Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

Н. МАРХОЦКИЙ

ИСТОРИЯ МОСКОВСКОЙ ВОЙНЫ

1611

Ляпунов поднимает москвитян на бунт

Находясь в Переяславле Рязанском, Ляпунов 162 стал будоражить москвитян и разослал по всей земле письма: мол, литва (так они нас называют) слова, данного нам, не сдержали, королевича в столицу не дали, обманывают нас, замышляя дурное. Против этих писем, наши бояре послали свои, объявляя, что все это неверно, а Ляпунов — изменник, государю своему верности не соблюдает.

Пан Гонсевский сообщил обо всем королю, советуя выслать из Смоленска людей, чтобы разбить Ляпунова, пока он не очень силен: ведь поначалу у Ляпунова не было при себе и двухсот человек. Но под Смоленском этим советом пренебрегли, а нам выходить из столицы к Переяславлю показалось неразумным, потому что москвитяне ворота нам больше не откроют; а отправим часть [людей] — от наших сил ничего не останется.

Дмитрий убит в Калуге. Кто такой Заруцкий?

Итак, с началом 1611 года, Ляпунов набирал все больше силы. А в начале той же зимы в Калуге убили Дмитрия 163. Вот как это произошло. Он держал несколько десятков конных татар, вверив им свою жизнь. Старшим над ними был Петр Урусов 164, крещеный татарин, которого ныне в орде зовут Урак Мурзой. Будучи родственниками Касимовского царя, татары вознамерились отомстить за его смерть. Они выманили Дмитрия в поле якобы поохотиться на зайца, там его застрелили, а сами ушли в орду.

Царица осталась с новорожденным наследником, при котором встал Заруцкий. Заруцкий начал сноситься с Ляпуновым, договариваясь действовать сообща и помогать друг другу. Так силы Ляпунова стали расти. Раз уж так [86] часто упоминается здесь Заруцкий (и ниже его еще не раз встретим), следует рассказать, кто он такой. Родом из Тарнополя Заруцкий, будучи ребенком, был взят в орду. Там он и научился хорошо понимать татарский язык, а когда подрос, ушел к донским казакам и прятался у них много лет. С Дона, будучи среди казаков уже головой и человеком значительным, он вышел на службу к Дмитрию. К нам он был весьма склонен, пока под Смоленском его так жестоко не оттолкнули. Был он храбрым мужем, наружности красивой и статной.

Гонсевский в столице. Плата, выданная войску из московской казны

В столице же опасность все возрастала. Верные бояре предупредили нас об этом и разрешили охранять ворота Китай-города и Крым-города, и следить за тем, чтобы ни один москвитянин не проходил внутрь с оружием. Но что мы могли поделать против столь многочисленного простонародья, да еще и не имея рушниц. Глядя на то, как мы стережем ворота, москвитяне смеялись и называли нас покойниками.

Пан Гонсевский собрал совет, на котором некоторые из нас высказались за то, чтобы послать под Смоленск (а было это в мясопуст 165) и убедить короля немедленно прислать королевича. Мы рассчитывали, что этим укрепим наших московских сторонников, и потому просьбу гетмана поддержали. Однако победили те, кто боялся, что после войны король ничего не заплатит: мол, пусть он завершает войну, как хочет, а мы лишь солдаты и нам нужны деньги, так что будем держать столицу.

Я сказал им, что деньги — еще не означают, будто война закончилась, а именно об этом нам следует думать. Если король не хочет дать королевича, пусть разрешит нам самим о себе позаботиться. А выход был прост: посадить на престол кого-нибудь из первейших бояр с условием, что он оплатит нам службу, — глядишь, и для Речи Посполитой что-нибудь выторгуем. Но эта мысль так в уме и осталась.

А напоследок сказал я: «Помните, что если денег вы и добьетесь, то столицу все равно не удержите. Мы [87] отправляли послов с требованием жалованья, но оно не было собрано». Лишь когда дела изменились, а войско продолжало стоять на своем, Е[го] В[еличество] Король отправил комиссаров, чтобы они, взяв с собой людей, знающих цену подобным вещам, разделили между нами московскую казну. Да и здесь надо было поступить так, как предлагал пан Гонсевский: в казне было немало золота и серебра, и если бы король прислал мастеров монетного дела, то войско получило бы деньги за целую четверть, а все остальное досталось бы королю. Я не знаю, почему к этому совету не прислушались.

