Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЯН СТРЕЙС

КОПИЯ С ПИСЬМА,

ПИСАННОГО В ГОРОДЕ ИСФАГАНЕ ДАВИДОМ БУТЛЕРОМ

6 марта 1671 г.

Чтобы сообщить вкратце обо всем, начну с того, что 1 марта 1670 г. был получен приказ из Москвы от его царского величества, чтобы все моряки отправились в Москву, чему мы нисколько не огорчились. Я сказал господину, что хочу согласно приказу отправиться в Москву; тогда он повелел снабдить корабль необходимым военным снаряжением и съестными припасами, а также приготовить удобное судно, которое можно было бы в крайнем случае пустить против казаков; что и произошло, и мы были заняты этим до апреля, и судно было спущено на воду в том же месяце: то была большая лодка с восемью пушками и 26 веслами на каждой стороне, весьма удобное судно для Астрахани. Но если надо правдиво и вкратце рассказать о взятии Астрахани и поведать, каким образом все произошло, то эти все события (боже милосердный!) произошли следующим образом. Разбойник и предводитель был Стенька Разин, и в марте пришло известие, что казаки восстали.

10 апреля по приказу господина губернатора было собрано подкомандой господина гофмейстера Леонтия Богданова (Levont Boogdanof) 800 человек, из них 400 русских всадников и 400 ногайских татар, и они выступили по направлению к городу Царицыну, лежащему приблизительно в 80 милях от Астрахани. Этот город лежит невдалеке от реки Дона или Танаиса, местности, где [353] издавна живут казаки. Река не впадает в Волгу, как полагают некоторые, но казаки тащат до Волги свои суда, которые сделаны из выдолбленного дерева, целый день по суше. После того как они их доставляют туда, они привязывают для устойчивости на обе стороны тяжелые балки. Казаки говорят по-русски и исповедуют ту же веру, и великий князь предоставил им в их краях такую свободу (как в Голландии Кейленбург и Вианен), что там терпят и не стесняют плутов и воров, бежавших из России.

С 27-го по 28-е мы получили с пленным казаком известие от упомянутого Богданова, что бунтовщики заняли город Царицын (Tzanitza) и 1 200 московских солдат большей частью перебито или утоплено. Слишком долго рассказывать, каким путем и какой хитростью был взят врасплох этот город. Означенные 1 200 человек незадолго до этого были присланы из Москвы в гарнизон этого города. Вместе с тем мы узнали также, что среди луговых татар начались раздоры, и они убивали друг Друга, как благородных, так и простых. Получив это известие, Богданов отступил и отошел в город Чернояр, лежащий приблизительно в пятидесяти милях от Астрахани. Пленного казака подвергли пыткам и до того замучили, что он у всех вызывал сострадание. В Астрахани тем временем было снаряжено и приведено в порядок судно, над окончанием которого работали день и ночь. На нем должен был один из трех главных господ повести в город полк русских солдат к Богданову с тем, чтобы подкрепить войско. Тот полк был в астраханском гарнизоне под начальством Ивана Ружинского, польского дворянина, крещенного в русскую веру; старшим лейтенантом полка был Яков Виндронг, шотландский дворянин, рожденный в Эдинбурге, весьма набожный человек в возрасте 33 лет; он вместе с 500 солдатами был откомандирован от полка, и ему было приказано быть наготове и выступить вместе с господином. Немецкие офицеры были: Пауль Рудольф, капитан и фейерверкер, со своим пасынком юношей Людовиком Фабрициусом, еще один английский капитан по имени Роберт Гейн, мой лейтенант Николас Шак, произведенный в полковники, и еще два немецких лейтенанта, крещенных в русскую веру, и два или три прапорщика; остальные офицеры были поляки и русские. Начальство вместе с князем Семеном Ивановичем Львовым (Iboof) выехало в Троицын понедельник 25 мая на сорока русских судах, снаряженных 50 полевыми орудиями, вместе с надлежащей амуницией и примерно 2 600 солдат. Прочие кроме 500 [354] человек были большей частью астраханскими солдатами, которых разделили и везли отдельно.

В тот же день на виду у всей армии повесили подвергнутого пыткам казака. Между тем жители Астрахани стали безбоязненно роптать и вели одни только бунтовские и мятежные речи против губернатора, что было недобрым знаком. В ту пору в город прибыл немецкий хирург, бывший в Персии, с послом великого князя, у которого я купил некоторые шелковые ткани или материи и 480 штук турецкой кожи и тотчас же расплатился наличными. В городе между тем все сильнее подымался ропот, и он увеличивался со дня на день.

4 июня прибыл дворянин из города Чернояра с весьма плохим известием; именно, что в тот день, когда князь Семен Иванович прибыл со своими людьми, показались казаки, и русские войска тотчас же возмутились и объявили о переходе на сторону казаков, и этот дворянин с большим трудом избежал петли. От него мы узнали также, что все благонамеренные и верные офицеры были позорно умерщвлены ослушниками. Это неожиданное известие нагнало немалый страх на город. Меня тотчас же вызвали к губернатору, который спросил меня, умеют ли наши моряки управлять орудиями, приказав немедленно поставить пушки на валу вокруг всего города, чтобы все необходимое для обороны было в исправности, что не замедлили привести в исполнение.

В четверг 5 июня мы, немцы, сошли с корабля и по приказу господина губернатора привезли свои пожитки и добро в крепость, где наш пушкарь заряжал различные пушки. Волнение в городе все время росло, и казалось, что жители собирались восстать. Помянутый хирург прожил более 14 лет с русскими и уверял меня, что если так будет продолжаться, то русские наверное предадут город, и мы все как чужеземцы будем перебиты; итак как нам отказано в жаловании и у нас нет никаких обязанностей, кроме службы на корабле, то для нас будет лучше, если мы спасемся бегством в Персию. Я уже заранее велел нашим матросам закупить необходимые припасы муки и дров, чем я запасся на полтора года, ожидая, что последует осада. После этого предостережения хирурга я созвал подчиненных мне офицеров, и мы, все тщательно взвесив и обсудив, единогласно решили, что лучше всего будет пуститься в бегство, принимая во внимание, что, не получая жалования, мы были освобождены от государевой корабельной службы. Они охотно согласились бросить все и [355] ничего не брать с собой кроме одежды; так как у меня было очень иного добра и одежды, то они пожелали уложить мой большой сундук, маленький чемодан и два небольших ящика” на что я дал согласие. Кроме того каждый должен был взять е собой в мешке запас хлеба, и никто не должен был остаться кроме двух матросов с женами, а у каждой маленький ребенок. В пятницу после обеда мое лучшее имущество было отправлено на корабль, ибо вечером мы рассчитывали удрать, о чем узнали помянутые женщины и хотели отправиться вместе с нами. После того как я хорошо взвесил всю опасность этого нелегкого предприятия, когда шлюпка длиной всего в 26 футов выйдет с 23 матросами в неизвестное море, то стал думать, что от этого опасность только увеличивалась и нас может постигнуть еще большее несчастье. Со мной был матрос по имени Карстен Брант (Karsten Brant), наш пушкарь; вместе с ним я решил остаться, считая, что лучше дождаться исхода в городе и в случае нужды биться до смерти, нежели отважиться на ненадежный и весьма опасный побег. Я дал знать о том шкиперу и хирургу, которые разделяли мое мнение, и тотчас же послал одного матроса объявить мое решение штурману, находившемуся вместе с остальными моряками на корабле, где стояла и шлюпка; но он нашел ворота запертыми раньше обычного, вследствие чего я ни с кем не мог переговорить. Я испугался при мысли, что они уйдут без моего ведома и покинут нас; но наш шкипер и два матроса, один из них с женой, снова успокоили меня, уверяя, что у остальных не хватит смелости отплыть без меня и без моего ведома. В тот же вечер я обошел с наместником валы крепости, которые всюду были обложены штурмовыми брусьями и кучами камней на случай нападения.

