эта. Место, куда мы прибыли, называлось Нагасаки — город, который некогда был построен португальцами; в нем разрешали им поселиться, когда их изгоняли из Японии, они принуждены были удалиться из Фирандо (Firando). Жилище и пристанище голландцев находится на маленьком острове, отделенном от города Нагасаки каналом, шириной в 40 футов; в город можно пройти по четырехугольному подъемному мосту длиной в 150 и шириной в 50 футов. Маленький остров окружен изгородью из досок. Неподалеку от ворот у подъемного моста стоит склад компании, а несколько дальше, посередине острова, большой и великолепный дом управляющего. Там построены также различные другие дома и лавки на расходящихся улицах и площадях. На [93] дороге к морю стоят еще одни ворота, откуда можно спуститься по длинной и широкой лестнице, и по ней можно доставить вверх и вниз всевозможные тюки и кипы. Здесь много купцов, ведущих торговлю палисандровым деревом, сталью, оленьими и козьими шкурами, шелком-сырцом и шелковой пряжей, бархатом, камкой, атласом, бумажными тканями, ртутью, сулемой, костью, мускатом и различными другими товарами.

После того как мы простояли три дня в Нагасаки и японцы нашли, что принятый нами и взятый от нас грузы равны по количеству, они закрыли и запечатали наши двери и прислали нам шесть бочек сакки (Sakky) (пиво, которое японцы варят из риса и других вещей), весьма крепкого и пенного, так что, когда его много выпьешь, то слабеют голова и ноги. А так как наши хватили его через край, то сильно развеселились и подняли большой флаг, и никто не помышлял о печали; но среди этого веселья всех сразу протрезвил неожиданно налетевший шторм. Этот шторм налетел так быстро, что мы едва сумели укрыться вниз под палубу, так как корабль кидало из стороны в сторону. Мы стояли на якоре на двух больших канатах, их разорвало на куски, как нитки. Корабль, названный “Мир”, был поднят волнами и, подобно лодке, выброшен на берег у города Нагасаки, так что внутри его были поломаны 24 кницы 26; весь рангоут 27 разбился, подобно камышу, и улетел за борт. Яхты “Помощь” и “Черный медведь”, которые лежали за самой чертой гавани, сильно пострадали, а большая часть их легких деревянных частей была разбита, так что их пришлось доставить при помощи множества японских барж. Мы решили, что началось светопреставление: такой ужасный гром раздавался со всех сторон и так страшно было обложено тучами небо. На берегу город также сильно пострадал, и крыши на наших квартирах и складах были сильно повреждены.

Город Нагасаки лежит под 33° северной широты, на возвышенности; он очень велик и весьма населен, но, как большая часть японских городов, не обнесен стеной. Он построен на весьма удобном по своему расположению месте, близ гавани, приспособленной для стоянки всевозможных кораблей и судов. С моря на город открывается великолепный вид благодаря высоким башням, храмам и дворцам. Дома по большей части деревянные, каменных очень мало — из страха перед землетрясениями, которые случаются там довольно часто, и тогда рушатся стены, что наносит домам большой вред, а жизнь людей подвергается опасности, но деревянные [94] дома не представляют никакой опасности. Дома бедняков построены из дерева и от дождя и ветра обложены землей точно так же, как это можно встретить в Брабанте, Германии и других местах. Крыши сделаны из досок, наложенных друг на друга и намного выступающих над фронтоном, так что под ними можно укрыться от сильной жары или дождя. Близ домов стоят большие сосуды с водой, чтобы тушить пожары, которые здесь часто возникают. По этой причине состоятельные люди строят каменные склады у своих жилищ, чтобы сохранить свое добро от пожаров. Пожары приносят здесь большие убытки, и их было бы еще больше, если бы вода не была проведена в изобилии по всем улицам, что дает возможность легко достать ее.

Что касается города, то в нем 88 ровных и красивых улиц; каждая из них отделяется изгородью, за которой ночью горят фонари и стоит сильная стража, и никто не смеет выйти на улицу после 10 часов вечера без письменного разрешения с печатью губернатора, даже медики и повивальные бабки. Так затрудняются ночные кражи, плутни и уличные бесчинства. Но вместе с тем это является и причиной различных несчастий, ибо, когда возникает пожар, население каждой улицы должно само с ним справиться, и никто из соседних улиц не смеет прибежать на помощь, какая бы в том ни была нужда, отчего страдают не только здания, но и люди терпят большую нужду и пребывают в опасности. Такой пожар видели наши соотечественники года за четыре до нашего приезда; они тогда нашли себе пристанище на одной из улиц Нагасаки, на которой возник большой пожар, и за короткое время двадцать домов превратилось в пепел и погибло несколько человек. Из страха перед пожаром голландцы решили, что лучше переступить повеление императора, нежели сгореть жалким образом, и силой прорвались через заставы.

Японцы довольно белы кожей, но желтее европейцев. Обычно наряды и одеяния мужчин и женщин мало разнятся между собой: они ходят в длинных халатах, обвитых вокруг тела и посредине стянутых поясом.