Казну растратил большей частью царь Шуйский, а мы разбирали уже остатки, среди которых была [статуя] Иисуса из чистого золота, весом, наверное, в тридцать тысяч червонных злотых. А вот двенадцать апостолов, тоже золотых (ростом с человека), Шуйский отдал перелить в червонные злотые и раздал иноземцам. Наши, обуреваемые жадностью, не пощадили и Господа Иисуса, хотя некоторые предлагали отослать его в целости в Краковский замковый костел — в дар на вечные времена. Но получив «Иисуса» из московской казны, наши разрубили его на куски и поделили между собой.

Москвитяне сердятся на поляков

Дела москвитян под Смоленском шли все хуже. Своего обещания о присылке королевича мы так и не выполнили. Задевало их и то, что от имени короля раздавались всякие грамоты, так что люди, которые были в Москве звания низкого и подлого, приезжая под Смоленск, получали высокие должности. Это очень сердило москвитян, особенно тех бояр, что были на нашей стороне.

Я как раз был свидетелем этого. Ржевскому 166 (так звали боярина) дали под Смоленском окольничество (это примерно то же, что у нас высокая каштеляния). Он явился с этими листами к боярам. Как раз был совет, и на нем, как всегда, присутствовал пан Гонсевский, случилось и мне там находиться. Ржевский был встречен с обидой и негодованием, но лишь Андрей Голицын 167, человек твердый духом и видной наружности, решил обратиться к Гонсевскому с такими словами: [88] «Господа поляки, кривду великую мы от вас терпим. Признали мы королевича государем, а вы его нам не даете и пишете к нам грамоты не его именем, а именем короля, раздавая дани и чины, что и теперь видеть можете. Люди низкого звания с нами, большими, поднимаются, будто ровня. Или впредь так не делайте, или нас от крестного целования освободите, и мы сами о себе помыслим». На этом пан Гонсевский с ними расстался, а Голицын с той поры был у нас в подозрении. Потом по приказу бояр его отдали за приставы, не разрешив выходить из дома.

Тем временем опасность все возрастала. Прошел мясопуст, наступил пост 168. Ляпунов в далеких краях собирал войска и восстание все разрасталось. Дошло до того, что, имея совсем немного людей, пан Гонсевский вынужден был послать на разгром Серпухова (так назывался один из восставших городов) Кшиштофа Восичинского с несколькими хоругвями.

Резня в столице

Потом настало Вербное Воскресенье 169, во время которого мы более всего опасались бунта, ибо в этот день патриарх выезжает святить воду на Москве-реке и на церемонию стекается множество народа. У нас был повод опасаться этого дня еще и потому, что в дальних крепостях были убиты несколько наших людей, а остальные ушли, сильно потрепанные. Но мы все это терпели, не очень полагаясь на свои силы, которые были слишком малы для города в сто восемьдесят с лишним тысяч дворов.

В этот день упрекнул нас весьма к нам расположенный боярин Салтыков 170: «Вам сегодня москвитяне дали повод, а вы их не побили; они вас придут бить в будущий вторник. Я дожидаться этого не буду, возьму свою жену и поеду к королю».

Он считал, что мы должны упредить удар москвитян, пока в город не вошли подкрепления, посланные Ляпуновым (а Салтыков ждал их именно во вторник). Так что ко вторнику мы приготовились: на башни и ворота Китай-города и Крым-города втащили пушки. А во [89] вторник случилось то, чего не ожидали ни мы, ни москвитяне. Если жители города что и замышляли, то дожидались голов 171, по-нашему — предводителей, а их-то и не было, ведь первейшие бояре были на нашей стороне. И в тот день москвитяне в Китай-городе, где находились склады всевозможных товаров и лавки первейших купцов, беспечно покупали и продавали.

На рынке всегда были извозчики, которые летом на возах, а в то время на санках, развозили за деньги любой товар, кому куда надо. Миколаю Коссаковскому было поручено втащить пушки на ворота у Львицы 172, и он заставил извозчиков помогать. Это и послужило началом бунта. Поднялся шум, на который из Крым-города выскочила немецкая гвардия (восьмитысячный отряд перешел на службу к королю после Клушинской битвы) под предводительством Борковского.