В субботу 7 июня я снова послал на корабль матроса с приказом, а так как он долго не возвращался, то отправился туда сам вместе с хирургом и обнаружил, что матросы убежали на шлюпке. Шкипер и остальные были этим весьма ошеломлены, но я не подал виду и сказал им, чтобы они успокоились, я тотчас сообщу наместнику об отъезде моряков и приведу причину их побега. Толмач, услугами которого я пользовался, также уехал с ними, так что мне пришлось прибегнуть к помощи хирурга. Господин губернатор невидимому не принял этого известия близко к сердцу, тем более, что я его уверил в том, что наши матросы не примкнули к казакам. [356]

8 тот же день отправили в Москву гонцом дворянина, который привез известие о восстании и измене русских у Царицына. Дворянин этот ранее бывал на моем корабле, когда я проезжал до Волге от Казани до Астрахани, его имя Данила Турлекуев (Danile Tourlekojof), потому он мне втайне открыл, что мятежники обошлись с русскими начальниками и офицерами крайне жестоко и бесчеловечно и что вся страна и даже самый город Астрахань уже наполовину преданы и проданы, после этого он замолчал и попрощался со мною.

9 июня я получил приказ от губернатора осмотреть укрепления города. На другой стороне города это должен был сделать английский полковник, который прибыл из Терки, каковой город он снабдил и укрепил новыми валами и крепостными сооружениями; город лежит в черкасской земле, приблизительно в двух милях от Каспийского моря; старый город и замов были построены и укреплены, согласно описанию Адама Олеария (Adam Olearius), голландцем Корнелиусом Клаасом (Cornelis Кlaasz). Полковник должен был смотреть за одной половиной крепости, я за другой, чтобы солдаты были укрыты и могли свободно стоять. Губернатор попросил у меня и у полковника совета, что можно сделать для лучшего укрепления города. На что полковник ответил, что было бы хорошо и полезно накидать несколько шанцев за городом. Я с своей стороны счел необходимым объявить публично, что великий князь оказывает милость и берет под свою защиту всех тех, кто до того был па стороне казаков, если они уйдут от мятежников. Кроме того надо было переманить в городе на свою сторону деньгами или обещаниями мятежный народ, но моему совету не придали значения и отклонили его.

Тем временем пришлось повсюду расставить бдительную стражу, солдаты оставались целую ночь на стенах, чтобы встретить угрожающее нападение или осаду и быть готовыми к обороне; к каждой бойнице было поставлено по два человека.

Персы, калмыцкие и черкесские татары под командой персидского посла, отправлявшегося в Москву и здесь выступившего в качестве полковника, маршировали каждый день в добром порядке вокруг валов, подбадривали солдат танцами, пением, литаврами и дудками. Их местопребыванием была Poet Nietze Basna, или больверк, в котором пытали злодеев.

В воскресенье 15 июня я обедал у наместника. После обеда он поднес мне желтый атласный кафтан, две пары штанов и две [357] рубахи и милостиво пригласил меня пользоваться его столом ежедневно и пообещал меня щедро вознаградить за хороший присмотр за сотней людей, находящихся под моим начальством. Я не упускал также ни одной ночи, чтобы не сделать один или два обхода и не проверить часовых.

В следующий четверг, 19-го, в город пришло известие, что приближается большое войско казаков. Это можно было заметить уже потому, что множество рыбаков и луговых татар бежало в город. В то же время по городу пронесся ложный слух, будто бежавшие матросы зарядили пушки на валах без ядер, одними пыжами; другие говорили, что они положили сначала пыж, затем порох, а потом уже ядро. Губернатор, или наместник, потребовал меня к себе, и мы удостоверились, разрядив в его присутствии пушки, что этот ложный слух посеяли в народе предатели. В тот вечер наш шкипер принял смешное участие в защите города: ему было приказано сторожить Вознесенские ворота (Wolnofentske), где расположился брат губернатора, Михаил Семенович Прозоровский. Помянутый шкипер попросил у меня на этот случай серебряную шпагу с условием заплатить занес, если она пропадет, что меня вполне удовлетворило.

В пятницу 20 июня губернатор произвел меня в подполковники его полка, где помянутый Яков Виндронг числился или занимал место, которое я согласился на время заступить, но не был тем особенно польщен. Полковник, узнав о том, казалось, не был доволен и заметил в присутствии губернатора, что теперь для этого не время, ибо он полагал, что я себе выпросил это место. Однако его вскоре подробнее осведомили обо мне, и он пожелал сам представить меня полку и ввести в должность, отчего я вежливо отказался. На другой день мне отвели постоянное место в той части на татарской стороне, где стоял полковник и где крепость была всего слабее.

В воскресенье 22 июня близ города показались казаки, и вперед вышли для переговоров казак и русский поп. У посланного также было немецкое письмо ко мне, где мне советовали, если я хочу остаться в живых, не оказывать со своими людьми никакого сопротивления. Господин губернатор разорвал это письмо, прежде чем я его успел как следует прочесть, велел посыльному заткнуть глотку, чтобы он не мог говорить с простым народом, после чего они были тотчас же обезглавлены.

