Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ИСААК МАССА

КРАТКОЕ ИЗВЕСТИЕ

О НАЧАЛЕ И ПРОИСХОЖДЕНИИ СОВРЕМЕННЫХ ВОЙН И СМУТ В МОСКОВИИ, СЛУЧИВШИХСЯ ДО 1610 ГОДА ЗА КОРОТКОЕ ВРЕМЯ ПРАВЛЕНИЯ НЕСКОЛЬКИХ ГОСУДАРЕЙ

[Димитрий делает приготовления к венчанию] Потом он повелел начать приготовления к венчанию, хотя, по московскому обычаю, оно не могло быть совершено ранее 1 сентября, но он пожелал, чтобы день венчания был назначен скорее, что многим показалось странным, но они молчали; итак, 20 июля 1605 года 139 его венчали на царство в церкви богородицы, по московскому обычаю, подобно тому, как венчали прежних царей в Москве, с большим великолепием и торжеством. Епископы с коленопреклонением и большой церемонией возложили на его голову корону, перед ним бросали золотые монеты, и он ступал по золотой парче, и затем послали во все города гонцов возвестить о венчании, и все города прислали ему подарки, утверждая его тем на царство.

[Распускает войско] Он отпустил алебардщиков и многих других [воинов], вознаградив их за службу, и отправил их в Польшу; также некоторые [114] начальники были не весьма довольны, в том числе Адам Вишневецкий, вельможа из Белоруссии (Alba Russia), разгласивший, что он один издержал на него [Димитрия] несколько тысяч [гульденов] своих собственных денег, и его не вознаградили и не возместили ему [издержек], однако не упоминал о причине, быть может, он то заслужил, что с ним так поступили, но нам незачем обо [всем] этом говорить.

Также все казаки были щедро одарены и распущены, но некоторые также роптали, ибо каждый из них весьма охотно сам стал бы царем.

Он оставил в Москве атамана Корелу с частью казаков и хотел его возвысить, но Корсла невысоко чтил мирские почести, сокровища и деньги, вел беспечную жизнь, каждодневно бражничал и не хотел быть вельможею по причине [принимаемых на себя] трудов.

Также отрешил он старого патриарха Иова 140 и повелел его проклясть перед всем народом, называя его Иудою и обвиняя в том, что он был виновником предательств Бориса, и сослал Иова в Старицкий монастырь (Nastaretza), где он вел бедственную жизнь, и на его место был возведен другой патриарх, родом грек, лукавый негодяй, содомит и распутник (hoerenjager), которого ненавидел народ, однако это совершилось по воле царя.

И он назначил по собственному усмотрению всех начальников и офицеров, на которых он, как ему казалось, мог положиться, и тех, которые были слишком допытливы и чересчур много знали, он отставил, а также некоторых устранил.

[Многие погибают по воле Димитрия] Высшие бояре и патриоты земли, взирая на все это, были весьма опечалены, отлично приметив, что он не законный [царь], также были многие, которые слишком много болтали, и то были по большей части монахи и духовные особы, отлично знавшие тайны государства. [Заговорщики против Димитрия пойманы в Москве] Но тех, на кого пало подозрение, лишили жизни и устранили; также многих простых людей и граждан (borders) в Москве, так что ночью и втайне только и делали, что пытали, убивали и губили людей, но все равно люди не могли молчать; на каждого, что-либо промолвившего против царя, доносили и лишали жизни и имущества. В таком. положении была Москва, когда составился тайный заговор (datter al heymelycke weder teegen hem geconspireert), чтобы убить его [Димитрия], и главным зачинщиком (instrument) был Василий Иванович, Шуйский, хорошо знавший, что [Димитрий] не был законным [царем] и всегда это утверждавший, как уже было сказано; этот Василий Иванович шуйский не оставил своего намерения, но часто советовался со своими приверженцами, коим он более всего доверял и среди [115] коих были как бояре, так и многие купцы, как убить Димитрия, улучив для того удобное время; но это открылось, ибо некоторые проболтались, но они не знали обо всем с уверенностью и не могли привести тому надежных доказательств, однако некоторых [из оговоренных] подвергли жестоким пыткам, и одни из них признались, другие же нет, и этого Шуйского схватили и объявили изменником, который покушался убить царя, и присудили (geoordelt) отрубить ему голову, что должно было свершиться 25 августа 141, и его Шуйского] привели в тот день на большую площадь перед Кремлем, окруженную восемью тысячами 142 стрельцов, во главе с Басмановым, все хорошо вооруженные; и объезжая [народ], который был с виду весьма опечален тем, что этого боярипа должны казнить, [Басманов] обратился к нему, сказав, что им [всем] надлежит быть твердо уверенными, что он [Шуйский] вознамерился снова возмутить землю, а также замышлял многие предательства ко вреду отечества, и [Басманов] говорил: “Наш царь милостив, он никого не велит казнить даже, если кто того вдвойне заслужил”, и [говорил так], чтобы ожесточить сердца людей против этого боярина, ибо в народе была заметная печаль; и так он [Шуйский] стоял, окруженный [народом], перед большою плахою, в которую был воткнут топор, и пришел палач и стал раздевать его, и когда палач захотел снять с него также рубашку, весьма искусно обшитую золотой каймой и жемчугом, то он [Шуйский], желая умереть в ней, не пожелал ее отдать, меж тем медлили [с казнью], как бы ожидая помилования, что было весьма не по сердцу Басманову и многим другим, желавшим, чтобы с ним тотчас покончили.

Наконец, из Кремля выехал дьяк, который не очень торопился, ибо сам желал смерти Шуйского, и [этот дьяк] привез [царский указ] о милости, что царь даровал ему [Шуйскому] жизнь, чему все граждане и жители Москвы весьма обрадовались; Басманов же, разъезжая кругом, говорил и восклицал: “О, сколь милостивого царя даровал нам бог, что он милует даже своих изменников, искавших лишить его жизни”. И нет сомнения, все было сделано главным образом для того, чтобы склонить сердца людей к Димитрию, чтобы и богатые и бедные твердо верили, что то истинный Димитрий, и причиной этой милости, как [тогда] говорили, было заступничество старой царицы, его матери.

Потом был Иван Бучинский (Johan Boetsinsci) с братьями, поистине разумные вельможи (verstandige heeren), которых Димитрий вывез с собой из Польши, и один из них был его главным секретарем, [116] находился во всякое время при нем и всегда советовал ему, чтобы он берег бояр, которых немного уцелело в Московии, и обращался с ними ласково и благосклонно, чем он достигнет большего, нежели убивая их, ибо, если он будет губить их, то люди могут возыметь подозрения (achterdencken crygen) и начнут помышлять, что он не истинный [Димитрий]. Один из этих Бучинских принадлежал к реформатской церкви, и они были по происхождению немцы.

Итак, Василию Ивановичу Шуйскому была дарована жизнь, и его вместе с двумя братьями, Димитрием и Иваном, отправили в ссылку или тюрьму (in ballinescap oft in gevanckenisse) в Вятку, однако незадолго до праздника (kersmisse) по великим просьбам Бучинских [Шуйские] были помилованы и возвращены в Москву, но не переставали пещись об отечестве и противоборствовать всем ересям, которые, как они полагали, должны были распространиться, и с той же настойчивостью втайне составляли заговор, чтобы при удобном случае убить Димитрия, и каждый день то там, то здесь умерщвляли много людей, и бог воочию предостерегал Димитрия, но он был слеп и не примечал за московитами, полагая, что они не дерзнут сделать то, о чем ему доносили.

Теперь надлежит нам сказать несколько слов о его жизни и домашних делах; прежде всего он послал много денег в Польшу для уплаты долгов всем, кто ему давал в долг; также наехали многие из Польши, которые добывали в Москве деньги, доставляя во дворец с купцами множество прекрасных драгоценных камней и другого узорочья, и он все покупал, и если приносили вещи не диковинные, то он был такой охотник до покупок, что те, кто их приносил, тотчас получали деньги и отъезжали обратно.

[Новый дворец, построенный Димитрием] Он повелел выстроить над большою кремлевской стеною великолепные палаты (wooninge), откуда мог видеть всю Москву, ибо они были воздвигнуты на высокой горе, под которою протекала река Москва, и повелел выстроить два здания, одно подле другого, под углом (gelyc eenen winckelhaeck), одно для будущей царицы, а другое для него самого, и вот приблизительно верное изображение этих палат, возведенных наверху кремлевской стены в Москве; и так стояли палаты на высоких тройных стенах (ор de hooge mueren die 3 dubbel dick syn) 143.

Внутри этих описанных выше палат он повелел поставить весьма дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогою парчею и рытым бархатом, все гвозди, крюки, цепи и дверные петли покрыть толстым слоем позолоты; и повелел внутри [117] искусно выложить печи различными великолепными украшениями, все окна обить отличным кармазиновым сукном; повелел также построить великолепные бани и прекрасные башни; сверх того он повелел построить еще и конюшню, рядом со своими палатами, хотя уже была одна большая конюшня при [большом] дворце (palleyse); он повелел в описанном выше дворце также устроить множество потаенных дверей и ходов, из чего можно видеть, что он в том следовал примеру тиранов, и во всякое время имел заботу (об этом] (altyt wat op de leeden hadde).

[Любит охоту] Также повелел он разыскивать но всей стране самых лучших и злых собак, и почти каждое воскресенье он тешился с ними на заднем [дворцовом] дворе, куда привозили в клетках множество медведей, и он выпускал их на собак; также приказывал он некоторым знатнейшим дворянам, которые но большей части были отличными охотниками, выходить на медведей с рогатиною (swynspriet), и некоторые [охотники] проявляли поистине геройскую отвагу, и я сам видел, как многие выходили на большого, свирепого медведя с одною рогатиною и так ловко вонзали ее ему в горло или в грудь, что было прямо невероятно, и хотя по большей части их руки бывали изранены, они одерживали победу, но ежели бы кто промахнулся, то мог бы поплатиться жизнью; вокруг стояли охотники с вилами, следившие за медведями, и в случае промаха [борца] тотчас пронзали медведю горло; поистине отвратительное зрелище (afgryselycke speculatie); он и сам пожелал выйти на злобных медведей, но по неотступным просьбам вельмож отложил свое намерение.

Также часто выезжал он из Москвы охотиться в поле, куда по его повелению выпускали медведей, волков и лисиц, и он преследовал их с великой отвагою; он в один день загонял по нескольку лошадей и часто менял платье. [Величие Димитрия] Поистине он был лихой наездник (belt te peerde) 144, как бы ни была дика лошадь, он укрощал ее своими руками, чему все дивились, хотя там все хорошие наездники, ибо они с детства до самой смерти ездят верхом; в Москве каждый купец, даже не богатый, держит лошадей, и из одной улицы в другую переезжает верхом, и лошади и их прокорм там дешевы, ибо в урожайное время содержание лошади там может стоить четыре ливра в год; он также был искусным правителем и все установленные им законы в государстве (alle wetten stellende in deu regimente) были безупречны и хороши и он сам нередко наставлял чиновников 145.

Он также возомнил, что ему недовольно владеть Московиею, но помышлял о завоевании всей Татарии, Швеции и Дании, полагая, [118] что то будет нетрудно привести в исполнение, но прежде всего он устремил взоры на Татарию; он был отважным воином и охотно смотрел на кровопролитие, но не давал этого приметить и держал все в глубокой тайне (maer hiel de dief noch in de mouwe), также обладал неимоверной силой в руках.