Тут же схватились за оружие и наши люди, вследствие чего только в Китай-городе в тот день погибло шесть или семь тысяч москвитян. В лавках, называемых клетями и устроенных наподобие краковских суконных рядов, тела убитых были навалены друг на друга. Люди бежали к воротам, показывая знаками, что они ни в чем не виноваты. Я не разрешил их трогать и пропустил через свои ворота до полутора тысяч человек.

Страшный беспорядок начался вслед за тем в Белых стенах, где стояли некоторые наши хоругви. Москвитяне сражались с ними так яростно, что те, опешив, вынуждены были отступить в Китай-город и Крым-город. Волнение охватило все многолюдные места, всюду по тревоге звонили в колокола, а мы заперлись в двух крепостях: Крым-городе и Китай-городе. Надо было как можно скорее искать выход. И решили мы применить то, что ранее испробовали в Осипове: выкурить неприятеля огнем.

Поляки жгут Москву

Удалось нам это не сразу; москвитяне нас не пускали, мы перестреливались, делали вылазки. Наконец в нескольких местах был разложен огонь. Не иначе, как сам Господь послал ветер, который раздул пламя и понес его [90] в противоположную от нас сторону. Однако к вечеру огонь перекинулся и на Китай-город, так что загорелось несколько дворов. Божий промысел нас хранил: по воле Всевышнего огонь поднялся столбом, и, хотя мы от пожара не защищались, больше ничего не сгорело.

Когда загорелось и у нас, наши бросили свои ворота и зубцы и побежали спасать добро. Господь уберег нас снова: москвитяне из Белых стен на наши ворота не напали.

Так закончился для нас этот день. Ночь мы провели беспокойную, ибо повсюду в церквах и на башнях тревожно били колокола, вокруг полыхали огни, и было так светло, что на земле можно было иголку сыскать. Переночевав, стали думать, что делать дальше. Бояре сказали: «Хоть весь город сожгите, как уже часть его сожгли, — стены вас отсюда не выпустят. Надо всеми силами стараться зажечь заречный город. Вокруг него лишь деревянная стена: сможете и сами выходить, и подкрепления принимать».

Узнав о нашей беде, из Можайска пришел пан Струсь, хоть и не обязан был этого делать. Москвитяне упорно защищали заречный город, ибо он был стрелецкой слободой, и там было кому сражаться. Но, наконец, с большим трудом и немалыми потерями наши своего добились — город запылал. Огонь катился дальше и дальше — до самой стены, — ее уже никто не пытался спасти. Деревянные стены выгорели дотла, люди уходили из города в окрестные слободы и монастыри. Был оставлен и Белый город: все люди ушли в поле, так что наши, не встретив сопротивления, выжгли и его до основания. Этот пожар все разорил, погубил великое множество людей. Великие и неоценимые потери понесла в тот час Москва.

Назавтра, то есть в четверг, жители города Москвы, отчаявшись получить помощь извне, запросили пощады и стали сдаваться. Приняв это их проявление покорности, мы запретили избивать москвитян и вскоре протрубили отбой. Тем, кто сдался и вновь целовал крест королевичу Владиславу, было приказано носить [особые] знаки — перепоясаться рушниками. Таким образом, после [91] Великого Четверга мы установили мир. А в Великую Пятницу 173 получили известие о том, что идет Просовецкий 174 с тридцатью тысячами [войска] и находится уже поблизости от города.

Просовецкий с войском прибывает на помощь Москве

Против него пан Гонсевский отправил часть войска с паном Зборовским и паном Струсем. Схватка конницы не была слишком ожесточенной, но когда Просовецкого стали теснить, он, потеряв с двести человек, ушел в свои гуляй-городы. Чтобы атаковать их, у наших не было людей, поэтому на ночь они вернулись в город. А Просовецкий отступил на несколько миль со своим войском, дождался Ляпунова и некоторых других с большими силами. Соединился с ними Заруцкий. В Великий Понедельник 175 все это стотысячное войско пришло под столицу и встало за Москвой-рекой у Симонова монастыря 176.