В понедельник казачьи войска приблизились к городу [358] примерно на 300 больших и мелких судах, зашли в рукав у виноградников на расстоянии приблизительно получаса от городских валов. В связи с их прибытием наши сожгли весь татарский квартал. Я стоял рядом с господином губернатором на крыше его дома и, увидав множество небольших лодок на реке около города, сказал губернатору, что этого не должно быть, хотя бы то были только рыбаки, они все же могут передавать известия врагам, на что губернатор, тщательно осмотрев все, послал войска перестрелять и разнести в щепки эти лодки, что и было сделано. В тот же день персидские и черкесские отряды привели в город четырех пленных казаков, которых пытали в моем присутствии; двоих тотчас же повесили, а двум другим отрубили головы.

Во вторник полковник снова хотел утвердить меня в подполковниках перед солдатами, на что у меня было мало желания, и я опять отказался. От Ивана Туркина (Ivan Turkin), приказчика великого князя, получили мы в дар бочонок доброго пива и несколько фунтов табаку, что мы роздали солдатам, чтобы придать им бодрости. В начале этой ночи я обошел городские валы вместе с хирургом и еще одним человеком и в полночь лег у себя на посту, чтобы немного отдохнуть, но был вскоре разбужен, так как казаки приближались и в третьем часу ночи начали первый штурм у Вознесенских ворот, где стоял на страже наш шкипер с братом губернатора. Мы видели, как нам казалось, эскадрон казаков, по ним я открыл хороший огонь из нашей 12-фунтовой пушки. Тем временем началась стрельба с обеих сторон. Вскоре после того ко мне пришел английский полковник Томас Бейли (Thomas Bailly) и большинство немецких офицеров, сообщивших нам, что город предан. Щека полковника была проколота пикой и он был ранен в ногу, его не могли смертельно ранить, так как на нем были хорошие латы. Эти раны нанесли полковнику наши государевы солдаты, когда он их убеждая отступиться от казаков как от мятежников и верно защищать город, на что ему ответили, чтобы он заткнул свою глотку. Я убеждал его, так как здесь почти нет ни возможности, ни времени лечить его раны и может быть солдаты после дальнейших увещеваний других офицеров откажутся от своего предательства, вернуться па свое место, что он и сделал, но новая измена была хуже первой, ибо вскоре все они были убиты своими подчиненными, как я видел своими собственными глазами: немецкий офицер Ян Ведерос (Jan Wederos) был пойман своим слугой, связан и предан ужасной смерти. При виде этого [359] хирург, стоявший около меня, хотел сброситься со стены, чтобы таким образом уйти от рук убийц, но я удержал его, сказав, что внизу под башней есть бойница, весьма удобная для нашего бегства, и что если мы будем медлить, то нас всех перебьют паши собственные солдаты. Я приказал следовать за мной хирургу, его слуге (поляку) и двум матросам — Карстену Бранду и Якову Траппену. Внизу, войдя в башню, мы нашли двух часовых, которым я сказал, чтобы они нас выпустили. Эти приятели дали нам пролезть, ничего не зная о предательстве. Первым прошел хирург, я за ним, но обоих; матросов и слугу мы не увидели. Нам пришлось перейти городской ров, по горло в воде, чтобы пройти к сожженному татарскому кварталу, где было безопаснее всего. С городского вала отчаянно стреляли нам вслед из мушкетов, однако без всяких последствий; было это в три часа утра. Моим единственным оружием был пистолет, а у хирурга ружье с нарезным стволом и пистолет. Я пошел вперед; мы встретили двух мужчин, которых приняли за казаков, отчего хирург весьма испугался, выстрелил в них из пистолета и, сделав выстрел, пустился бежать от меня и бросился в отчаянии в реку; но я не заметил, что он сам кинулся в воду. Я между тем обнаружил, что те люди также бежали из города, и крикнул хирургу, чтобы он подошел поближе, что это добрые люди, но не услышал ответа. Я побежал за ним и нашел его после долгих поисков наполовину мертвым в воде, откуда я его с большим трудом спае, Когда он пришел в себя, мы пошли дальше и нашли на реке небольшую лодку со спящим в ней человеком, которого заставили нас перевезти. Мы вошли в лодку все пять человек, в том числе двое помянутых русских, и гребли по течению примерно до девяти часов утра. Мы слышали отсюда сильную перестрелку в городе и пришли па лодке к десяти часам утра в рыбачий поселок, называемый Троицын учуг (Trosilzen Oestjoeg), где рассказали рыбакам все, что случилось в Астрахани. Мы хотели поехать дальше, но русские отказались пойти с нами и остались здесь. Я сказал хирургу, что здесь мы не в безопасности и легко можем попасть в руки казаков и было бы лучше, если бы мы вышли на лодке в море и положились на волю всемогущего бога, нежели попали в руки предателей.

Этими и подобными словами я наконец склонил хирурга к тому, что он согласился плыть к морю. Тогда у меня еще было при себе 35 гульденов или семь рублей наличными; мы купили [360] палатку, шест и веху для измерения глубины и большой каравай хлеба в 10 фунтов и гребли вдвоем, уповая на бога, двигаясь вниз по реке.

Через два часа после этого встретилась нам рыбачья лодка и в ней трое, которым мы поведали о предательстве и ужасных убийствах в Астрахани. Они сказали нам много хорошего и обещали помочь во всем, взяв нас с собой в свой рыбачий поселок Иванов Учуг (Ivanowa Oestjoeg), где мы, прибыв туда, нашли русского полковника и двух капитанов с 46 стрельцами, или солдатами. Полковника звали Максим Лопатин (Maxim Lopatin), он направлялся из города Терки в Астрахань со всеми находящимися при нем людьми, ничего не зная о восстании казаков, что они напали врасплох и заняли город. Он решил с двумя капитанами вернуться в Терки, попрощался с солдатами и велел перенести свое добро в нашу лодку. Нас опять было пять человек, и мы гребли с такой силой, что в тот же вечер вошли в Каспийское море, все время держась берега. Немного спустя мы заметили лодку, которая следовала за нами; мы приложили все усилия, чтобы уйти, но нас все-таки нагнали. Тогда один из русских капитанов бросился в воду, чтобы утопиться, но ему сохранили жизнь. Единственным оружием, какое мы имели при себе, был мой пистолет; хирург потерял свое ружье и пистолет, когда бросился в воду. На судне были солдаты полковника с помянутыми рыбаками, которые, после того как мы попрощались с ними, перешли па сторону казаков и теперь взяли нас в плен. Они ограбили нас, отняв все до последней рубашки, связали и отвели обратно в рыбачий поселок, где полковнику разрешили провести вею ночь в церкви и молиться, а к нам приставили стражу.