[Начинает узнавать московитов, устраивает крепкую стражу] Присмотревшись к обычаям московитов, он стал осторожнее и удвоил стражу во дворне, также отобрал из немцев и ливонцев триста самых рослых и храбрых воинов и поставил из них двести алебардщиками и сто трабантами (hadtsiers), и во время его выходов они всегда окружали его; велев им роскошно одеваться, он дал им большое жалованье и весьма возвысил их, также велел одеть их в немецкое платье; над трабантами, среди которых было много шведских и ливонских дворян, он поставил капитаном Якова Маржерета (Маrgueret), бывшего прежде капитаном немецкого отряда, и они были весьма роскошно одеты в бархат и золотую парчу, носили дорогие плащи и позолоченные протазаны с древками, покрытыми красным бархатом и увитыми серебряною проволокою. И каждая сотня алебардщиков имела своего капитана; один из них был шотландец, по имени Альбрехт Лантон (Albrecht Lanton), и его воины носили кафтаны фиолетового сукна (in peerts laecken) с обшивкой из зеленого бархату, другой капитан был Матвей Кнутсен (Matthys Cnoettsen) из Дании, который при Борисе, после [смерти] герцога Иоанна, поступил на царскую службу, и его воины также носили кафтаны фиолетового сукна с обшивкой из красного бархату; и эти три капитана вместе с лейтенантами были пожалованы деревнями и землями и сверх того ежегодно получали большое жалованье. Также алебардщики и трабанты были щедро одарены и должны были всегда окружать царя, а некоторые из них — поочередно держать ночной караул во дворце: и когда царь выезжал верхом, то трабанты также должны были следовать за ним верхом, ибо у каждого из них была лошадь; а алебардщики провожали царя пешком до ворот, где и ожидали его возвращения, и трабанты имели при себе каждый раз, когда выезжали, заряженные пистолеты 146.

[Стража прежних государей] Это казалось московитам весьма диковинным, ибо они ничего подобного не видали и не знали, что об этом думать, ибо все московские прирожденные цари выезжали верхом в сопровождении одних стрельцов. И последних Димитрий держал постоянно при себе, две или три тысячи человек, вооруженных длинными пищалями; он повелел также отлить много пушек, хотя их было много в Москве. Сверх того он иногда приказывал строить крепостцы и брать их приступом [119] и обстреливать из больших пушек, в чем принимал участие сам, как простой воин, и не пренебрегал никакою работою, желая вселить в московитов доброе разумение, как вести войну, и однажды повелел сделать чудище — крепость, двигавшуюся на колесах, с многими маленькими полевыми пушками внутри и разного рода огнестрельными припасами, чтобы употребить [эту крепость] против татар и тем устрашить как их самих, так и их лошадей, и поистине это было измышлено им весьма хитроумно. Зимою эту крепость выставили на реке Москве на лед, и он [Димитрий] повелел отряду польских всадников ее осадить, и взять приступом, на что он мог взирать, сверху из своих палат и все отлично видеть, и ему мнилось, что эта [крепость] весьма удобна для выполнения его намерения, и она была весьма искусно сделана и вся раскрашена; на дверях были изображены слоны, а окна подобно тому, как изображают врата ада, и они должны были извергать пламя, и внизу были окошки, подобные головам чертей, где были поставлены маленькие пушки. Поистине, когда бы эту крепость употребили против таких врагов, как татары, то тотчас же привели бы их в замешательство и обратили в бегство, ибо это было весьма искусно придумано. Того ради московиты прозвали ее чудищем ада, и после смерти Димитрия, которого они называли чародеем, говорили, что он на время запер там чорта, и там его [Димитрия] также сожгли 147.

Он повелел также отлить много мортир (morteren), чтобы стрелять ядрами (vierballen), и часто испытывал их; сверх того он часто вместе с дворянами принимал участие в военных забавах (lustich stormende crychswyse) и часто подвергал себя опасности (alte blool gof), и однажды заговорщики положили убить его во время подобной игры, но страх помешал им; [Возвышение Мстиславского] и он также возвысил князя Федора Ивановича Мстиславского и подарил ему весь дом покойного царя Бориса, и когда Мстиславский уверял, что он не достоин такой милости, то он [Димитрии] сказал: “Ты лучше Бориса, который был предателем отечества”, и дал ему также жену из рода Нагих, родственников старой царицы, его [Димитрия] мнимой матери, и они [Нагие] снова возвысились, после того как во время Бориса столь долго пробыли в нужде и опале; и он выдал дочерей из этого рода за многих московских бояр, а их дочерей повыдавал в свою очередь за Нагих, и удостаивал своим посещением; также велел устраивать веселые охоты и потехи; все это он делал для того, чтобы показать, что его родственники или свойственники сближаются с боярами, непричастными ни к одной партии (neutralen heeren), и [чтобы] [120] таким образом с помощью брачных союзов рассеять все их подозрения.

Меж тем он [Димитрий] отправил посла в Польшу 148 объявить королю и другим [лицам] о том, что бог утвердил его [Димитрия] на престоле, а также пригласить нареченную невесту, дочь воеводы Сандомирского, Юрия (pan Georgius), посылая невесте много сокровищ и узорочья драгоценного из жемчуга, золота и каменьев, также множество денег, чтобы собрать ее в дорогу и снабдить всем необходимым, как то подобает царице. Старая царица также послала много подарков своей, как она подавала вид, будущей дочери; невесту звали Мариною. Все подарки, которые он [Димитрий] отправил в Польшу, будут, как мы увидим, перечислены в этом сочинении 149. Также королю польскому послал он прекрасные подарки; повелел привести в порядок все сокровищницы в Москве и сделать новые ларцы и каждое узорочье положить отдельно в особые ларцы; да и переворошили все древние сокровища, лежавшие схороненными сто лет и долее, расставили и разложили по его усмотрению; также купил он много дорогих товаров у англичан, голландцев и других чужеземцев; также наехало из Польши много евреев торговать драгоценным узорочьем.

Дочь Бориса, Ксению (Oxinia), над которою он в течение некоторого времени проявлял свою волю, велел постричь в монахини и сослать в Кирилловский монастырь (Kirilowa), расположенный в ста милях от Москвы, где находилось уже много инокинь из знатных родов 150.

И князя Василия Массальского, своего лучшего друга, которого Димитрий высоко ценил за то, что он первый перешел к нему и оставался ему верен до конца, отправил к Польше, но не за рубеж, а в княжество Смоленское, с дорогими подарками и золочеными санями чтобы везти в них, ежели кто прибудет зимой по делу его невесты; и Массальский, которому в Смоленске оказывали царские почести, забрал себе самые лучшие поместья, какие только мог захватить, и стал несметно богат.

Сверх того в Москве его самыми близкими и надежными друзьями были: Петр Басманов, которого он поставил главным воеводою над всеми войсками, и Михаил Молчанов (Moltsanoff), который перешел к нему в Польшу и всегда оказывал ему помощь и содействие, но это был большой плут и льстец, не боявшийся ни бога, ни людей; эти трое сообща творили бесчестные дела и распутничали (bedreven groote scelmerye en hoererye), ибо Молчанов был сводником (coppelaer) и повсюду с помощью своих слуг выискивал красивых и пригожих девиц, добывал [121] их деньгами или силою и тайно приводил через потаённые ходы в баню к царю; и после того как царь вдосталь натешится с ними, они еще оказывались довольно хороши для Басманова и Молчанова. Также, когда царь замечал красивую монахиню, коих в Москве много, то она уже не могла миновать его рук, так что после его смерти открыли, по крайней мере, тридцать брюхатых.

Такую жизнь вел он дома (binnln), во всех делах внешних он поступал, как воин и герой (crygsman еn een belt). Не было ни дьяка, ни приказного (officier), который не испытал бы его немилости, также немало палок обломал он об их ляшки, уча их приличным манерам и развязности, что им не очень то нравилось, и те, что были недовольны, также терпеливо ожидали, пока настанет благоприятное [для них] время.

[Посольство из Польши и от папы] 16 октября прибыл посол от короля польского 151 с подарками царю Димитрию, чтобы передать ему поздравления от короля. Подарки были: прекрасные лошади, золотая цепь и большой кубок; и в том же месяце [посол] отъехал. Также приезжал папский легат для возобновления союза, заключенного им в Польше, и он [легат] был отпущен с подарками 152.

В это же время снова помиловали Шуйских, и они прибыли в Москву и вновь принялись составлять заговор, только в строжайшей тайне.

В декабре привезли в Москву взятого в плен стоящими близ Азова донскими казаками турецкого капитана, который повсюду на Дону причинил много вреда, и звали его Дус Бахмет (Doesbagmeth).

[Нанимает людей на службу] Также принял царь на службу одного польского ротмистра, верно служившего ему при завоевании Московии. И он [царь] сам обучал своих всадников, то были отважные молодцы (jonge cloecke helden) и дворяне хороших фамилий, и он положил им большое жалованье, и они ничего не должны были делать, как только жить в Москве и во всякое время сопровождать царя на охоту, и когда он выезжал куда-нибудь верхом, все в прекрасных кирасах и полном вооружении; ротмистра звали пан Матвей Домарацкий (Matthias Domaratzci).

Также наехало в Москву много молодых поляков, чтобы посетить царя, которого они знали в Польше в ином состоянии и кому они в Польше оказывали какое-либо добро, и они приезжали не напрасно; также прибыл в Москву родственник невесты по фамилии Казановский (Cosonoffsci), и ему отвели особый дом, это был человек молодой, но весьма надменный (groot dominateur). Этот и многие другие [поляки] [122] каждодневно принимали участие в его [царя] охотах и забавах и не помышляли ни о чем ином, как только о веселии.

Осенью царь повелел сделать все приготовления к тому, чтобы зимою с большим войском осадить Нарву, но вельможи отсоветовали ему и упросили, так что он уступил, не ведая по какой причине.

Также призвал oн из Углича Густава, сына короля шведского, о котором мы довольно говорили при изложении [истории] царствования Бориса, и повелел ему принести клятву и присягу московской короне в том, что он будет верно служить, когда будет нужда призвать ето, но Густав, человек сумасбродный (dullen eygenen cop hebbende), сказал, что он сам сын короля и с ним нельзя так говорить, но лучше бы оказали ему милость и пособили бы овладеть шведским королевством, что ему подобает; на что Димитрий разгневался и повелел его [Густава связать и бросить в сани и вместе со шведским слугою. которого звали Симоном, заточить в темницу в Ярославле, что в пятидесяти милях от Москвы, где он и умер 153; и как я полагаю, его отравили.

Каждый день прибывали в [Москву] гонцы как от невесты и отца ее, воеводы, так и от папы и легата его, пребывавшего в Кракове, а также отбывали из Москвы в Польшу.

8 января 1606 г., ночью, случилось великое волнение в Кремле: показалось, что некие люди очутились близ царских покоев, так что сам царь с двумя стрелецкими капитанами, взяв оружие, пошел в большую палату (groote camer); и этих двух капитанов звали Федором Брензиным (Brensin) и Романом Дуровым (Raatman Doeroff): но никого не могли найти, кто был [тому волнению] причиной, однако схватили двух или трех человек, которые и под пыткой ни в чем не признались и были казнены; удивительно, как всемогущий бог оберегал Шуйского, бывшего главою и руководителем (instrument) всех заговорщиков.

После этого [происшествия] стража была весьма умножена. И кажется, убить Димитрия был подкуплен Андрей Шеферединов, который по повелению Димитрия удавил (versmacht) царицу Марию и ее сына, ибо никто не знал, где этот молодчик находился с тех пор, полагаю, что его также умертвили.