Москвитяне сразу заняли монастырь, а вокруг, несмотря на многочисленность своего войска, расставили гуляй-городы. Через несколько дней мы всем войском вышли к ним в поле, оставив в крепости горстку людей. Подошли мы к обозу очень близко, но неприятель к нам выйти не захотел. Здесь же неподалеку была маленькая деревушка, она была занята стрельцами. Чтобы выбить их оттуда, Гонсевский направил немецкую пехоту (у него было около сотни мушкетеров), но та ничего не смогла сделать. Стрельцы ее оттуда вытеснили и ряды мушкетеров поредели. Наша пехота отошла к коннице, но потом и нам, конным, московская пехота стала наносить урон. В моей хоругви был ранен один из товарищей — Юрковский. Пуля попала ему в глаз и застряла в голове, а сам он замертво упал вместе с убитым конем. Это нас отрезвило.

Дошло до того, что товарищи, у которых были длинные рушницы, спешивались и вели перестрелку с пехотой. Хоругви мы отвели подальше, ибо стоять вблизи было бесполезно. Московская пехота отступила, выманить же конницу мы не сумели, долго стоять впрочем — тоже; пришлось уходить к городу. Увидев это, [92] москвитяне двинулись за нами, используя хитрую уловку: как только мы к ним поворачивали, москвитяне уходили назад, мы к городу — они за нами. Поэтому наше отступление с поля боя было трудным и опасным; враг использовал такую хитрость: двинешься к нему — убегает, повернешь назад — он за тобой. Однако, с Божьей помощью, ушли мы удачно и больше нападать на них не дерзали — не было силы. Потом пробовали наши подобраться к монастырю с петардой, но у них ничего не вышло.

Москвитяне запирают наших в крепостях

Вскоре на тот же обоз решил напасть со своим полком один из наших людей. Пан Гонсевский разрешил, но с условием: не переходить Яузу 177. Тот вышел и встал на другой стороне, на пепелище. Увидев это, москвитяне обрушили на него удар, а у наших не было даже удобного для копейщиков места — пришлось им уходить прямо к городу. Москвитяне же набрались храбрости и той же ночью стали перебираться в Белые стены, которые мы не смогли занять полностью (нас было мало, а место обширное), и оказались по соседству с нами.

Ранехонько, едва рассвело, глядь, — а москвитяне уже большую часть Белых стен заняли. Между стеной и рекой Яузой они поставили свой обоз, один конец которого упирался в берег Москвы-реки, а другой протянулся к [реке] Неглинной 178, протекающей через город.

Увидев это, мы поняли, что избавиться от них будет трудно, да и испугались, как бы они не заняли все Белые стены вокруг нас, а потому мы захватили оставшуюся часть стен, что на другой стороне Неглинной. А именно: Никитские ворота, в которых мы разместили две сотни немецкой пехоты. Эти ворота были рядом с Тверскими, которыми москвитяне владели прочно. Вторыми нашими воротами были Арбатские, третьими — Чертольские, а четвертыми — наружная угловая башня над Москвой-рекой о пяти верхах 179 и Водяная башня 180. Везде мы поставили польскую пехоту, которой у нас было всего сотни две. Так и остались: мы — с одной стороны, а москвитяне — с другой. Случилось это вопреки и нашему, и их желанию. [93]

Взятие Смоленска

Вскоре после Пасхи король взял Смоленск (13 июня 1611). Часть стен [города] была захвачена при помощи лестниц, а часть разрушена инструментом наподобие петарды, заложенным в сточной канаве. Наши во главе с кавалером [Новодворским] ворвались внутрь и захватили всю крепость. Сам Шеин, старший в крепости, долго оборонялся на одной из башен, но был взят в плен. К тому времени москвитян в крепости осталось немного: вымерли от начавшегося во время долгой осады морового поветрия. Но некоторые из них были столь упорны, что, не желая попасть в руки нашим, начиняли [свои одежды] порохом и подносили огонь.

После взятия крепости король пробыл под Смоленском недолго и вернулся в Польшу (вместо того, чтобы идти к столице). Если бы из-под Смоленска войска пришли к столице и поставили свой обоз в тылу у московского войска, то последнему пришлось бы так туго, что москвитяне непременно склонились бы перед королем. Если бы мы и тогда не принудили неприятеля к сдаче, то наверняка сделали бы это после прихода войска Сапеги.