В четверг 25 июня вновь испеченные казаки снарядились, чтобы отправиться с нами в Астрахань, что и было сделано, и после полудня мы увидели Астрахань. Разбойники сошли на берег и разделили добычу, взятую у нас. Я тем временем дал понять хирургу, что нам представляется хороший случай с ними разделаться, ибо мы не были связаны, а лодку удерживало наполовину воткнутое в землю копье, и я легко мог бы справиться с нею. Хирург открыл полковнику наше намерение и спросил, не присоединится ли он к нам. Но мы не на того напали, так как этот дурак хотел заслужить милость казаков и дал им знать о нашем намерении и предложении и предостерег их, после чего, опасаясь наших замыслов, к нам приставили стражу. Я сказал хирургу, [361] что так как наше предприятие не удалось, то я хочу спастись и” их когтей бегством, пробежать немного по острову, переплыть реку и отправиться к татарам. Я привел это в исполнение, но вскоре за мной погнались, и охотникам не удалось бы меня поймать, если бы я не задержался, оттого что поскользнулся и упал. Тем не менее я бросился в воду, чтобы уплыть, но жестоко обманулся, ибо река здесь была весьма неглубокая, мелкая; меня поймали и немилосердно избили до синяков, так что все мое тело было истерзано. Потом они так крепко связали меня, что руки мои почернели от крови, бросили в лодку и тотчас же повезли нас в город. По дороге хирург договорился с ними, что если они нас оставят в живых, то я заплачу выкуп в 100 рублей, т. е. 500 гульденов, а хирург 70 рублей, т. е. 350 гульденов. Они сказали, что за эти деньги сделают все возможное. К вечеру мы прибыли в Астрахань и нас тотчас же отвели как пленных к казачьему генералу. Я был почти гол, на мне ничего не было кроме старых кожаных дырявых штанов, а ноги были босы. Предводитель сидел на улице, по-турецки скрестив ноги, как портные в Голландии и других местах, перед домом митрополита, или русского епископа, пил водку и был сильно пьян. Он спросил хирурга, кто оп такой, на что хирург ответил ему. Он даровал ему жизнь и приказал перевязать раненых. Затем он спросил, кто я такой. Хирург ответил, что я его товарищ. Он спросил еще, что я умею делать. На что я ничего не ответил. Хирург ушел и оставил меня одного. После опроса русского полковника при мне сбросили живого с высокой башни, называемой Раскат (Rooscat). С этой башни также сбросили живым воеводу, или губернатора, после многих пыток и мучений. Этого господина звали Иван Семенович Прозоровский. Его младший подъячий и другие начальники, или офицеры, большие и малые, были перебиты или сброшены в воду.

В это время было произведено много нечеловеческих жестокостей, но бог дал мне львиное сердце. Предводитель, видя мою неустрашимость, велел дать мне водки; я выпил две большие чарки и по его приказу был отведен в лагерь. Что случилось с двумя русскими капиталами, осталось мне неизвестным. Когда меня пленного вели в лагерь и сажали в лодку, стоявшую неподалеку от судна предводителя казаков, где была раскинута палатка, меня узнал проходивший мимо русский солдат, который тут же не замедлил рассказать вдове помянутого подполковника, [362] или шотландского дворянина, который командовал 500 воинов, что меня видел и что я еще жив. Я уже сообщал, что среди немецких офицеров, прикомандированных к подполковнику, были Пауль Рудольф и его пасынок Людовик Фабрициус. Этот юноша Фабрициус остался жив; как это произошло, слишком долго рассказывать: его принудили перейти на сторону казаков, так как он хорошо владел русским языком. Услышав, что я еще жив, юноша пришел ко мне в лодку, чтобы навестить меня. В это время многих убивали и бросали в воду. Я пробыл на той лодке в плену до пятницы 27 июня и каждую минуту ждал, что наступит моя очередь. Они бросили меня пленного в башню, где меня подвергли пыткам и связали самым нечеловеческим образом, так что все мои члены омертвели. Сперва связали мои руки, их заложили за спину, после чего так крепко привязали к ногам, что было невыносимо. Так я лежал и провел целый день во вздохах и стенаниях. Хирург и помянутый юноша Фабрициус посетили меня; попросил их, чтобы они добивались моей смерти и донесли предводителю о моем ужасном положении, но они отсоветовали мне это. Я просил их именем Христа вымолить мою смерть и объявить предводителю, почему я стремлюсь к ней. У казаков был приказ: тот, кто просит за пленного, сам подлежит смерти; на это вызвался пойти юноша Людовик Фабрициус. Оп решил спросить предводителя, какой смерти я буду предал; на этом он со мною попрощался. Той же ночью меня подвергли нечеловеческим пыткам и мучениям казаки с Украины, называемые Gogelatse. Я находился там вместе с жабами и другими гадами, которые бегали до моей голове и телу; они кишели во множестве в этой тюрьме. Всю ночь я взывал со слезами к спасителю и так варварски связанный проводил время, приготовляясь к смерти, которой я ничуть не боялся, но поистине даже тысячу раз призывал. Чаще всего я думал, что они подвергнут меня страшным пыткам, замучают и наконец повесят за ноги, чем мне часто угрожали.

В субботу 28 июня пришли ко мне помянутый Фабрициус и хирург с приказом явиться к казачьему предводителю. Меня тут же развязали и привели к нему. Обменявшись несколькими словами, он сказал, чтобы я пошел домой вместе с Фабрициусом. Я пробыл в том доме с воскресенья до четверга, в то время совершались большие жестокости, причем несчастных подвешивали за ноги и рубили им руки и ноги.

В четверг 3 июля меня снова схватили и отвели к воде и [363] я полагал только, что теперь придется умереть. Казаки сказали мне, что если я хочу получить свободу, то должен заплатить 100 рублей — обещанный хирургом выкуп, после чего Фабрициус меня выкупил, а так как он был казаком по нужде и должен был заплатить собственными деньгами, то обещал им передать свою часть, что было христианским поступком. Без этого выкупа я без сомнения должен был умереть, потому считаю своим долгом уплатить помянутому Фабрициусу 500 гульденов, которыми он откупил меня от смерти.

В воскресенье меня потребовали к полковнику, который находился в царском погребе, где я встретил трех казаков, одетых в мое платье и держащих мои инструменты. Казачий полковник часто пил за мое здоровье, а так как он сильно опьянел и я боялся его буйного нрава, то незаметно ушел от него.