Одним словом, каждодневно доносили на многих [людей], которые слишком много болтали, и их устраняли, и то были по большей части монахи; я считаю, что то было чудо из чудес, что весь заговор не был открыт, так бог ослепил его [Димитрия].

Также были некоторые среди стрельцов, которые поговаривали о том, что невозможно почесть его за истинного Димитрия, что дошло [123] до слуха Басманова, под начальством которого было около восьми тысяч стрельцов, и он донес царю и увещевал его, дабы он поостерегся и был осторожнее, ибо его особе грозит великая опасность; одним словом, после учиненного тайно большого розыска из всего множества [заговорщиков] открыли и схватили семерых, но так, что никто из их людей не узнал, и на другой день по новому делу призвали всех стрельцов на задний двор, где по воскресеньям обыкновенно травили медведей; туда все они явились на суд (comporeerden), и никому из них не было ведомо, что из того воспоследует, и все были охвачены страхом, не ведая, что должно означать, что созвали их всех без оружия. Тотчас вышел царь, окруженный всеми телохранителями и алебардщиками, сверх того сопровождаемый Басмановым, Мстиславским, Нагими и многими польскими дворянами, и взошел на высокое крыльцо, бывшее на заднем дворе (ор den hoogen trap van den achter hove), и повелел затворить кругом все ворота. Они [стрельцы], увидев его [царя], тотчас пали ниц, по их московскому обычаю, и, обнажив головы, обратили на него свои взоры, и он, видя такое множество обнаженных голов, лежавших одна подле другой, не мог удержаться от смеха и сказал: “Когда б они все были умны!” Усевшись, он обратился к народу с прекрасною речью. Сперва [приведя] из священного писания [слова] о промысле божием, сверх того весьма жаловался на их коснение и неверие, говоря: “Доколе хотите вы чинить раздор и несчастье? Не довольно ли того, что вся земля разорена вконец, и неужто должна она совсем погибнуть? (verdeleht worden)”. Перечислял им все измены Годуновых, как они истребили все знатнейшие роды в стране и беззаконно овладели царским престолом, по какой причине, говорил он, страна была так наказана, и “теперь, когда бог сохранил меня и избавил от всех умыслов на мою жизнь, вы все еще не спокойны и желаете моей погибели, употребляя все хитрости, чтобы снова завести крамолу”. Спрашивал, есть ли у них что сказать против него или могут ли они привести какие-либо доказательства тому, что он не истинный Димитрий. И когда они смогут это сделать, то пусть на месте лишат его жизни. “Моя мать и все эти вельможи будут мне в свидетели; и статочное ли дело, чтоб кто-нибудь мог, почти не имея войска, овладеть таким могущественным царством, когда бы у него не было на то права. Бог бы того никогда не допустил; я подвергал жизнь свою опасности не для того, чтобы самому возвыситься, но дабы освободить вас от крайней нужды и рабства, в которое поверг вас изменник отечества, правивший им и угнетавший [вас], когда исполнил меня ревности всемогущий бог, чья [124] владычная рука возвратила мне царство, принадлежащее мне по праву”. Меж тем вопрошал их [стрельцов], чего ради они составили заговор, и [требовал], чтобы они в его присутствии прямо высказали причину своего недоверия.

[Жалкая смерть тех, которые позволяли себе много говорить о Димитрии] Они все были весьма тем удивлены и со слезами пали ниц, моля его о помиловании, клялись, что ничего не знают, и просили царя оказать им милость, указать им тех, кто столь несправедливо обвинил их. Царь тотчас повелел Басманову вывести к толпе вышеупомянутых семерых стрельцов, что и было исполнено. И как только их привели, он [Димитрий] сказал: “Смотрите, вот те, которые говорили, что вы все заговорщики и преисполнены изменническими злыми умыслами против вашего законного царя и повелителя”. Тотчас они всем скопом набросились все на этих людей, схватили их и растерзали на куски, столь отвратительно, что никто не сможет поверить, ибо у всего множества не было ничего в руках, ни оружия, ни палок, однако они напали на этих помянутых семерых [стрельцов] и своими руками растерзали их на тысячу кусков, так что их платья были залиты кровью, словно они забили много быков, и некоторые [стрельцы] рвали зубами куски мяса из этих семерых, словно собаки, которые рвут и кусают оленя, и один стрелец откусил своими зубами ухо, которое он с великой злобой еще долго жевал, да так долго, что мог проглотить, и изжевал в крошки; одним словом, и голодные львы не могли бы наброситься на молодых ягнят, как эти люди набросились на своих братьев. По совершении сего они [стрельцы] громко кричали: “Так надлежит поступать со всеми врагами и изменниками нашего царя”. И хотя он [Димитрии] был жестокосердым (tirannich), однако не мог смотреть на то и все время, пока это происходило, находился в одном из покоев, и, выйдя к [стрельцам], он еще раз для обеспечения своей особы постарался уверить их, что он истинный Димитрий, и распустил их по домам. Они все снова пали ниц, моля его о милости, [после чего] каждый пошел своею дорогою, и разошлись, и куски от тех [растерзанных] трупов подобрали и сложили на телегу и, [вывезя за город], бросили на съеденье собакам; и телегу везли по городу непокрытою, так что и у всех видевших становились дыбом волосы 154.

Это [происшествие] навело столь великий страх на жителей Москвы, что они даже немного говорили о том и каждый боялся проронить лишнее слово, но некоторые так были ожесточены, что не примечали ни смерти, ни пыток. Поистине я думаю, что эти помянутые 7 человек не были виновны и не вели таких речей, как он [125] [Димитрий] объявил перед толпою [стрельцов], и он поступил так для того, чтобы вселить в каждого из них страх.

Димитрий вознамерился по совершению своей свадьбы выступить со всем войском в поход на крымских татар, для чего всю зиму посылали великое множество амуниции, припасов и провианту в Елец, город на татарской границе; и все это свозили туда, чтобы сопровождать войско, так что к весне запасли много муки, пороху, свинцу, сала и всяких других вещей на триста тысяч человек, и было ведено все сберегать до его [Димитрия] прибытия; затем он отправил посла в Крым объявить хану, что он должен возвратить московскому царю все подати, которые Московское государство прежде принуждено было уплатить хану, а не то он обреет хана и весь его народ наголо, как мех, который он ему посылает и который был начисто обрит, совсем наголо (en heel gescoren was, cael tolten gronde) 155; но гонец, отправленный с этим [посланием], не возвратился.

Наступала весна, и каждый день стали ожидать прибытия воеводы с его дочерью, невестой, о чем в Москве ежедневно получали известия, и царь повелел приготовить все, что казалось необходимым, повелев всем дворянам приготовить самые красивые уборы как для себя, так и для своих лошадей, также он выдал почти всем стрельцам повое платье и красные кармазиновые кафтаны, повелев каждому быть готовым к встрече царицы; он повелел также весьма красиво убрать кельи в монастыре, где жила его мать, ибо прежде всего невесту должны были отвезти туда на восемь дней, дабы она могла научиться московским обычаям; также были украшены и искусно убраны ее и его покои [во дворце].

[Многие купцы приезжают из Польши] Сверх того из Польши и через Польшу наехало в Москву много богатых купцов с различным узорочьем и драгоценностями (juweelen en costelycheyt), чтобы продать их царю к свадьбе, и главнейшие из них были: поляк Немтесский (Nevesky), родовитый дворянин (groot edelman), присланный госпожою Анною в Москву с драгоценным узорочьем, чтобы продать его, и эта госпожа Анна была сестрой короля польского, имевшая у себя узорочья на 200000 талеров.

Вольский (Volscy), родственник королевского маршала, привезший дорогие шитые обои (tapysseryen) и шатры, которые он продал за 100000 талеров.

Еще Николай Полуцкий со множеством других.

Амвросий Челари (Ambrosius Celari) из Милана с товаром на 66 000 флоринов. [126]

Двое слуг Филиппа Гольбейна (Philips Holbain) из Аугсбурга с товаром на 35 000 флоринов.

Андрей Натан (Andreas Nathan) из Аугсбурга с узорочьем на 300 000 флоринов.

Николай Демист (Nicolay Demist) из русского Лемберга (Ruslemburg), также привезший много товара.

Сверх того было весьма много других польских купцов и много евреев, привезших великое множество [товаров], и все это добро было у них куплено по дорогой цене, так что они остались бы с большим барышем, когда бы тотчас же получили деньги, и те, кому уплатили, были счастливы, но таких было немного 156.

[Большие приготовления к свадьбе] Царь повелел также приготовить много дорогих шатров и повозок; также выдал всем капитанам, ротмистрам и придворным деньги, чтобы они приготовили себе и своим слугам самые дорогие наряды; также по всем деревням и царским поместьям были разосланы гонцы; богатые деревни обложили повинностями, и они каждодневно доставляли в Москву яйца, кур, быков, овец и различные другие съестные припасы, каждый сообразно с тем, сколько было наложено, ибо [в Москву] должно было из Польши прибыть множество [гостей], которых надобно было прокормить, и ожидали шесть или семь тысяч человек; также было велено запасти на каждом дворе овес, сено, солому, и для того назначили повсюду смотрителей, знавших, что им надобно делать; также некоторые купцы в Москве должны были на время уступить лучшие жилища на своих дворах и принять на постой польских свадебных гостей; одним словом, повсюду было большое движение.

[Тайный заговор против Димитрия] Меж тем заговорщики делали возможные приготовления к другому празднику и собирались в большом числе, и связали друг друга великими клятвами, что в свадебные дни убьют его [Димитрия] вместе со всеми поляками, находившимися в Москве; и так они полагали вернуть и свои сокровища, отправленные Димитрием в Польшу; и было их [заговорщиков] добрых три тысячи в Москве, Новгороде и других местах, и то было великим чудом, что ничего не открылось; и главой их был князь Василий Иванович Шуйский, радевший [о благе] отечества и религии.

Московский посол Афанасий Иванович Власов, отправившийся в Польшу за невестою, а также для того, чтобы отвезти подарки, прибыл вместе с нею и воеводою в польский город Краков, где король и его сестра оказали ей великие почести. Также посол от имени царя заключил брак l57, и невеста сидела против короля, в присутствии папского легата, а также агента, которого тот постоянно [127] держит при короле, молодого принца и сестры короля. Затем они отъехали, [Прибытие воеводы Сандомирского в Москву] и воевода Сандомирский отправился вперед в Москву и прибыл в Смоленск, где его встретил с большим почетом и великолепием князь Василий Массальский, и далее в сопровождении многочисленной свиты вместе с московским послом Афанасием Ивановичем Власовым отправился в Москву, и здесь бояре, дворяне и весь народ поистине встречали его с тою же торжественностью, как датского герцога Иоанна в царствование Бориса. [И воевода въехал в Москву] на царской лошади, и в Кремле поместили его в доме Бориса рядом с палатами царя, и ему [воеводе] услуживали по-царски и каждый день служили в его доме мессу, ибо при нем были те людишки (volcseen), которые могли это исполнять.

И его въезд был совершен 24 апреля, и он был представлен царю, и они обменялись изъявлениями уважения и взаимным пожеланием счастья.