Москвитяне пытаются вернуть столицу

Ввиду столь близкого соседства в столице, когда москвитяне сидели в Белых стенах, а мы — в Китай-городе и Крым-городе, неприятель решил укрепиться и продвинуться к Китай-городу. При двух каменных церквушках, поодаль от своих стен, москвитяне поставили два острожка 181, разместили в них людей, втащили на церкви небольшие пушки, из которых и стреляли в нашу сторону.

Сначала, видя, что москвитяне пробираются в Белые стены, мы этому не противились и не сделали ни одной вылазки. А когда они укрепились, мы вдруг решили, что сможем их выбить за стены. В пятницу устроили мы пешую вылазку чуть ли не всем войском и сразу из трех ворот: Никольских (пана Струся), моих, под названием Ильинские, и Всехсвятских (Млоцкого) 182. Одни из нас пошли к стенам, другие напали на острожки. В острожке напротив моих ворот москвитяне [были] испуганы [94] натиском, и мы их выбили. Я со своей хоругвью был уже внутри, а мои люди поворачивали пушки. Но наши были уже отовсюду отброшены и находились в опасности как никогда прежде. Впрочем это и не удивительно, ведь для людей, привыкших сражаться в конном строю, это была первая пешая вылазка. Я же в церкви перед своими воротами разместил тридцать человек с двумя гаковницами 183 и затем, во время вылазки, когда я вынужден был отступать из острожка, ушел к этой засаде и закрепился со своей хоругвью, не пробиваясь под стены. Потом мы немного поправили дело и оттеснили москвитян к их стенам. Но все равно мы ничего не добились и, потеряв немало людей, должны были уйти восвояси.

Пока под столицей не встал пан Сапега, мы снаряжали за город сторожевые хоругви, обеспечивая нашим безопасный въезд. Однажды во время моей стражи донские казаки, перейдя Москву-реку, внезапно на нас напали. Им, слава Богу, не повезло, а мы среди пленных взяли одного важного казака, побратимом которого был казак Сидор. А этот Сидор был головой (как бы начальником) казацкого войска, и хлопотал о том, чтобы освободить своего товарища.

Ловкие действия пана Гонсевского

Когда подвернулся этот случай, пану Гонсевскому пришло на ум написать письма, будто бы разосланные Ляпуновым по всем крепостям: мол, где ни случится какой-нибудь донской казак, всякого следует убивать и топить. А когда даст Господь Бог московскому государству успокоение, он [Ляпунов] этот злой народ [казаков] якобы весь истребит. Затеяли мы переговоры с Сидором по поводу обмена его товарища. Сидор потребовал, чтобы мы, взяв залог, поставили на переговоры и того пленника. Мы устроили так, что пленник сам отдал Сидору письма, говоря: «Вот, брате, видишь, какую измену нашей братии, казакам, учинил Ляпунов. Вот тебе письма (их литва получила), что разослал он в некоторые города». Сидор, взяв письма, на эти слова изрек: «Вот же мы его, блядина сына, теперь убьем». [95]

С тем и разошлись мы: он — к своим таборам, а мы — к своим. Письма показали казакам в таборах. Они сразу собрали круг (по-нашему — коло), послали за Ляпуновым, требуя его в середину. Ляпунов, почуяв измену, прийти не захотел, а сказал: «Пусть ко мне пришлют разрядных людей (как бы доверенных), и я с ними, о чем Надо будет, поговорю».

Казаки же, поверив письмам, его не послушали и требование не выполнили, а пошли с оружием к Ляпунову в стан и убили его 184. В тот день у них творился страшный беспорядок. А их старшины и сам гетман Заруцкий так перепугались, что даже сбежали.

Уничтожив таким образом Ляпунова, мы надеялись, что москвитяне будут вести себя тише. Но они между собой помирились и вместо Ляпунова выбрали себе старшим князя Трубецкого 185. Пан Гонсевский более не стал сеять раздор при помощи казаков, а сделал это через поляков (некоторые из наших были с москвитянами еще со времени [первого] Дмитрия). Гонсевский договорился с ними, что в определенный день мы нападем, а они нам уступят свои квартиры в Белых стенах и башни. Захватив все это, мы без труда выкурили бы москвитян из обозов, что стояли под теми же стенами.

Но случилось так, что один из наших иноземцев сбежал к москвитянам и рассказал обо всем, так что уловка не удалась: наших взяли на пытки, и когда они во всем признались, погубили ужасной смертью, посадив несколько человек на колы.