В это время произошло много замечательного, о чем долго рассказывать. Я оставался у казаков до среды 9-го числа и не слышал и не видел ничего иного, только ежедневные зверства и нечеловеческие жестокости над многими невинными людьми. В тот день секретарь по имени Алексей Алексеевич (Alexe Allexewitz) и сын Гилянского (Gilaan) хана были подвешены живьем за ребра на рыболовных крюках и два сына воеводы были повешены за ноги к стене. Обоих детей звали Борис, один шестнадцати лет, другой семи или восьми. На следующий день, в четверг 10-го числа, бедные дети были еще живы и младшего после долгих просьб отвязали, а старшего по приказу предводителя сбросили с той же самой башни, откуда был сброшен его отец. Между тем я узнал, что еще жив один из моих матросов по имени Карстен Брант, о котором я полагал, что во время штурма и восстания в городе его без сомнения убили, как всех остальных немцев, но так как он походил лицом на перса, то казаки и сочли его за такового, ибо большая часть персов была оставлена в живых по неизвестной мне причине.

20 июля казачий генерал вышел из Астрахани с большим числом лодок и около 1 200 человек, оставив в городе гарнизон по 20 человек от каждой сотни. Над ними поставил двух начальников: одного старого казака Василия Родионова (Wassielje Rоdivonof), родом с Дона, другого крещеного в русскую веру, его звали Ивановичем (Ivanowitz).

2 августа в городе все еще происходили ужасные убийства, что вошло в обычай, убивали один день больше, другой день [364] меньше и так умертвили 150 человек, тираны орошали кровью их невинные липа. Тогда я выкопал себе в земле яму, чтобы можно было скрыться на время нужды; в нее я часто прятался, так как каждый день слышал только о жестокой тирании, а вздохи, плачи и стенания старых и молодых людей могли бы растрогать камень. Я все время находился в большой опасности и в страхе ежеминутно представлял себе смерть, но не переставал думать о том, как спасти себя. Я написал в это время три письма в Исфаган. Незадолго до того получил свободу Карстен Брант — человек, который хотел вместе со мной и с хирургом пройти через бойницу в стене и пуститься в бегство, но его поймали и взяли в плен, когда он собирался последовать за нами. Так как у него, как уже сказано, черные волосы и лицо, то его сочли за перса и выпустили на свободу; напротив, все немецкие офицеры были перебиты, исключая Людовика Фабрициуса, пасынка капитана Рудольфа, который один из всех офицеров остался в живых.

Примерно в это же время хирург принес известие, что наши бежавшие на шлюпке и покинувшие меня были выброшены бурей на дагестанскую или шамхалскую землю, лежащую на берегу Каспийского моря.

22 августа в городе еще чинились многие жестокости, бедным людям отрубали руки и ноги и затем бросали их в воду. Хирург получил разрешение выехать со своим слугой, оставив в залог того, что он вернется, Людовика Фабрициуса. Я решил с божьей помощью отправиться с ним под видом слуги, ибо лодка или судно дербентских купцов, баньянов, должна была вернуться домой, а мы хотели поехать с ними. Купцы также были ограблены и у них было отнято все имущество.

В воскресенье 24 августа мне срезали волосы и начисто обрили голову.

В понедельник 25-го мы вошли с божьим именем в лодку; я взвалил на плечи мешок и пошел, скрючившись и сгорбившись, своей дорогой, чтобы меня никто не узнал и не выдал.

В полдень мы покинули Юат (Juat), или татарский поселок, и во вторник вышли в Каспийское море, где у самого берега стояли три судна, которые пошли вместе с нами. Мы держали путь к югу и прошли мимо Settinabo Gora; ветер дул с северо-запада, а к вечеру наступило затишье.

В среду одна из трех лодок приблизилась к нам. Они [365] сказали, что идут из Астрахани с соляным грузом и держат путь в город Терки; мы плыли вместе с ними на парусах при глубине в 11 и 12 футов и близко держались к берегу, поросшему камышом. Вечером эти суда отошли от нас на расстояние мушкетного выстрела, а вскоре после того к нам направились два челна, на каждом по девять человек. На нашей лодке было 46 человек, большей частью баньяны и еще несколько персов, татар и бухарцев. Они открыли огонь против нас, но никого не ранили. Когда они приблизились к нам, баньяны упали на колени, просили оставить им жизнь, после чего они перешли к нам, ограбили и взяли все, что еще осталось до последнего кусочка хлеба. У меня еще сохранились восемь золотых рублей, печать и перстень, побывавший в руках у казаков и выкупленный у них. Я перед тем отдал деньги и печать на сохранение хирургу; они жестоко угрожали подвергнуть его пыткам, если он не скажет, у кого из нас есть деньги и не передаст их. Он не мог от них избавиться, они теснили его и жестоко мучили и даже собирались бросить в воду и утопить; это вынудило хирурга отдать им мои деньги и перстень, а также четыре двойных дуката. Хирург уже спрятал особым манером 52 дуката в своем желудке. Они спросили, кто я такой, на что хирург ответил, что грузин.

После того как казаки все отняли и разграбили, они посоветовались друг с другом, как поступить с нами, что окончилось благополучно, ибо они даровали нам жизнь при условии, что мы выйдем в море и не будем впредь держаться берега, сказав: “Если мы вас встретим у берега, то побросаем всех в воду и утопим”.

Вечером они ушли от нас с добычей, а мы пустились безлунной ночью в открытое море при глубине в три клафтера. Западный ветер дул с такой силой, что все баньяны, персы, татары и бухарцы сильно напугались, однако те нами не случилось никакой беды. Мы простояли на якоре до субботы 30-го и, когда ветер стих, мы направились к берегу, хотя я и другие достаточно отсоветовали им это, но нам не давали говорить. Подойдя к берегу, мы снова заметили два судна; одно из них направилось к нам. Мы гребли и пошли на парусах при легком ветре к востоку, но вскоре были настигнуты, и они напали на нас. Я и хирург попрощались друг с другом, полагая, что нам тотчас же придется умереть. Они снова грабили. Я вымазался сажей и жиром и повязал тряпкой голову подобно баньянам. Что это за черт? — спросили они у хирурга, ибо я так отвратительно выглядел. Между тем они хотели забрать последний хлеб, оставшийся у нас; [366] заметив это, я показал рукою на рот, что вызвало у них сострадание, и они оставили нам часть хлеба. Некоторые жестоко били хирурга, приняв его за поляка; двум дагестанским купцам пришлось расплатиться жизнью, их сбросили с лодки в воду и утопили. Они угрожали поступить так со всеми, если снова поймают нас у берега. Со мной был компас, на этот раз и его похитили у меня, и мы должны были идти, руководствуясь солнцем и полярной звездой. К вечеру поднялся сильный ветер, вследствие чего они нас покинули и снова вернулись на берег, а мы стали на якорь при глубине в четыре с половиной клафтера. Хирург снова спрятал в желудок свои 52 дуката.