На другой день царь Димитрий повелел раскинуть много дорогих шатров на превосходном месте, в одной миле от Москвы, и повелел расположить их подобно вытканному городу (gelyc een geborduerde stat), снабдив всякими явствами и винами, чтобы царица могла подкрепиться и приготовиться к торжественному въезду, и [Димитрий] отправился туда [к шатрам], взяв с собою воеводу Сандомирского, который ехал позади его, и князя Василия Шуйского, снова попавшего в большую милость. И Сандомирский ехал по правую руку от Шуйского, а за ним следовали все дворяне и провожающие; алебардщики принуждены были, невзирая на жару, итти пешком до вышеописанных шатров, что многих раздосадовало, ибо они к тому не привыкли; пообедав там, царь отправился охотиться на медведей, которых он сам, будучи верхом, весело преследовал, и убил свирепого большого медведя, и когда бы конь, на котором он [царь] сидел, не, был выучен, то он подвергся бы большой опасности, ибо он был невероятно дерзок и отважен, когда был при оружии и на коне. Так, проведя весь день в потехах, он возвратился в Москву, где каждый день продолжал готовиться к свадьбе.

[Елена юродивая - пророчица в Москве] В то время сатанинская пророчица Елена юродивая, о которой мы говорили в жизнеописании Бориса, начала предсказывать Димитрию смерть, что навело на заговорщиков великий страх, но когда Димитрию донесли об этом [предсказании], он посмеялся над ним, не обращая внимания на болтовню безумных и одержимых старух, и то было поистине счастьем для заговорщиков, что ничего больше не предприняли, ибо она могла бы при помощи своих чар выдать [128] кого-нибудь из них; речи, которые она говорила против царя, были невелики и их можно передать словами поэта: Dumque paras thalamum, sors tibi fata parat — (И пока ты готовишь брачный покои, рок вершит твою участь.)

И это предсказание сбылось.

[Торжественный въезд царицы-невесты в Москву] 1 мая царицу, или невесту, встретили у описанных выше шатров 158, и на другой день, 2 мая, рано утром по всей Москве было объявлено бирючами, чтобы все князья, бояре, дьяки, дворяне и дети боярские (ridders), купцы и все прочие нарядились в самые богатые одежды и оставили всякую работу и торговлю, ибо надлежит встретить царицу. И всем, у кого были лошади, было велено выехать верхом в два часа утра, что и было все исполнено по тому повелению с большим торжеством; через Москву-реку, с той стороны, откуда должна была прибыть царица, построили новые мосты, также на лугу близ берега разбили два дорогих шатра, тут ее должны были встретить и пересадить из ее повозки в царскую колымагу (Iriumpbwagen).

Все дворяне и вельможи, ехавшие верхом, были в драгоценных нарядах, шитых золотом и жемчугами, и лошади их были увешаны золотыми и серебряными цепями, и на них были золоченые и посеребренные седла, унизанные драгоценными камнями; за каждым следовало множество слуг как пешком, так и на лошадях, и они были одеты почти так же великолепно, как их господа. Также вывезли царскую колымагу, которая была весьма красиво и искусно отделана, как театр, позолочена и убрана золотой парчей, внутри лежали подушки, унизанные жемчугом, и даже колеса ее были вызолочены, и внутри сидел красивый маленький араб, державший на золотой цепочке обезьяну, с которою он играл; и эту колымагу везли двенадцать белых лошадей с круглыми черными пятнами, так что поистине можно было подумать, что они были так раскрашены, но я знаю, что они были такими от природы и были задолго [до того] присланы в Москву из Татарии. Позади колымаги шла сотня телохранителей, роскошно одетых, с капитаном, который так же, как и два капитана алебардщиков, ехал верхом; и двести алебардщиков составляли как бы два крыла, с каждой стороны колымаги по сто; также шли с каждой стороны по двое знатных бояр из Москвы, в одеждах, увешанных и расшитых жемчугом и драгоценными камнями, и так проводили колымагу до двух помянутых выше шатров и, поставив ее неподалеку от них, выстроили в ряд по обеим [129] сторонам алебардщпков, одетых в немецкое платье, а позади их поставили телохранителей 159.

Басманов выехал с великой пышностью, подобно самому царю, в сопровождении многих молодых конников; также выехала рота (Соmpagnie) польских всадников со своим ротмистром Домарацким, все с цветными копьями и значками, каждый одет в великолепнейшее [платье], и, встретив царицу, весело трубили в трубы и соединились с двумя ротами всадников, сопровождавших царицу, и поехали вместе с ними.

Когда [поезд] приблизился к шатрам, королевский посол с большою свитою выехал вперед, потом все дворяне и волонтеры, прибывшие вместе с невестою из Польши, во многих красивых каретах (coetskens), в которых запряжено было по шесть, восемь и десять лошадей одной масти.

Меж тем, как только начался въезд [Марины], царь, обрядившись в простое платье, в красной простой шапочке, тайно выехал из дворца в сопровождении князя Василия Шуйского и одного слуги поляка, также ехавших верхом, строго приказав не оказывать ему почестей, дабы он никем не был узнан, и он объехал все войска и всех поляков, будучи никем не узнан, и расставил в добром порядке всех дворян, бывших на лошадях, равно как и стрельцов, которых было числом четыре тысячи, и все на царских лошадях, и одеты по большой части в платье красного кармазинного сукна (root cramosyn), каждый со своим значком (leverye) и ружьем при седле. Он расставил их в добром порядке от реки к городским стенам столь искусно, что издали казалось было их втрое более, и приказал им, как только царица въедет [в Москву], тотчас, проехав через другие ворота, выстроиться в том же порядке у второй внутренней большой стены, что и было исполнено; и все устроив, не будучи узнан никем из простонародья или по крайности немногими, царь возвратился в город; но мы, отправившись верхами посмотреть на въезд, видели его хорошо.

И когда царица, или невеста, подъехала к шатрам, ее встретили с большим почетом и торжественным великолепием от имени царя Димитрия и посадили в царскую колымагу и повезли в Москву, продвигаясь весьма медленно, так что въезд совершался в продолжение почти целого дня.

Впереди в добром порядке шли два отряда (vendelen) гайдуков, или польских стрелков. У каждого из них был на плече мушкет, а сбоку висела турецкая сабля, а у некоторых из них были бердыши (strythamer), и все [гайдуки] были одеты в [кафтаны] синего сукна [130] с серебряными накладками и у большей части из них были белые перья на шапках; они были весьма бравы и по большей части высокого роста; их знаменщик шел посредине, подле него [шли] трубачи и флейтисты, которые весьма изрядно играли, а также били в барабаны.

Затем шли две роты польской конницы с разноцветными копьями и флажками на них; а также присоединившаяся к ним рота Домарацкого, и все были одеты по-старинному, несли большие позолоченные турецкие и персидские щиты, на которых были изображены драконы и змеи, также были у них дорогие луки и колчаны, все это были отважные и статные молодые люди, и они весьма громко трубили в трубы во время шествия. Но из того, что я видел, мне больше всего полюбились их прекрасные величественные (triumphante) лошади, которые все время резвились и были в красивых (lustig) чепраках, а некоторые украшены крыльями и, казалось, не шли, а летели; по большей части это были венгерские лошади.

Потом вели трех коней, столь прекрасных, каких я еще за всю жизнь не видал, хотя мне довелось видеть много красивых лошадей; и каждого коня вели на длинных золотых поводах, концы коих держали турки, и хотя ноги этих коней были спутаны золотыми подвязями и вели их на поводах, однако их не могли удержать; они скакали и ржали так, что пена стекала с их золотых удил; и на них были седла, сделанные весьма искусно и унизанные бирюзой. Также многие ехали на лошадях, преизящно (seer excelent) выкрашенных красной, оранжевой и желтой краской, и [эти лошади] были весьма красивы, и даже, если они ехали или плыли в воде, то краска все же с них никогда не сходила; и эту краску, называемую китайскою, привозят из Персии. Затем следовало много вельмож и дворян, каждый со своими слугами, в самых красивых и диковинных нарядах. За ними ехала триумфальная царская колымага, окруженная алебардщиками и трабантами с их капитанами; по обеим сторонам ее шли четыре знатных боярина с обнаженными головами, с ними шесть слуг в платье зеленого бархата, обшитого золотыми позументами, с золотыми цепями, и в багряных, шитых золотом, плащах; затем следовало много дворян; за ними вся толпа московских бояр, вельмож, дьяков и дворян с их слугами; потом шли и купцы со всеми прочими, и улицы были полны народа, одетого в самые лучшие наряды, так что всё походило на поле, полное различными красивыми цветами.

Когда царица проехала третью городскую стену и въехала на большую площадь перед Кремлем, на помостах, нарочно для того [131] устроенных, принялись играть на флейтах, трубить в трубы и бить в литавры, также принялись играть на различных инструментах и [музыканты, помещенные] над кремлевскими воротами.

Она [Марина] была одета, по французскому обычаю, в платье из белого атласа, все унизанное драгоценными камнями и жемчугом; против нее сидели две польские графини, ее родственницы, за ними следовало множество карет с госпожами и знатными девицами, и это были весьма роскошные кареты с золотыми столбами, в каждую было впряжено шесть или восемь лошадей. И так проводили ее [Марину] в Кремль, и здесь вес кареты с другими госпожами отделились, и развезли их по приготовленным для них дворам, и некоторые из девиц горько плакали, а ее [Марину] отвезли в Вознесенский монастырь, к старой царице и матери. Димитрия, куда скоро тайно прибыл он сам и приветствовал ее.

Наконец, все стали расходиться по домам, а простому народу наговаривали, что невеста должна изучить обряды московитов, к чему она была расположена еще до обручения, и [эту молву распустили], чтобы она [Марина] понравилась народу, но я полагаю, что Димитрий учил ее в это время чему-нибудь другому.

Во все время моего пребывания в Москве я неотступно прилагал великие старания, дабы заполучить верное изображение (conterfeyling) города Москвы, но мне не удавалось, ибo там нет художников, и они не заботятся о них, так как не имеют о том никакого разумения; правда, там есть иконописцы и резчики, но я не осмелился побудить их сделать для меня изображение Москвы, ибо меня наверное схватили бы и подвергли бы пыткам, заподозрив, что я замышляю какую-нибудь измену. Так подозрителен этот народ в подобных вещах, что никто не отважится предпринять что-нибудь подобное; но в это время жил в Москве некий дворянин, который во время осады Кром был ранен в ногу, вследствие чего принужден был все время сидеть дома, и он пристрастился к рисованию, у него в доме среди слуг был иконописец, который и обучил его рисованию, и между прочим он начертил пером [изображение] Москвы. И этот дворянин был знаком с моим хозяином, у которого я учился торговле, и меня иногда посылали к [помянутому дворянину] с камкою и атласом, которые он покупал, и часто расспрашивал меня об обычаях нашей страны, также о нашей религии, о наших принцах и государственных людях (overheeren), на что я обстоятельно отвечал и давал ему также гравюры (printen), изображающие походы его княжеской светлости а также битву при Турнгуте l60 во Фландрии и все завоевания, [132] совершенные там, что так порадовало и удивило его, что он не знал,, чем ему одарить меня, дабы засвидетельствовать свое дружеское расположение, и сказал: “Просите, что вам полюбится, и я дам вам, и когда я могу оказать вам какую-нибудь службу при дворе, то не премините этим воспользоваться”; и он велел своей жене выйти ко мне, так что я ее видел, и она подарила мне узорчатый платок, а показать кому-нибудь свою жену означает у московитов величайшую честь, какую они только могут оказать, ибо они держат своих жен взаперти так, что никто не может их видеть. И так как он [этот дворянин] весьма хотел подарить мне что-либо и всегда был рад видеть меня у себя, ибо я всегда поведывал ему [различные] истории, насколько их знал, то я попросил у него подарить мне изображение Москвы. Услыхав о том, он клялся, что, пожелай я скорей его лучшую лошадь, он охотнее отдаст ее мне, но так как он почитал меня истинным своим другом, то дал мне изображение Москвы с тем, чтобы я поклялся не проговориться о том никому из московитов и никогда не называть его имени, ибо сказал он: “Это может стоить мне жизни; когда откроется, что я снял изображение Москвы и дал его иноземцу, то со мною поступят, как с изменником”. И это изображение, сделанное пером, я приложил к сему сочинению. Поистине, когда бы Вам самим довелось увидеть Москву, Вы бы нашли ее именно такою, какою она изображена и представлена здесь, и, посвящая моему лучшему, после всемогущего бога, другу эту недостойную книгу, я посвящаю от всего сердца ему также и сей рисунок со смиренною просьбою не пренебречь им, а принять в знак моего доброго усердия и приверженности к Вашей достойной особе, моля всемогущего бога: да ниспошлет Вам здравие и долгую жизнь на спасение души.