Сапега прибывает под столицу. Стычки с москвитянами в городе

Вскоре после Святок к столице подошел пан Сапега с пятью тысячами войска. Он встал обозом со стороны наших ворот, рядом с Девичьим монастырем 186, в котором мы разместили две сотни немцев. С приходом Сапеги мы, охраняя ворота, почувствовали себя в большей безопасности и могли не высылать конных дозоров.

Однако во время всего нашего пребывания за стенами, как до прихода Сапеги, так и после, мы совершали частые и крупные вылазки. Редкий день обходился бе [96] них, потому что стычки случались по малейшему поводу: надо ли было нашим добыть сена для лошадей или соли и дров для себя. Там был соляной двор 187, где, несмотря на пожар, осталось достаточно соли. Москвитяне тоже приходили за солью, и когда они оказывались поблизости, тут же возникала ссора.

Во время стычек обгорелые печи и погреба были нам вместо шанцев. Мы прятались за одни печки, москвитяне — за другие, а если не могли друг друга достать из рушниц, хватались за кирпичи, до тех пор, пока одна из сторон не выдержит и, отстреливаясь, не обратится в бегство.

Бывало, запирались в церквах мы, бывало — москвитяне, и тогда наши пытались их выбить. Как-то раз мой племянник Адам Мархоцкий с двадцатью пахоликами из разных рот в течение нескольких часов, пока наши не подоспели на подмогу, оборонялся в церкви от многочисленного простонародья.

Иногда против московских таборов выходила наша конница. Так в день Св. Иоанна Крестителя 188 пан Струсь со своим полком решил выйти за Москву-реку, на пепелище заречного города. Москвитяне нас часто оттуда беспокоили и наши предложили их проучить, на что Струсь получил не только согласие, но и полк Вейера в придачу. Против наших двинулись и москвитяне, но с уже большим, чем обычно, войском. Битва не принесла нам успеха: поначалу наши потеснили неприятеля, но затем, когда подошли подкрепления из московского обоза, отошли с большими потерями. Если бы пан Сапега не прислал подкреплений из своего обоза, урон был бы еще больше.

Сапега с войском уходит за Волгу

Еще одну вылазку, пешую, но столь же крупную, мы предприняли к воротам, называвшимся Петровскими, но и та не удалась.

Вскоре пану Сапеге надоело стоять со своим войском под столицей и он решил отправиться за припасами. Мы отпустили его и послали с его войском половину своих почтов 189 и по нескольку товарищей из каждой хоругви: всего три с половиной тысячи человек, старшим над ними [97] назначив Николая Коссаковского. Идти решили за Волгу сразу после Благовещения Деве Марии 190.

Не считая немцев и польской пехоты, нас также осталось не больше трех с половиной тысяч. Не желая показывать москвитянам свою слабость, мы решили сделать вид, будто получили известие о приближении литовского гетмана 191 с большим войском. (Впрочем, москвитяне знали об этом лучше нас. ) Как только стемнело, мы все вышли на зубцы и стали палить из пушек и ручного оружия, как будто на радостях. Нам казалось, что стрельба была очень частой, но москвитяне по ней поняли, что в стенах нас осталась лишь горстка.

А наши, решив, что частой пальбой устрашили неприятеля, успокоились и ушли ночевать в свое расположение, оставив на стенах, как обычно, только стражу. Я же (хоть и не обязан был так хлопотать), памятуя об осиповском переполохе, остался стоять на своих воротах и упросил, кого смог из своих товарищей, сделать то же.

Москвитяне в столице наносят по нашим удар и захватывают Белые стены

Москвитяне этой ночью не бездействовали. Задумав нанести удар и выбить нас из стен, они все приготовили и за три часа до рассвета тихо двинулись под стены Китай-города к квартирам пана Зборовского и пана Струся. Приставив лестницы, несколько десятков москвитян уже взобрались на стены около пана Зборовского. Мои же ворота были хорошо укреплены и имели свободный выход для вылазок (остальные присыпали свои ворота землей). По всем окнам я расставил бдительных сторожей, один из которых – пахолик Щавинский – заметил москвитян, когда те сновали по соседству со мной у квартиры пана Струся. Сначала он решил, что это собаки, целые своры которых бродили на пепелище, и сказал: «Не пойму, что там такое: то ли собаки, то ли москвитяне?» Потом увидев людей, закричал «Москаль! Тревога!» Я вскочил и приказал бить в колокол (у москвитян есть такой обычай: на каждой башне крепить колокол, чтобы в случае опасности оповестить остальных). Так на своей башне поступил и я. [98]

Как только на моих воротах ударили в колокол, москвитяне, до этого двигавшиеся бесшумно, с криком полезли на лестницы. По тревоге наши выскочили из своего расположения, и мои товарищи первыми бросились на квартиры пана Струся. А там уже пытались сбросить со стены москвитян вместе с их лестницами.