До четверга почти все время дул норд-вест-тен-норден, который изменился на вест-норд-вест, ветер, благоприятный для нас, но тем не менее баньяны не хотели допустить, чтобы мы снялись с якоря, считая, что ветер слишком сильный.

В субботу 6 сентября мы снялись с якоря при сильном ветре и пошли к югу, затем на запад и увидали судно, стоящее на якоре, персидскую лодку, которая вместе с нами вышла из Астрахани. Они не повстречались с разбойниками, ибо вышли далеко в море. Когда они завидели нас, то снялись с якоря и поплыли вместе с нами. Вечером подул норд-ост, и я, заметив, что мы слишком сильно забираем на запад, попытался им отсоветовать, но это не помогло, и к утру мы оказались у берега при ветре ост-тен-норден. На этих судах трудно точно и верно взять курс, ибо приходится отсчитывать 12 делений компаса вследствие ветра. Мы плыли вдоль берега, ветер утих, наступил мертвый штиль вследствие чего мы были вынуждены отойти на веслах в море. Мы потеряли спутников, а наши съестные припасы почти совсем истощились, так что приходилось собирать оставшиеся крошки заплесневевшего хлеба. Среди нас были бухарцы, персы и татары, и ни у кого не было провизии. Баньяны еще сохранили большую часть запасов, и они давали из них каждому по две топких пресных лепешки вроде блинов. Невзирая на это, мы сильно страдали от голода. Дул ост и ост-тен-зюйд, вследствие чего мы бросили якорь и три дня простояли там при глубине полклафтера. Тем временем мы видели различные суда, часто наступал полный штиль, мы снимались с якоря и гребли. Мы сожгли последнее топливо, на нем мы иногда варили кашу и пекли лепешки из муки, сохранившейся у баньянов. Я посоветовал выломать несколько балок внутри, что было сделано и пошло нам на пользу. Потом мы варили, и каждый [367] получал столько, что едва мог поддержать свою жизнь. Дул ост и ост-тен-норден, мы вышли на парусах, вдоль берега, взяв курс на юг, и с наступлением вечера 10 сентября стали на якорь. Мы стояли неподалеку от берега при глубине 5 футов, я соскочил на берег, чтобы поискать дров и кореньев и нашел топливо, с которым вернулся в лодку.

В четверг 11-го числа мы шли на парусах вдоль берега и увидали перед собой четыре или пять парусников, которые к вечеру направились к берегу. Мы прошли мимо до другого места на расстоянии приблизительно полумили от них, где мы бросили якорь на глубине двух клафтеров. Поднялся сильный ост и ост-зюйд-ост, отчего у нас набралось много воды, и мы провели ночь самым жалким образом, ибо на теле ни у кого не осталось сухой нитки. Бедные баньяны не привыкли к невзгодам и несчастьям, ввиду чего было решено навязать все наши канаты на якорный канат, чтобы волны прибили нас к берегу. Мы прикрепили вакер к канату и стали отдавать последний и благополучно достигли берега, так как у нашей лодки было плоское дно. Дул сильный ост-зюйд-ост. В субботу нас ограбили в третий раз, и у хирурга остались только рубаха и подштанники, ибо у него не было времени спрятать дукаты указанным образом. Так как казаки напали на нас неожиданно со стороны берега, то Ян закопал свои дукаты в песок и положил неподалеку ружье, чтобы заметить место и найти их в удобное время. Я спрятался в камыш, лежа на животе с псалтырем, который у меня еще сохранился. Меня нашли, но я прикинулся безумным, благодаря чему они меня к счастью пощадили. Они спорили между собой, один говорил, что я немец, другой, что кто-нибудь иной, хирург же выдавал меня за грузина. Казаки брали все, что им нравилось, но добыча их была небольшой, не считая шести гульденов серебром, забранных ими. Один из казаков нашел ружье хирурга, поднял его, но, увидев, что оно почти ничего не стоит, отбросил его. Хирург тем временем находился в большом страхе и считал свои деньги совершенно потерянными, ибо пометка была сдвинута, но когда казаки покинули нас, мы после долгих поисков снова нашли дукаты. Мы спросили казаков, не проехали ли мы мимо города Терки. Но не получили толкового ответа, так что не знали, куда нам деться, направиться назад или вперед. Мы нашли здесь немного свежих кореньев, которые нам пришлось теперь употребить в пищу, чтобы утолить голод. Все эти дни дул сильный ост-зюйд-ост. [368]

20 сентября снова была хорошая погода и ветер ост-зюйд-ост-тен-норден. На рассвете мы вышли на парусах и встретили всевозможные суда. Снова подул ост-зюйд-ост, и нам пришлось бросить якорь приблизительно на расстоянии мили от прежней стоянки, мы держались на волнах при сильном ветре.

После обеда на берегу показалось больше 30 человек, все татары, которые кричали нам, чтобы мы сошли на берег, чему мы не мало испугались, ибо не предполагали ничего иного, как то, что нас всех обратят в рабство. Один из благороднейших баньянов сошел к ним с лодки на берег и упал на колени. Тем временем судно приблизилось к берегу и они посоветовались друг с другом и потребовали за нашу свободу известную сумму денег. Многими просьбами и мольбами мы добились того, что они удовольствовались тремя рублями с каждого, после чего мы должны были покинуть барку и пойти с ними. Это были черкесские и ногайские татары, а баньяны, или вернее индусы, остались заложниками. Мы прошли с ними примерно две мили. Я нес ящичек с книгами и должен был бежать босиком, кусты и колючки изуродовали мои ног и, и у них был весьма жалкий вид. К вечеру мы вошли в гавань, где стояло их судно. Там мы встретили различных русских, в том числе русского писаря и одного армянина, бывших моими добрыми знакомыми в Астрахани. Они дали мне поесть хлеба и вареной рыбы. Я ел с такой жадностью, что меня уговаривали подумать о своем здоровье, с чем я нимало не считался, ибо мы с хирургом сильно наголодались и не могли, по нашему мнению, наесться досыта, потому они, видя, что мы слишком много пропускаем через глотку, отобрали у нас хлеб. Мы пробыли здесь три дня, дожидаясь попутного ветра, чтобы отправиться в Терки. Так как у нас было мало запасов, а город Терки находился на расстоянии одного дня пути, то, хотя нам угрожала опасность быть пойманными татарами, мы все-таки решили во вторник 30 сентября отправиться пешком в город и привели это в исполнение рано утром.