[Гнев Димитрия на польского посла] В последующие три или четыре дня в Москве была совершенная тишина. Тем временем польский посол был у царя и поднес ему подарки: две красивые лошади, чаши и золоченые кубки и прекрасную большую собаку; окончив свою речь, посол представил грамоту, на коей не было титула и стояло только: великий князь Московии, что разгневало [Димитрия], и он возвратил грамоту, на что посол отвечал ему от имени короля: “Пусть он [Димитрий] сперва покорит Татарию и Турцию, и тогда его будут называть царем и монархом, но не теперь”, на что [Димитрий] так разгневался, что в злобе хотел бросить свой скипетр в посла, по бояре и Сандомирский, который весьма напугался, опасаясь [возможного] несчастья, остановили [царя], и посол удалился и почти не выходил из своего дома до самой свадьбы 161. [133]

Димитрий увеличил титул прежних московских князей, прибавив к нему: монарх (monarche) и непобедимый, что произошло по наущению литовских вельмож, ибо некоторые из них не любили короля и помышляли в благоприятных обстоятельствах подчинить Польшу Димитрию; таково было их намерение, но не господня воля.

[Празднование свадьбы Димитрия в Москве] 6 мая, рано утром, царицу перевезли в великолепной карете из монастыря в приготовленные для нее прекрасные палаты, и в Кремле устроили перед большой столовой палатой помосты для трубачей, свирельщиков и барабанщиков; также было объявлено всем стрельцам, коих было числом восемь тысяч, чтобы они во все время свадебного празднества оставались в Кремле, в полном вооружении, также большая часть немецких телохранителей и алебардщиков должна была содержать караулы под начальством своих капитанов и иметь заряженные ружья.

8 мая затрезвонили во все колокола, и всем жителям запрещено было работать, и все снова надели самые красивые наряды, и все бояре в великолепных одеждах поехали ко дворцу, также все дворяне и молодые господа, одетые в платья из золотой парчи,, унизанные жемчугом, обвешенные золотыми цепями; и [бирючи] возвестили, что настал день радости, ибо царь и великий князь всея Руси вступит в брак и предстанет в царственном величии, и весь Кремль был наполнен боярами и дворянами как поляками, так и московитами, но все польские гости (heeren), по их обычаю имели при себе сабли; за ними следовали слуги с ружьями, и Кремль был оцеплен кругом помянутыми стрельцами, числом восемь тысяч, все в кафтанах красного кармазинного сукна с длинными пищалями.

Весь путь, по которому он должен был шествовать, был устлан красным кармазинным сукном, [от самого дворца] до всех церквей, что надлежало ему посетить; поверх красного сукна еще разостлали парчу в два полотнища; и прежде вышли патриарх и епископ новгородский, одетые в белые ризы, унизанные жемчугом и драгоценными каменьями, и пронесли вдвоем высокую царскую корону в Успенский собор (ha de kercke Maria), вслед за тем пронесли золотое блюдо и золотую чашу, и тотчас затем вышел Димитрий; впереди его некий молодой дворянин нес скипетр и державу, за этим прямо перед царем другой молодой дворянин, по имени Курлятов (Coerletof), нес большой обнаженный меч; и царь был убран золотом, жемчугами и алмазами, так что едва мог итти, и его вели [под руки] князь Федор Иванович Мстиславский и Федор Нагой 162, и на голове у него [царя] была большая царская корона, блестевшая рубинами и [134] алмазами, за ним шла принцесса Сандомирская, его невеста, убранная с чрезвычайным великолепием в золото, жемчуг и драгоценное каменье, с распущенными волосами и венком на голове, сплетенным из алмазов и оцененным царским ювелиром, как я сам слышал, в семьдесят тысяч рублей, что составляет четыреста девяносто тысяч гульденов; и ее вели жены помянутых бояр, сопровождавших царя.

Впереди царя шествовали по обе стороны четыре человека в белых, унизанных жемчугом платьях, с большими золочеными топорами на плечах; и эти четверо вместе с меченосцем оставались перед церковью, пока царь не вышел из нее; и так они [царь и Марина] дошли до Успенского собора, где были обвенчаны по московскому обряду патриархом и епископом новгородским, в присутствии всего духовенства, московских и польских вельмож.

О, как раздосадовало московитов, что поляки вошли в их церковь с оружием и в шапках с перьями, и если бы кто-нибудь подстрекнул московитов, то они на месте перебили бы всех [поляков], ибо церковь их была осквернена тем, что в нее вошли язычники, коими они считают все народы на свете, полагая и твердо веря тому, что только они христиане, того ради в своем ослеплении они весьма ревностны к своей вере 163.

Перед кремлевскими воротами стояла сильная стража, большие ворота были открыты, но в них никто не смел въезжать, кроме поляков, бояр, дворян и иноземных купцов, а из простого народа никого туда не пускали, что всех раздосадовало, ибо полагали, что так повелел сам царь, и что весьма возможно, ибо иначе в Кремле нельзя было бы двигаться.

По выходе из церкви [царя и царицы] после венчания вышли и все вельможи. Дьяк Богдан Сутупов, Афанасий Власов и Шуйский помногу раз полными горстьми бросали золото по пути, по коему шествовал царь, державший за руку свою супругу, и на голове у нее была большая царская корона, и их обоих проводили наверх польские и московские вельможи и княгини.

Золото было самое лучшее, [от монет] величиною в талер и до самых маленьких, в пфенниг.

Едва царь взошел наверх [во дворец], тотчас зазвучали литавры, флейты и трубы столь оглушительно, что нельзя было ничего ни услышать, ни увидеть, и царя и его супругу провели к трону, который весь был из позолоченного серебра. И к нему вели ступени, и рядом с ним стоял такой же трон, на который села царица, и перед ними стоял стол; внизу расставлено было множество столов, за [135] которыми сидели вельможи и дамы, и всех угощали по-царски; сверх того [во время пира] слышалась прекрасная музыка на различных инструментах, и [музыканты] стояли на помостах, устроенных в той же палате и убранных с большим великолепием, и этих музыкантов вывез из Польши воевода Сандомирский, среди них были поляки, итальянцы, немцы и брабантцы, и на пиру было великое веселье, сопровождаемое сладостной гармонией.

Но в тот день приключилось и много несчастий, кои многими были приняты за худое предзнаменование, ибо царь потерял с пальца алмаз, ценою в тридцать тысяч талеров. Также воеводе Сандомирскому стало дурно за столом, так что его отвезли в карете домой; и в Кремле один поляк был ранен стрельцами, стоявшими на карауле, и многие приняли это за дурной знак, но не говорили [об этом].

На другой день, в пятницу, был большой храмовой праздник в честь их патрона Николая угодника, и в этот день ни за что на свете нельзя было играть свадьбу, того ради их вконец раздосадовало, что сам царь этот день употребил во зло, нарушив их обычай, и они ожесточали против него один другого; также с народом, желавшим попасть в Кремль, обошлись дурно и отгоняли многих почтенных людей, и большая часть [народа] была огорчена, видя, что негодяи из Польши в большей чести у царя, нежели прирожденные московиты. Одним словом, все это было подстроено заговорщиками, чтобы без больших потерь [достигнуть своей цели], и они удачно выбрали время; также из Новгорода и других мест прибыло в Москву со скрытым оружием три тысячи человек, ревнующих об отечестве, и они уговорились о сигнале, по которому совершат нападение.

На третий день после свадьбы все бояре, епископы, дьяки, чиновники, а также купцы всех [иноземных] наций были допущены к царице для поднесения подарков, и, принося поздравления, они целовали ее руку и передавали свои подарки, которые были приняты; и она вместе с царем пригласила их в тот же день к обеденному столу, за которым все иноземцы сидели за столами лицом к царю, большая же часть московитов поместилась [за другими столами]; и все яства приносили наверх на блюдах чистого золота, а вниз — на серебряных. Однакож ни царь, ни царица в присутствии этих гостей почти ничего не ели, но обедали после в своих покоях вместе с некоторыми вельможами и весьма повеселились.

В воскресенье царю передали от посла польского короля, что ему надлежит оказать такие же почести, какие были оказаны московскому послу в Польше; на что ему ответили: его посадят выше [136] воеводы Сандомирского; но посол был тем недоволен и пожелал, чтобы его посадили за царский стол. Однако он был приглашен, и рядом с царским столом поставили столик, за который его посадили, и он воображал, что он сидит за царским столом, и он поднес подарки лучше прежних.

[Чудесные небесные знамения, виденные в Москве] В понедельник и во вторник [музыканты] громко играли на различных инструментах, также трубили в трубы и били в барабаны, также была назначена травля зверей в Кремле, а также приготовлена крепостица, которую для потехи намеревались брать приступом. Но все это было оставлено по причине дурных предзнаменований (рrеsagien), явившихся как на небе, так и замеченных по другим предметам, чего никак не могли уразуметь; также и самую свадьбу играли. не так, как бы надлежало; все шло на ней так скучно и угрюмо, что можно было диву даться.

Что же касается до знамений на небе, то я сам видел их вместе с моим хозяином, у которого я жил, с нашими домочадцами и двумя или тремя московитами, и это было весьма диковинное [зрелище], но немногие приняли его во внимание.

Около четырех часов пополудни на прекрасном голубом и совсем безоблачном небе со стороны Польши поднялись облака, подобные горам и пещерам. И так как перед тем их не было видно на горизонте, то казалось, что они упали с небесного свода. Посреди них мы явственно видели льва, который поднялся и исчез, затем. верблюда, который также исчез, и наконеп, великана, который тотчас исчез, словно заполз в пещеру, и когда все это исчезло, мы явственно увидели висящий [в воздухе] город со стенами и башнями, из которых выходил дым, и [этот город] так же исчез; все это было поистине так совершенно, словно расположено в изрядном порядке искусным художником; и многие видевшие это люди были повергнуты в страх, но многие обратили на это внимание только для того, чтобы рассмеяться.

В четверг до слуха Димитрия дошли какие-то известия 164, [заключенные] как в предостережениях, что давали ему некоторые его приверженцы, так и в письмах, подброшенных алебардщиками, которые хотя ничего толком не знали, однако предостерегали [царя]; того ради повсюду была расставлена сильная стража и полякам велено было бодрствовать всю ночь, и они стреляли всю ночь, думая. тем удержать Москву, и в эту ночь несколько тысяч стояло под: оружием, чтобы привести в исполнение свой замысел, но заметив, что почти все открыто и они не в безопасности, устрашились [137] чрезмерного кровопролития и стали держать себя еще тише и скрыли оружие.