Знатные и благородные девушки носят обшитые золотом, серебром и другими драгоценностями платья, волосы их красиво подвязаны и в них вплетены жемчуг и драгоценные камни. Мужчины крепко сложены и у них толстые головы. Напротив, женщины, которых они называют Keesjens, маленькие и худые телом и станом, и ноги у старых и взрослых не больше, чем у детей [95] четырех и пяти лет, что считается у них особым украшенной; всеобщим уважением пользуется та, у которой самые маленькие ноги; поэтому они сдавливают ноги колодками: пусть тело растет, как хочет. Японцы большей частью закаленные люди, переносят жару, голод, холод и жажду и тому подобное и в самые большие холода купают новорожденных в реке. Это — воинственный народ, который хорошо умеет обращаться со стрелами, луками, копьями, ружьями и другим оружием, и они так искусно закаляют сталь, что их сабли считают самыми лучшими, ибо они настолько остры и упруги, что ими, не повредив клинка, можно рубить гвозди толщиной в палец. Весь день они пьют чай; этот напиток у них гораздо крепче, чем у нас, так что я склонен верить, что они спивают чай, снова высушивают и затем отсылают. Они веселы, гостеприимны, любят кутежи и с ними легко завязать сношения.

Когда мы закончили торговые дела с Японией, то приготовились к тому, чтобы возвратиться в Батавию, но сперва пошли на Формозу.

30 декабря мы вышли на парусах в море при сильном ветре — северном муссоне, и 9 января благополучно бросили якорь у крепости Зеландия. Здесь я перешел на корабль, названный “Почтовой лошадью” и направлявшийся в Сиам, куда мы прибыли 22-го числа, и взяли с собой нашего старшего командира Яна ван-Мейдена, чтобы отвезти его в Батавию. Мы также погрузили на наш корабль восемь слонов, чтобы доставить их в Батавию. Мы взяли с собой листья финиковых пальм и сахарный тростник, чтобы кормить слонов во время путешествия и тем спокойнее довезти их.

Я не могу не воспользоваться случаем, чтобы не рассказать о приключении, за которое мне едва не пришлось поплатиться жизнью. Я нес своему товарищу блюдо с горячим кушаньем, которое боцманы называют пуспас, и когда я должен был переступить через отверстие, под которым стоял слон, животное подняло хобот, обхватило меня за ноги и потащило вниз, так что я, покачнувшись, свалился. Горячая пища вывалилась на слона, который ужасно заревел и затопал ногами, так что задрожал корабль и все, что на нем было, и я подвергся страшной опасности быть растоптанным и превращенным в кашу; однако я спасся сам. Наш командир сразу выскочил из каюты и велел меня схватить. И хотя он наверняка знал, что это несчастный случай, тем не менее велел [96] поставить меня у мачты и весело отстегать по заднице толстыми снастями.

14 февраля мы счастливо прибыли в Батавию, где меня вскоре отпустили и дали разрешение возвратиться на родину на корабле “Зеландия”, который был уже погружен и готов к отплытию. В том же месяце мы отправились из Батавии с флотилией из семи хорошо нагруженных кораблей и при хорошей погоде и попутном ветре в течение нескольких дней дошли до Зондского пролива. Мы держали путь на остров св. Елены.

21 апреля мы с радостью увидели остров св. Елены, куда благополучно дошли все семь кораблей и где мы встали на якорь. Мы сходили на берег, охотились, ловили рыбу и собирали апельсины, лимоны и другие фрукты. Здесь росло много щавеля. Здесь мы достаточно отдохнули и 2 мая были готовы к отплытию, а 20 августа увидели Англию, где выменяли на различные товары немного скота и овец для прокорма нашей флотилии, а затем отправились на родину. 1 сентября 1651 г. наш корабль “Зеландия” в целости и сохранности прибыл к ее берегам и вошел в гавань в Гурее. Таким образом с божьей помощью счастливо закончилось мое первое путешествие.


Комментарии

21 Саппан — один из видов тропических деревьев (Ceasalpina Sappan), из которого добывается красящее вещество. Лучшие сорта саппана в Сиаме.

22 Катти — под этим именем известна у европейцев китайская мера веса, кинг, равная в Китае 604,5 г, в Сиаме 1 200 г и в Нидерландской Индии 632,6 г.

23 Пинанг — наркотическая жвачка, приготовляемая из семян пальм арека и листьев бетеля. Жевание бетеля распространено по всей Ост-Индии и на Мадагаскаре.

24 Тикаль или кейат — монетная и весовая единица в Сиаме и Бирме. Содержит 16 г чистого серебра, равна таким образом 1,5 голландским гульденам.

25 Камбоджцы — жители Камбодии, государства в Индо-Китае, граничащего с Сиамом и Анамом.

26 Кница — кусок дерева с двумя разветвлениями. Кницами соединяют в остове корабля бимесы (поперечные брусья) со шпангоутами (ребра судна) и другие брусья, скрепляющиеся под углом.

27 Рангоут — общее название для всех деревянных частей снаряжения судна, на которых ставятся паруса (мачты, реи, стеньги, гафеля и др.).

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия по России голландца Стрюйса // Русский архив. № 1. 1880

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.