Я еще очень плохо держался на ногах. Нам приходилось идти изрезанным берегом и часто перебираться по горло в воде, и наконец к ночи мы пришли в татарскую деревню, подвластную черкесскому князю Булату Концаловичу (Knees Bolaat Gonsalowitz). Эти татары были ногайцами. Мы провели там ночь и ушли оттуда рано утром и пришли незадолго до обеда в Терки, отправились к черкесам, к старому знакомому хирурга; ему мы [369] обещали восемь дукатов, если он проводит нас в сохранности до Дербента или найдет в Терках вместо себя другого человека; на что он и согласился. Здесь я разговорился с приказчиком его царского величества Иваном Турком, по рождению турком, но крещенным в русскую веру; у него в Москве живет брат Яков Кок (Jacob Kok), или Турк, кальвинист. Этот приказчик вместе с русским писарем бежал из Астрахани ко двору черкесского князя и приветливо просил меня остаться у них. Я принес извинение и сказал, что решил продолжать путешествие в своей компании. Я настолько перегрузил и испортил свой желудок чрезмерным употреблением хлеба и рыбы, что проболел в Терках два дня. Здесь мы также услышали, что в Терки привезли пленных и утопили дворянина Даниила Турликова (Danieli Тоurlicoff), который был послан с почтой в Москву. Здесь был губернатором князь Петр Семенович Прозоровский (Knees Peter Semeunowitz Prosorofsky), брат помянутого господина из Астрахани. Этот город перешел на сторону казаков, и там перебили различных начальников и офицеров, совершенно разграбили их дома, а помянутого господина губернатора держали в плену в его собственном доме.

6 октября мы продолжали наш путь в обществе баньянов и покинули город Терки. Nota: в то время как мы сильно голодали, они ежедневно бросали в воду порцию на одного человека, что по-видимому было богослужением и жертвоприношением у баньянов. Во время путешествия мы повстречали несколько тысяч татар, большей частью ногайских, чему мы весьма ужасались. После трех дней пути мы прибыли в татарскую деревню, или местечко, называемое Андре Дерефад (Andre Dereefad), подвластное татарскому князю по имени Хабелле (Chapelle). Мы пробыли здесь до понедельника 13-го числа, там я увидел перса в моем черном бархатном кафтане, который сказал мне, что купил его в Тарках, чего мне было достаточно, чтобы заключить, что (боже милосердный!) паши беглецы пойманы и обращены в рабство. Подкладка кафтана стоила мне в Москве 35 рублей, перс хотел мне продать его за пять или шесть рублей, но у меня их не было.

В Тарки прибыли мы в четверг 16-го числа и с нами еще двое армян, наши добрые друзья, которые привели меня к своим добрым друзьям и велели им взять меня под свою защиту и покровительство, но я держал себя весьма тихо. На следующий день мы встретили в городе Людовика Фабрициуса и Карстена Бранда, о [370] которых упоминалось прежде. Они бежали из Астрахани через три недели после нас и жили в Тарках уже восемь дней. В этом городе была резиденция князя калмыцких татар. Я, как упоминалось, держал себя в Тарках весьма скромно не только потому, что был нездоров, но также и для того, чтобы меня никто не узнал. В этом городе калмыцкий князь шамхал держит свой двор. Тем временем хирург нанял спьяна проводника (Koniak), который вышел с нами из Тарки с тем, чтобы доставить нас в Дербент за восемь дукатов. Дело не в деньгах; но он не смел нас провожать без ведома шамкала; потому нам пришлось просить у шамкала разрешения на конвой.

21-го мы отбыли из Тарок и продолжали наш путь с различными людьми, из которых многие ехали верхом или в маленьких повозках по направлению к Дербенту, куда мы прибыли через три дня.

25-го мы дошли до Бойнака, городка, где были пойманы наши немцы; мы отослали черкесского проводника с письмом к нашим с дружественным наставлением и просьбой оставаться стойкими, если будут покушаться на христианскую веру, а также уверением, что я приложу все возможные усилия к тому, чтобы освободить их. Посланный больше не возвращался, так что мы не получили ответа, ибо ему заплатили вперед деньги. Я написал пленным, чтобы мне отвечали на Дербент, на что не последовало ни строчки. В городе Дербенте я встретил бывшего канонира Корнелиса де Фриза, еще одного матроса, Питера Арентса из Схефенинга, которые пробыли два месяца в неволе у калмыцких татар и рассказали мне следующее.

После того как они выехали на шлюпке из Астрахани и через десять дней достигли дагестанского берега, поднялся сильный ветер, и голод вынудил их пристать к берегу и сойти. Мое имущество и одежду хирурга они зарыли в песок и бросили шлюпку, затем вышли, полагая добраться до Дербента, причем они говорили, что к вечеру уже завидели город. Ночью они отдохнули, а утром пошли дальше. Тогда на них напали 22 или 23 калмыцких татарина верхом на лошадях. Главарем калмыков был брат шамхала по имени Али Султан, которому подчинен город Бойнак. Их всех взяли в плен, ограбили и, привязав сзади к лошадям, потащили две-три мили, так жестоко обошлись с ними. Татары изнасиловали жену Корнелиса Брака, которая везла с собою грудного ребенка шести месяцев, в присутствии мужа, подвергли пыткам и [371] почти всех раздели донага, после чего эти разбойники ускакали и оставили их раздетыми. Однако казалось, что Али Султан раскаялся в том, что оставил их на свободе, вследствие чего он опять преследовал их и снова ограбил, взяв все, что оставил им перед тем. Женщину и ребенка раздели догола, так что один из матросов дал из сострадания женщине пару льняных подштанников, которые у него остались, чтобы она могла прикрыть срам. Татары поделили между собой обращенных в рабство, а именно: штурмана Виллема Барентса, канонира, блочного мастера Мейндерта Мейндерса, Питера Арентса из Схефенинга, Корнелиса Брака из Нейендама с женой и ребенком отправили в Бойнак, где канонир и Питер Арентс пробыли в течение двух месяцев. Штурмана Яна Альбертса, старшего боцмана Питера Бартельса, Антона Мюнстера, шлифовальщика алмазов, Вигерда Поппеса, матроса, Даниила Корнелиса, матроса, отвели в другую деревню, откуда от них до сих пор нет никаких вестей. Парусный мастер Ян Стрейс, Эльс Питерс, матрос, и Якоб Шрам, мой толмач, попали в руки татар Усмия, у которых свой князь, чьи владения простираются до города Дербента. Канонир и Питер Арентс рассказали мне, что все находящиеся в плену в Бойнаке хотели бежать и что в тот день увели штурмана Виллема Барентса и матроса Мейндерта Мейндерса, после чего они спросили блочного мастера, пойдет ли он с ними, но он ответил, что нет. Корпели с Брак сказал, что он не может покинуть жену и ребенка, и они наконец решили бежать одни, что и сделали, и через три дня они пришли в Дербент, где их вдоволь накормили купцы-баньяны. Обо мне они слышали только, что в Астрахани меня повесили за ноги на нашем корабле. Они также сообщили, что парусного мастера Я. Я. Стрейса продали сначала за лошадь, а потом за 125 абасов, примерно 100 гульденов, и что помянутый парусный мастер отправился со своим новым хозяином в город Шемаху.