На другой день стража снова была уменьшена, и полякам ни в одной лавке не продавали ни пороха, ни свинца, говоря, что все вышло, но что скоро получат, сколько им будет нужно. И в Москве повсюду стояла тишина, приводившая в изумление, и тишина эта не была обыкновенною; она должна была служить предостережением тем, кто по воле божией не слышали, имея уши, не видели, имея очи, что погрязли в чувственных утехах, разврате и пьянстве и никого не уважали, почитая московитов хуже собак, и жили по своему глупому разумению.

В тот вечер несколько поляков силой вытащили одну знатную боярыню из повозки с намерением ее изнасиловать, невзирая на то, что ее окружало много слуг, и народ ударил в набат и отнял ее у них невредимою, и они [поляки] разбежались 165.

Полагая, что где-нибудь сделался пожар, ибо не в урочное время зазвонили в колокола, я выбежал на крышу посмотреть, что случилось, но, ничего не видя и не слыша, я взглянул на луну, которая была совершенно кровавою, что меня весьма устрашило, и в эту же ночь мы схоронили нашу утварь (meublen) и добро, и многие люди зарыли в землю свои драгоценности, деньги и сокровища. И мы, подобно другим, страшась несчастья, заперли наши ворота и поставили сторожей. Меж тем не знали ни первых, ни последних в заговоре, в котором состояло несколько (veel) тысяч человек, но и простой народ также не знал о том.

В ту же ночь в царских палатах была радость и веселье; польские дворяне танцевали с благородными дамами, а царица со своими гофмейстеринами готовила маски, чтобы в следующее воскресенье почтить царя маскарадом, и не думали ни о чем дурном и утопали в утехах, не помышляя о пословице: extremum gaudi luctus occuput (веселье завершается бедой).

[Димитрия убивают в Москве вместе с тысячею семистами поляков] В субботу поутру, семнадцатого мая, около двух часов, ударили в набат сперва в Кремле, а потом во всем городе, и было великое волнение, и [многие] с оружием поскакали на лошадях к Кремлю, и по всем улицам бирючи заговорщиков кричали: “Эй, любезные братья! Поляки хотят умертвить царя; не пускайте их в Кремль!” По этому знаку все поляки, напуганные этими криками и сидевшие в своих домах, по большей части вооруженные, были задержаны толпой, обложившей их дворы, чтобы грабить и убивать, и все поляки и люди в польском платье, застигнутые на улице, поплатились [138] жизнью, и когда появился отряд польских всадников, его тотчас осадили, и закинули улицы рогатками; а эти рогатки у них устроены на всех улицах, так что они с лошадьми не могли проехать, а где не было рогаток, тотчас набросали бревна, выломив их из мостовых, которые выложены там из бревен; и повсюду происходило великое избиение поляков, которых находили, и врывались в дома, в которых стояли поляки, и тех, что защищались, поубивали, те же, что позволили себя ограбить донага, по большей части остались живы, но их ограбили так, что они лишились даже рубашек; смятение было во всем городе. Даже маленькие дети и юноши и все, кто только был в Москве, бежали с луками, стрелами, ружьями, топорами, саблями, копьями и дубинами” крича: “Бейте поляков, тащите все, что у них есть!”.

Меж тем заговорщики наверху [в Кремле] убили царя, и случилось это так: они склонили к тому одного дьяка, который был для них святым, ибо весьма усердствовал в их вере, а также не пил крепких напитков и был воздержан в еде, так что они его почитали За святого, и звали его Тимофеем Осиповым (Timofe Osipoff). И в тот день, когда назначено было присягать царице и целовать крест ей, как царице Московии, он должен был выйти и воспротивиться тому словами, а они [заговорщики] должны были меж тем напасть на Димитрия. И этот Тимофей Осипов причащался два раза и получил отпущение у священника или духовника, а также получил благословение, данное ему со многими церемониями, как человеку, идущему на смерть за отечество и ради общего блага, и утром в тот день простился со своею женою и детьми, ничего о том не знавшими, но мать его полагала, что он намерен уйти в монастырь.

Итак, он прямо пошел наверх [во дворец], где надлежало принести присягу, однако он объявил, что Димитрий не царев сын, а беглый монах, по имени Гришка Отрепьев, который с помощью ворожбы и бесовского навождения вступил в Московию и незаконно Завладел ею; также не хочет он [Осипов] приносить присягу иезуитке считая ее язычницею, которая своим телом осквернила святыню московскую и была причиной погибели Московии. Он говорил бы далее, но его тотчас умертвили и выбросили из окна. Потом заговорщики ударили в колокола и с заряженными пищалями взбежали по всем лестницам как передним, так и задним, и были [заговорщики] по большей части московские дворяне и купцы, и многие из Новгорода, а также из Пскова и иных мест, задолго до того прибывшие тайно в Москву, чтобы совершить свое предприятие. [139]

И прежде всего схватили стоявших на карауле в сенях дворца алебардщиков, обезоружили их, заперли всех в одном покое внизу [дворца], наказав им не перечить и не обмолвиться ни единым словом (niet een woort te kicken noch tegenspreecken), ежели они желают сохранить жизнь. И как раз их [алебардщиков] и половины не стояло на карауле, но они разошлись кто куда; одним словом, то было угодно богу, чтобы так приключилось с ними по их собственной вине, что они вполне могли ожидать; и заговорщики тотчас разбежались по всему дворцу, убивая всех сопротивляющихся, они кинулись к покоям [Димитрия], стреляя из пищалей (roers) 166.

Меж тем он [Димитрий] вышел и спросил, что произошло, чего ради такой шум и беснование, но по причине [всеобщего] испуга не получил ответа. И он крикнул, чтобы ему подали его меч, но тот, кому надлежало во всякое время стоять с ним наготове, успел убежать с мечом, и он [Димитрий], почуяв беду, тотчас схватил алебарду и убежал обратно, заперев дверь изнутри; услышав, что стреляют в окна и рубят топорами двери, он через потайные двери перебежал из одного покоя в другой и спрыгнул в залу, которая была расположена ниже других покоев; но он сделал большой прыжок, и при выходе попал в руки ливонского дворянина по имени Фюрстенбергер (Furstenberger), который охотно бы укрыл его, ибо он [Димитрий] истекал кровью (ab bloet spooch), но этот Фюрстенбергер был убит; однако Димитрий ускользнул через один переход в баню, и через двери, выходившие наружу (ор do ruymte), намеревался уйти и скрыться в толпе, ужо собиравшейся в числе нескольких сот человек на заднем крыльце и когда бы ему [удалось] пройти, то он, нет сомнения, был бы спасен, и народ истребил бы всех вельмож и заговорщиков: ибо не ведая о заговоре, [народ] полагал, что поляки вознамерились умертвить царя, а заговорщики его спасают, и так ему было объявлено для того, чтобы задержать поляков в городе. И заговорщики настигли его [Димитрия] в этом переходе, скоро покончили с ним, стреляя в него и рубя саблями и топорами, ибо они страшились, что он убежит.

Говорят, что бояре (heeren), схватив его, долго расспрашивали однако это невероятно, ибо у них не было времени для проволочки. И так, увидев народ, Димитрий вскричал: “Ведите меня на площадь и допросите меня; я поведаю вам, кто я такой!” Но, страшась народа, который стал теснить их, они тотчас убили его, восклицая: “То был расстрига, а не Димитрий, в чем он сам повинился”. И связали ему ноги веревкою и поволокли его нагого, как собаку, из Кремля, и [140] бросили его на ближайшей площади, и впереди и позади его несли различные маски (momaensichten), восклицая: “То были боги, коим он непрестанно молился”. И эти маски раздобыли они в покоях царицы, где они были припасены для того, чтобы почтить царя маскарадом; однако московитам не было ведомо, что это такое, и они не разумели [назначения] подобных предметов и были твердо уверены, что то боги, коим он поклонялся.

[Различные мнения о смерти Димитрия] Некоторые уверяют, что он [Димитрий] был еще в постели и его убили в одной рубашке, когда он бросился бежать, но это невероятно, ибо чего ради тогда убили этого дьяка [Осипова]; однако некоторые говорят, что этого дьяка убили вечером, но то неправда, ибо те, что передавали мне это [известие], были вместе с заговорщиками и сами при том присутствовали.

Меж тем царида была полумертва от страха, ибо вокруг ее покоев сновало много народа, ломавшего и разорявшего все что ни попадалось, и один дворянин, принадлежавший к заговорщикам, отвел ее в надежный каменный покой (in een stercke steene camer), где вместе с некоторыми другими [своими товарищами] крепко стерег се. Но молодые гофмейстерины (joncvrouwen) были донага ограблены и обесчещены, и повлекли их каждый в свою сторону, как добычу, подобно тому, как волки овец; да вели их нагими по улицам наносили им всевозможные оскорбления и совершали над ними все непотребства, а многие были так разгорячены, словно одержимы бешенством; да и многие убивали друг друга из-за добычи.

Удивительно было смотреть, как бежал народ с польскими постелями, одеялами, подушками, платьем, лошадьми, уздами, седлами и. всевозможною домашней утварью, словно все это спасали от пожара.

В начале мятежа Басманов был еще в бане, ибо, говорят, он переспал ночью с двумя женщинами и потому был в бане по их обычаю: когда они возлежат с женщинами, то [после] идут в баню, чтобы очиститься. И как только он заслышал набат, тотчас вскочил на лошадь, надев второпях [только] исподнее платье, и в сопровождении десяти или двенадцати слуг с заряженными пищалями со всей поспешностью поскакал в Кремль, полагая, что приключилась беда между вельможами, московитами и поляками, ибо не помышлял об ином. И прибыв во дворец (hoven), он вошел в палату, однако один новгородский дворянин обругал его изменником, а царя назвал расстригою. И едва Басманов собрался ответить, его тотчас умертвили, поразив десятком ударов, и сбросили со стены и также поволокли его на площадь и положили Басманова на скамейку, а расстригу, или Димитрия, на стол, и [141] Басманов лежал у ног Димитрия, и лежали они там на позор перед всем светом 167.

Дом Сандомирского был окружен солдатами, и его крепко стерегли вместе со всеми, живущими в нем, а также [охраняли] двор посла [польского] короля; Сандомирский послал сказать ему, чтобы он вел себя тихо и сидел дома, также и сыну Сандомирского, на дворе у которого стояло добрых триста всадников при оружии 168.

По убиении Димитрия бояре поскакали в разные стороны, увещевая народ перестать грабить и убивать, и прежде всего освободили эти три помянутых двора и окружили их сильною стражею, затем поехали повсюду, упрашивая поляков, еще сидевших в некоторых домах с оружием, выдать оружие, чтобы их не умертвили, что по большей части и случилось. На улице, которая называется Покровка, стоял двор, в котором засело много поляков, и они долго защищались; сюда прибыл князь Василий Шуйский, глава заговорщиков, и убеждал их вести себя смирно, дабы остановить беснование и убийства. Но они потребовали от него клятву, которую он обещал им; но так как они не верили ему, то выслали одного из своих за ворота для переговоров, и Шуйский обнял и поцеловал его и поклялся ему, что им не сделается ничего дурного. И так уладилось с обеих сторон, и простой народ стал расходиться; все дома, где было показано сопротивление, разграбили и перебили [защитников], но те, что отдали все, были донага ограблены, однако сохранили свою жизнь; почти всех музыкантов умертвили, также польского вельможу, приглашенного на свадьбу московским послом в Польше, [умертвили] вместе со всей челядью, и многих других вельмож и дворян.

Двор, на котором стоял пан Вишневецкий, храбро защищался до самого окончания [мятежа]; и когда бояре повсюду разогнали [народ], он собрался вокруг этого двора, ибо он стоял на большой площади у речки Неглинной, и его обложило несметное множество народа (veelle dusenden), стреляя и рубя все в куски, и разграбили кухни, конюшни и нижние покои, но поляки, засев в верхних покоях, оказали большое сопротивление и, отважно стреляя из окон, положили много московитов, и как только [московиты] наступали толпами, чтобы [завладеть] золотом и дорогими платьями, что кидали из окон поляки, то их подстреливали, словно зверей или птиц, и как только собиралась толпа, поляки стреляли в нее, также три раза показывали намерение сдаться, и русские, поверив этому, целыми сотнями устремлялись по лестнице, чтобы начать грабеж, ибо поляки отворяли наверху сени, и как только московиты начинали тесниться в сенях, поляки сразу [142] стреляли по ним из сорока или пятидесяти пищалей, и московиты падали и летели вниз по лестнице, словно крысы, которых гонят с чердака. Одним словом, все продолжалось весьма долго, и некоторые привезли туда пушки, снятые со стен [города], и палили из них по дому и калечили своих же, которые беспрестанно устремлялись по лестницам так жадны они до грабежа.

Наконец, прибыли туда все вельможи и прилежными мольбами и просьбами уговорили их отступить, и [там] полегло более трехсот московитов и многие были ранены, а у поляков полегло всего двое или трое. И так бывшее в Москве великое волнение (furie), грабежи и убийства прекратилися, и многие разбогатели, скупая награбленное добро у тех, кто учинил грабеж, и то были по большей части пренегоднейшие из бездельников, воров и плутов, коих там немало. И тотчас было велено все награбленное добро отнести в Кремль на Казенный двор (chatshoveJ, дабы каждый мог взять свое; но немногие послушались, только лошадей по большей части получили обратно, ибо их нельзя было скрыть и их тотчас бы опознали, также [вернули] кареты; но узорочье, золото, платье, мебель и домашняя утварь — это все пропало и не было возвращено.

После полудня вследствие просьб и уговоров бояр волнение было утишено, и простой народ был весьма доволен этими убийствами, ибо поляки были им [всем] врагами, и они прославляли эти деяния и восхваляли зачинщиков как ревновавших об отечестве и святыне московской. И повсюду была поставлена стража, и в Москве снова настала совершенная тишина, и нашли, что было убито полторы тысячи поляков и восемьсот московитов, и среди поляков полегло много панов и молодых храбрых дворян; их нагие изрубленные тела три дня пролежали на улицах, точно так же, как и [тела] Димитрия и Басманова. И русские (Russen) собирались вокруг и предавали мертвые тела поношению и поруганию и постыдным проклятиям, но они того не слышали; и самыми важными среди убитых поляков были: Склиньский (Sklinsei), Вонсович (Vonsovitz), Дамарацкий старший, ксендз Помецкий Pometzci), Липницкий (Lipinitzci), Иваницкий (Iwanitzci), Бал Ян Пологовский (Bal Jan Pologofsci) и еще много других дворян и молодых панов, и некоторые из них бросались с кремлевской стены в реку, и здесь поражали их стрелами, и они обретали жалкую смерть; Бучинский (Boetsinsci) схоронился под кустами и деревьями на заднем дворе, неподалеку от царских палат, и его там схватили и строго охраняли вместе со многими другими, также и всех тех, что были во дворе [польского] посла. [143]

[Невинные люди, убитые во время мятежа] Великого сожаления достойны были благородные и невинные люди, прибывшие по своим торговым делам, ибо некоторых признали за поляков, потому что они носили польское платье, и Немтесский (Nevesky), Вольский, Андрей Натан, Николай Демист, привезшие, как о том сказано выше, целые сокровища, дочиста были ограблены на много тысяч [флоринов]. И тем, что продали в царскую казну, Шуйский отвечал, что они должны получить деньги с расстриги, который у них покупал; и сверх того сказали [им], что в казне ничего нет и что он [Димитрий] всю казну опорожнил и переслал в Польшу; другого ответа они не получили. И это приключилось еще со многими другими купцами различных наций; слуг Филиппа Гольбейна из Аугсбурга смертельно ранили, после того как ограбили донага; также миланец Амвросий Челари, после того как он дочиста был ограблен и отдал грабителям все золото, деньги и все добро и остался в одной рубашке, не желая ее отдать, чтобы было чем прикрыть стыд, тогда они захотели ее получить и вонзили ему нож в живот, так что он пал мертвым и с него сняли рубашку; и [тело] его не могли найти среди других трупов, как ни искали.

Также был убит брабантец Иаков Марот, [тело] его нашли и похоронили вместе с другими, получив на то дозволение от правительства и как только кончилось волнение.

[Наружность Димитрия] Он [Димитрий] был мужчина крепкий и коренастый (sterck onderset), без бороды, широкоплечий, с толстым носом, возле которого была синяя бородавка, желт лицом, смугловат, обладал большою силою в руках, лицо имел широкое и большой рот, был отважен и неустрашим, любил кровопролития, хотя не давал это приметить 169.

[Его предприятия и великие замыслы] В Москве не было ни одного боярина или дьяка, не испытавшего на себе его строгости, и у него были диковинные замыслы, ибо он собрался зимою осаждать Нарву и предпринял бы это, когда б его не отговорили бояре по причине неудобного [для осады] времени [года]; также отправил он, о чем мы рассказывали при изложении его жизни, много амуниции и припасов в город Елец, с тем чтобы прежде всего напасть на Татарию, но втайне замышлял напасть на Польшу, чтобы завоевать ее и изгнать короля или захватить с помощью измены, и полагал так совсем подчинить Польшу Московии.

[Его намерение переменить религию в Московии, истребить все знатные роды] Прежде всего это советовали ему многие поляки, как то: Сандомирский, Вишневецкий и другие. Одним словом, у него были великие и диковинные замыслы, и он вознамерился истребить всех московских бояр и [все] знатные роды, и назначил для того день, и повелел исподволь вывезти за [город] много пушек, чтобы, как он говорил, устроить [144] большое потешное сражение (groote scermutsinge uut genuchte), в котором должны были участвовать все бояре, и это должно было случиться после свадьбы, и все шляхтичи (pools heere), также капитаны и полковники, равно как и Басманов и все приверженцы [Димитрия], знали, что им надлежит делать и кого каждый [из них] должен убить и кому остаться в Москве и Кремле. И сам [Димитрий] должен был находиться [за городом] со всеми пушками, польским войском и своими приверженцами, и когда бы он успел в своем намерении, то кто бы посмел противиться ему в Москве, ежели вся амуниция была [За городом] и в его руках? Но бог не допустил до того и сделал так, что московиты оказались проворней его и застигли его врасплох 170.

Один только Бучинский говорил ему [Димитрию], что то против воли бога и что он [Димитрий] не должен того учинять, но, напротив, привлекать к себе ласкою и давать им [боярам] такие должности (officien), чтобы они не могли войти в силу, и со временем свыклись бы с тем; но он, зная лучше московские обычаи, говорил, что таким образом нельзя править московитами и надобно управлять ими со строгостью, что вполне справедливо, ибо московитов можно удержать [в повиновении] только страхом и принуждением, и ежели им дать волю, то они ни о чем не помышляют; того ради он почел за лучшее устранить бояр (opperste), чтобы потом распорядиться дурным, глупым народом по своему желанию и привести его к тому, что он найдет полезным.

И это было после его смерти верным оправданием [для московитов] перед всеми государями, ибо после его смерти нашли [грамоту, в коей] было все описано, кого надлежало умертвить, а также, кого из поляков он назначит заступить места убитых, и это прочли во всеуслышание перед всем народом, который был тем весьма обрадован и успокоен, и копию послали в Польшу и другие государства (oorden), чтобы объявить о том во всеуслышание.

Нет сомнения, когда бы случилось [все] по его умыслу и по совету иезуитов, то он сотворил бы много зла и причинил всему свету великую беду с помощью римской курии (roomse raet), которая одна была движительницею этого. Но бог, управляющий всем, обратил в ничто эти намерения, за что все истинно верующие должны возблагодарить его.

Он [Димитрий] хотя и был героем и воином, [но также] и распутником, ибо всякую ночь растлевал новую девицу, и он обрюхатил также многих молодых монахинь, он также растлил одного благороднoгo юношу из дома Хворостининых (Guorostinin), которые [145] принадлежат к знатному роду, и держал этого молокососа в большой чести, чем тот весьма величался и все себе дозволял.

Комментарии

139 8 июля “Сказание о Гришке Отрепьеве” (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 736), 29 июня в субботу (по ст. стилю) — Буссов (стр. 61) и Петрей (стр. 207) 31 июля (по н. стилю) — Маржерет (стр. 87) и Паерле (стр. 34).

140 Иов был низложен перед венчанием Лжедимитрия. См. “Новый летописец”, стр. 65.

141 Маржерет: “Чрез несколько времени в присутствии выборных чинов из всех сословий князя Василия Шуйского судили и признали виновным в оскорблении величества. Царь повелел отрубить ему голову, а двух братьев его сослать в заточение. В четвертый день после приговора Шуйского вывели на площадь народную, и когда уже положили его на плаху, объявлено прощение по ходатайству царской матери, поляка Бучинского и других особ. Преступника наказали только вместе с братьями ссылкою; но он вскоре был призван ко двору. Никогда Димитрий не поступал так неблагоразумно, как в сем случае: помиловав Шуйского, он погубил самого себя” (стр. 87 — 88). В описании Борши сказано, (Что Шуйский был приговорен к казни до приезда матери Димитрия (Русск. ист. библ., т. I, ст. 398 и 399). В “Ином сказании” — 25 июня (Русск. ист библ., т. XIII, ст. 52), также в хронографе 3 ред. (Изборник А. Попова, стр.235, 240). Ср. “Новый летописец” (ст. 67); “Сказание о Гришке Отрепьеве” (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 734 — 735); “Сказание Авраама Палицына” (там же, ст. 493 и 990); Буссов (стр. 68) и Петрей (стр. 211 — 212).

142 В издании Линде “восьмю стами стрельцов”, стр. 131; в издании Археогр. комисс. (стр. 78, столб. 2) — восемью тысячами.

143 Об этом дворце см. Забелин, Домашний быт русских царей, т. I, изд. 2-е, М., 1872, стр. 53.

144 Буссов: “Он ездил не в карете, а верхом на коне, и притом не на смирном; садился же на него не так, как прежние цари, которые становились на скамью, подставляемую двумя боярами, и влезали на лошадь. Димитрий, взяв одною рукою повод, другою едва прикасался к седлу, уже был на коне, и ни один ездок не мог сравняться с ним в искусстве и ловкости; нередко он забавлялся конским ристанием, также охотою соколиною и псовою; однажды сам убил огромного медведя, которого спустили с цепи в селе Тайниниском, вопреки желанию князей и бояр. Для сего завел превосходных соколов, собак борзых и гончих, а для медвежьей травли английских догов” (стр. 64).

145 Маржерет говорит, что Лжедимитрий “весьма был разумен и столь смышлен, что среди членов своего совета казался учителем среди школьников” (стр. 89). Также Буссов: “Не проходило дня, когда бы царь не присутствовал в совете, где сенаторы докладывали ему дела государственные и подавали об оных свои мнения. Иногда, слушая долговременные бесплодные прения их, он смеялся и говорил: “Сколько часов вы рассуждаете и все без толку. Так я вам скажу, дело вот в чем” — и в минуту ко всеобщему удивлению решал такие дела, над которыми сановитые бояре долго ломали свои головы. Он владел убедительным даром красноречия, любил приводить примеры из бытописаний разных народов или рассказывать случаи собственной жизни; нередко, впрочем всегда ласково, упрекал господ сенаторов в невежестве, говоря, что они ничего не видали и ничему не учились; обещал дозволить им посещать чужие земли, где могли бы они хотя несколько образовать себя” (стр. 62 — 63).