Мы попросили султана в Дербенте освободить наших матросов, тот отправил двух нарочных к калмыцкому князю, но из этого ничего не вышло. Я, видя, что мои попытки напрасны и в Дербенте удастся сделать немного или совсем ничего, попросил у султана восемь лошадей, чтобы продолжать путешествие, на что он дал распоряжение способствовать моему отъезду. Но так как мы не могли достать столько лошадей, то решили примкнуть к купеческому каравану, который отправлялся в Шемаху. Матросов я отправил пешком с караваном, снабдив их хлебом, и мы обещали [372] последовать за ними в случае, если мы не достанем лошадей, на что мы мало рассчитывали. Мы решили пойти пешком и нанять лошадей на полдороге в Шаберан. Мы их там нашли, как только туда прибыли.

22 октября мы отправились в путь и получили еще одного спутника Мегенандера, который провожал нас целый день, вплоть до Шемахи. 25 октября мы — хирург Ян фан-Термунде, Людовик Фабрициус, лейтенант и прапорщик, который один из всего отряда подполковника остался в живых, Карстен Бранд, Корнелис де-Фриз и Питер Арентс — прибыли наконец в город Шемаху. Здесь в Шемахе встретили мы парусного мастера Яна Стрейса, которого выкупил один посол польского короля, грузин родом. Незадолго до того послу нанесли 17 ран его соотечественники, и по неизвестной мне причине посол велел предательским образом убить польского дворянина Мартина Эдана (Martin Eudan), называемого обычно Ян Грос (Jan Gros). Я передал прошение послу с покорнейшей просьбой поддержать меня перед ханом, чтобы освободили пленных. Хотя он и пообещал, но на деле нимало не постарался. Казалось, он не впутал уважения к себе и также не был невидимому честолюбив. Меня выслушал сам хан, я принес жалобу, что калмыцкие татары не только ограбили наших матросов, жестоко пытали и обесчестили, но и обратили в неволю. Он сказал, что велит расследовать это дело. Так как я видел, что в Шемахе немногого можно добиться для освобождения нашего народа, то я решил ехать в Исфаган. Мы заняли у одного купца из баньян 75 абасов с обещанием по приезде в Исфаган отдать за них сто, причем хирург остался заложником, а если сотня абасов не будет возвращена в Исфагане, то, придется отдать в Шемахе 125. Я подсчитал все с хирургом и подарил ему 127 гульденов 10 стейверов, которые я ему переплатил в Астрахани за его шелк и меха; но он дал мне взаймы 135 гульденов, причем я ему выдал расписку в том, что также уплачу эти деньги, ибо он мне тем помог в крайней нужде и несчастьи.

15 ноября я выехал из Шемахи в обществе Корнелиса, бывшего канонира; юноша Питер Арентс остался с хирургом, а Людовик Фабрициус, парусный мастер и Карстен Бранд — у польского поела.

2 января 1672 г. прибыли мы в Ардебиль, а дорогой нам пришлось перенести большие холода и тяжкую нужду. [373]

В понедельник 26 января, принимая во внимание) что нам не на что было жить и что никого не было, с кем бы мы могли отправиться из Ардебиля в Исфаган, мы с канониром решили доехать в город Тавриз, до которого было шесть дней пути от Ардебиля, тем более; что услышали, что там живет несколько французских капуцинов; на которых мы надеялись, что они нас поддержат. По случаю крайней нужды мне пришлось продать в Ардебиле свою медную кружку, кубок и сундук, за что мне дали три с половиной абаса, и кроме того я еще взял взаймы у одного баньяна, или индуса, пять абасов на шесть абасов роста, так что я дал возчику расписку на одиннадцать абасов с тем, чтобы расплатиться в Тавризе.

Мы тронулись в путь и в воскресенье 1 марта прибыли в город Тавриз, где нашли двух монахов-капуцинов, которые приветливо нас встретили и тотчас же оказали нам помощь.

В понедельник 2 марта пришел в город и канонир, ибо за день перед тем я пришел сюда пешком. Капуцины приняли нас весьма вежливо и хорошо. Еще раньше прибыли сюда два француза из Смирны, одного из них знали г-н Лезуль (Lesul), другой был хирургом но имени Бьянис (Bianies). Помянутые патеры устроили так, что я получил 30 абасов, и дали мне 15 абасов на лошадь. Я снова дал расписку возчику на 45 абасов с тем, чтобы уплатить их в Исфагане. Затем 4 февраля мы распрощались с Тавризом и 10 марта, слава богу, прибыли в добром здравии в королевскую резиденцию и столицу Исфаган, в голландском подворье встретили начальника Фредрика Ламбертс Бента (Fredrik Lambertsz Bent), второго по чину Рейнира Казенброта (Reynier Kasenbroot) и третьего Гейберта Бальдена (Huybert Balden), состоящих на службе в благородной нидерландской Ост-индской компании, каковые господа приняли нас вежливо и приветливо. В прошедшую субботу они отправили в Гомбрун канонира Корнелиса Корнелиса, снабдив его деньгами и одеждой, что видно из письма, отправленного им тогда жене. Я взял в Шемахе свидетельство от канонира, парусного мастера и матроса в том, что они скрылись из Астрахани без моего ведома и оставили там меня и шкипера.

Все, о чем я здесь пишу, сам видел, слышал и претерпел и все это истинная правда. Милостивейший читатель может сохранить это письмо как вечное воспоминание обо мне и узреть из него, как много может человек перенести нужды, несчастья и [374] опасности. Благословение всевышнему богу, что он меня милостиво спас и помогал мне до сего времени. Я живу доброй надеждой, что каждый настоящий христианин сжалится и протянет руку милосердия бедным пленным, находящимся под тяжким ярмом неволи. В то же время я не сомневаюсь в милосердии благословенного бога, ибо все лежит в руце божией.

Подписано: Давид Бутлер.

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия по России голландца Стрюйса // Русский архив. № 1. 1880

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.