146 Буссов: “Димитрий, не доверяя князьям и боярам, учредил охранительную стражу из одних немцев, а в январе 1606 года назначил ей трех капитанов; старшим из них был Яков Маржерет, родом Француз, человек весьма разумный, хорошо знавший язык немецкий. Дружина его состояла из сотни копьеносцев, вооруженных бердышами с золотым царским гербом; древки оных, обтянутые красным бархатом, прикрепленным вызолоченными и серебряными гвоздями, были увиты серебряною проволокою, украшены серебряными и золотыми кистями. Этой сотне через каждые три месяца производилось такое жалование, что воины большею частию могли носить плащи бархатные, обшитые золотым позументом, и вообще одеваться весьма богато. Ливонец Кнутсеп был капитаном второй сотни алебардщиков; они имели алебарды с царским гербом по обеим сторонам и носили кафтаны фиолетового цвета, обшитые красными бархатными снурками; рукава же оных были из красной камки. Третьим капитаном был шотландец Алберт Вандоман, прежде называвшийся паном Нотницким, потому что он долго жил и между поляками. Его отряд также состоял из сотни алебардщиков, которые оружием не отличались от воинов второй сотни, но исподнее платье и кафтаны их имели зеленую бархатную обшивку, а рукава были из зеленой камки. Все они, получая хорошие оклады, немало гордились и поднимали нос” (стр. 65 — 66). Устрялов переводит нем. Hartschierer — копьеносцы. В издании Археогр. комисс. голландское hartsiers переведено — “конные стрелки”.

147 “Иное сказани”: “И сотвори себе в маловремянней сей жизни потеху, а в будущий век знамение превечного своего домовита, его же в Российском государстве, ни во иных, кроме подземного, никто его на земли виде: ад превелик зело, имеющ у себе три главы. И содела обоюду челюстей его от меди бряцало велие: егда же разверзет челюсти своя, и иэвну его яко пламя престоящим ту является, и велие бряцание исходит из гортани его: зубы же ему имеюшу осклаблено, и ногты яко готовы на ухапление, и изоутию его яко же пламень распалявшуся. И постави его проклятый он прямо себе на Москве-реце себе во обличение, дабы ему ис превысочаиших обиталищ своих зрети нань всегда и готову быти в нескончаемые веки въонь на вселение и с прочим единомысленики своими”. (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 53—56).

148 “Новый летописец”: “Той же Рострига по обету своему посла в Литву свататца за себя у Сандомирского воеводы Офонасья Власьева” (стр. 67).

149 Перечень подарков см. ниже на стр. 206 и в прим. 179.

150 Петрей: “Приняв венец по единодушному совету всех, он показал свое первое мужество и доблесть на дочери бывшего великого князя, Бориса Годунова, Аксинье: велел ее привести к себе, блудничал с нею несколько дней и, вдоволь натешившись ею, приказал остричь у ней волосы и прогнать ее в монастырь, где она и должна была оставаться до смерти” (стр. 208). “Царевну же Ксению, дщерь царя борисову, девицу сущу, срамотне счиниша над нею и девство ее блудом оскверниша, а потом пострищи ее повеле, и отослаша ее в далнюю пустыню, в горы, на Белоозеро, близ пречестные обители Кирилова монастыря” (Повесть князя Катырева-Ростовского, первая редакция, Русск. ист. библ., т. ХIII, ст. 577 — 579).

151 Гонсевский, посол, отправленный польским королем к Лжедимитрию с поздравлением, прибыл в Москву в августе 1605 г.

152 Этим послом был секретарь краковского нунция Алонзий Пратиссоли, прибывший в Москву с поздравлениями и подарками в октябре 1605 г. (П. Пирлинг, из Смутного времени, стр. 159 — 160).

153 Петрей: “Когда же правление принял Гришка Отрепьев... принца отправили в город Ярославль, где содержали его не лучше пленника, за то только, что он больше расположен был к шведскому королю Карлу IX, нежели к польскому Сигизмунду III” (стр. 180).

154 “Новый летописец”: “Нача же мысль быти в служивых людях в стрельцах, яко бы им х кому было пристать. Из них же бысть един стрелец, возвести Петру Басманову, Петр же Басманов возвести тому окаянному, он же повеле их, переимав, привести на дворец. Приведоша же их на дворец, той же Петр Басманов нача их росспрашивать. Они же не ужаснушася ничево, не похотеху суетного житня мира сего, начаша говорити встрешно. Голова же стрелецкой Григорей Микулки, не убояся суда праведного божия, дерзнул на смертное убойство, сам своими рукама и побита их на дворце и секоша их аки части”, стр. 68; Ср. Буссов: “Стрельцов Димитрии отдал на произвол их товарищей, объявив, что только тот будет признан не участвующим в заговоре, кто наложит руку на виновных. Все верные стрельцы бросились на изменников и, подобно псам, растерзали их зубами, в доказательство своей невинности” (стр. 68); Петрей (стр. 212).

155 Масса повторяет приведенный им выше рассказ об Иване Грозном.

156 Немтесский (Немоевский), Челари и Натан упоминаются также у Маржерета (стр. 160).

157 Обручение происходило 12 ноября. Собр. госуд. грам. и догов., т. II, стр. 241; “Сказ. совр. о Димитрии Самозванце”, т. IV, стр. 8; “Дневник Марины” — 22 ноября (по н. стилю).

158 “В сих палатках... 9 мая ночевала царица, выехав из Вязьмы” (“Дневник Марины”, 27).

159 Маржерет: “ее колесницу везли 10 ногайских лошадей, все белые с черными пятнами, как тигры и леопарды, столь сходные одна с другою, что нельзя было различить их” (стр. 92). Описание въезда Марины в Москву сравни Буссов: (71 — 72), Петрей (214 — 216).

160 При Турнгуте 22 января 1597 г. Мориц одержал победу над испанцами.

161 Польские послы были на аудиенции 3 мая 1606 г. (“Сказ совр. о Димитрии Самозванце”, т. IV, стр. 127—140).

162 В дневнике польских послов: “Пан воевода Сандомирский и князь Масальский вели царя под руки”; “Сказ. совр. о Димитрии Самозванце”, т. IV стр. 146. В отрывке брачного обряда: “а вести государя под правую руку воеводе Сандомирскому...” Собр. госуд. грам. и догов., т. II, стр. 291. Четыре человека — рынды, — носившие обычно белое платье на горностаях, белые шапки и сапоги.

163 “Той же окоянной Рострига женися на той Сердомирсково дочери и венчась в соборной апостольской церкви пречистые богородицы и церковь божию осквернил, введе в церковь некрещенных Латынь, ни кем же возбраняем, а женися майя в 8 день” (“Новый летописец”, стр. 68). Ср. “Сказание Авраамия Палицына” (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 993 и 493).

164 Буссов: “Но обратил даже внимания на донесения своих капитанов, которые 13, 14 и 15 мая (четверг) уведомляли его о таившейся измене” (стр. 78). То же в “Дневнике Марины” (стр. 49 — 50); ср. “Записки Жолкевского” (стр. 170 — 171).

165 Буссов: “Поляки при сем случае напились до пьяна и, возвращаясь домой, дозволяли себе весьма наглые поступки: рубили саблями встречавшихся московитян и извлекали из карет знатных боярынь для удовлетворения гнусному сладострастию. Народ же все это брал на замечание” (стр. 70 — 77).

166 В хронографе 3 редакции убиение Тимофея Осипова также отнесено ко дню убиения Самозванца (Изборник А. Попова, стр. 274 — 275). Ср. хронограф Погодина (там же, стр. 417); “Сказание Авраамия Палицьша” (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 994); Сказание о Самозванце (там же, ст. 1423); Маржерет (стр. 89 — 99). Рассказ Массы отличается целым рядом подробностей от рассказа других иностранцев и русских источников. См.: Буссов (стр. 79 — 84); Петрей (стр. 224 — 228); Паерле (стр. 60 — 62); Маржерет (стр. 93 — 94). Ср. “Иное сказание” (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 58). Изборник А. Попова (стр. 193,238 — 239,294, 329, 417); “Новый летописец” (стр. 68 — 89). См. известие о смерти Лжедимитрия I в письмах и донесениях иностранцев: “Материалы по Смутному времени на Руси XVII в., собранные В. Н. Александренко “Старина и новизна”, кн. XIV, М. 1911, стр. 253 — 261.

167 Петрей: “Русские раздели донага своего убитого Димитрия вместе с верным его камергером Петром Басмановым, привязали шнурком ногу Басманова к детородным частям Димитрия, вытащили их из ворот Кремля на площадь, принесли туда стол и скамейку, поперек к столу, так что ноги Димитрия лежали на груди Басманова, чтобы все видели и знали, что шатун монах, обманщик страны и осквернитель девиц в самом деле спроважен от жизни к смерти. Когда Гришка лежал в таком виде на столе, приехал из Кремля верхом один дворянин, привез с собой волынку и маскарадное платье, бросил к нему на живот, в рот ему сунул дудку, а волынку положил на грудь и сказал: “Ты блядской сын и обманщик страны, вдоволь прежде поиграл на дудке, поиграй теперь для нас” (ст. 229 — 230). Ср. в Повести князя Семена Шаховского (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 67). “Иное сказание”: “Лежа на торжище даже до трею дней, всякому на злоскверный его труп зряще, никем же бе ни от кого покрываем, наг, яко же от чрева матери своея; и их же бо возлюби идолы да положены быша ему на персех” (Русск. пет. библ., т. XIII, ст. 59).

168 Паерле: “Воеводу же Сандомирского они не тронули потому, что с ним было много людей вооруженных” (стр. 63).

169 Ср. портрет Лжедимитрия I в “Повести князя Катырева-Ростовского” (первая редакция): “Рострига же возрастом мал, груди имея широки, мышцы толсты; лице же свое имея не царсково достояния, препростое обличие имея, и все тело его волми помрачено. Остроумен же, паче и в научении книжном доволен, дерзостен и многоречив зело, конское рыстание любяще, на враги своя ополчитель смел, храбрость и силу имея, воинство же велми любляще”, (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 621—622).

170 Слух о том, что Лжедимитрий замышлял истребить всех вельмож, был распущен боярами. “Иное сказание”: “Да после смерти же того вора Гришки объявил поляк, который жил у него блиско, что было тому вору ростриге вести снаряд пушечной большой из города и ис казны весь для стрельбы, и ехати было ему за посад; а боляром и дворяцом и всяким людям быти было с ним же на стрелбы, а литовским людем всем, конным и пешим быти было с ним же всем вооруженным, с копии и с пищалми, будтося для потехи; и приехав было из снаряду всех боляр и думных людей и болших дворян побити; и росписав было имена у него всем, кому кого побити указано; а побив и приехав в город, роздавати ему было тестю своему, воеводе Сендомирскому, и его родству многие городы и наша царская казна, что осталася за его воровским расточением; и всех было православных христиан приводити в люторскую и в латынскую веру” (Русск. ист. библ., т. XIII, ст. 67, ср. также “Сказание Палицына”, ст. 996); Буссов (стр. 73 — 74).

Текст воспроизведен по изданиям: Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М. Государственное социально-экономическое издательство. 1936

Еще больше интересных материалов на нашем телеграм-канале ⏳Вперед в прошлое | Документы и факты⏳

<<-Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2024  All Rights Reserved.