Другая часть нападавших, проделав в стене большие отверстия, вела огонь внутри, ранив некоторых из наших людей. Пока мы отражали неприятеля, стало светать, и москвитяне всей мощью обрушились на квартиры Бобровского, который держал угловую башню в Китай-городе над Москвой-рекой и башню в Белых стенах, прилегавшую к первой. Там москвитянам повезло: они сразу выбили наших из башни в Белых стенах. Бобровскому приходилось туго и в угловой башне: дело шло к тому, что наши вот-вот оставят и ее.

Как можно скорее мы послали им подкрепления из других квартир. С Божьей помощью они защитили и угловую башню и выбили москвитян из башни в Белых стенах. В этом сражении погибло несколько храбрых товарищей: Сокол, Бобровницкий, остальных не помню. Выбитые оттуда, москвитяне пошли к нашим воротам на другом конце города в Белых стенах. Перво-наперво они напали на Никитские ворота, где стояла немецкая пехота. Наши упорно оборонялись, но мы не могли им ни помочь, ни спасти, ибо сами едва оправились от неожиданности. При помощи огненных стрел они подожгли крышу, которая быстро занялась, а когда стала рушиться, немцы вынуждены были отступить.

Взяв эти ворота, москвитяне перешли к следующим и без труда ими завладели, ибо их обороняли уже вяло. Затем неприятель двинулся к угловой (с пятью верхами) башне над Москвой-рекой. Ее защищали полторы сотни польской пехоты во главе с ротмистром Пеньонзким. Они долго и храбро сражались на верху башни, подножие которой было захвачено москвитянами. Найдя там старые запасы каленых ядер, неприятель обстрелял ими башню и выкурил пехоту, принудив ее к отступлению.

В тот день москвитяне взяли вокруг нас все Белые стены с башнями. Каждую башню и ворота они хорошо [99] укрепили и расставили людей, а на следующий день пошли под Девичий монастырь добывать разместившихся там иноземцев. Те также упорно сражались, но не смогли удержать монастырь и отступили.

Наши заперты в Китай-городе и Крым-городе

Захватив стены вокруг нас, москвитяне, чтобы зажать нас со всех сторон, быстро поставили за Москвой-рекой два острожка и разместили в них сильные отряды. А до этого ими был вырыт глубокий ров от одного берега реки на всю протяженность Крым-города и Китай-города, — прямо до другого берега. В течение целых шести недель мы находились в плотной осаде. Выбраться от нас можно было, разве что обернувшись птицей, а человеку, будь он хитер, как лис, хода не было ни к нам, ни обратно.

Башню Бобровского в Белых стенах мы сторожили по очереди, ибо рота Бобровского в одиночку ее охранять не желала — уж очень опасное это было дело. У Китай-города, там, где с ним смыкались Белые стены, москвитяне пробовали выбить нас, подложив пороховые заряды. Пока пан Сапега с нашими людьми не вернулся из-за Волги, москвитяне много раз пытались до нас добраться, пробовали даже поджечь Китай-город калеными ядрами.

Нельзя было и думать о том, чтобы кто-нибудь мог избавить нас от такой осады и утеснения. Не только пану Сапеге, но и самому литовскому гетману, даже с большим войском (которого у него, впрочем, и не могло быть), это было бы не под силу. Ведь московские стены, во-первых, сделаны сплошь из кирпича, а шириной они в три — три с половиной сажени 192; во-вторых, изнутри они усилены валом такой же высоты и ширины, что и стены.

Во время осады москвитяне издевались над нами, говоря: «Идет к вам литовский гетман с большими силами: а всего-то идет с ним пятьсот человек». Они уже знали о пане Ходкевиче, который был еще где-то далеко. И добавляли: «Больше и не ждите — это вся литва вышла, уже и конец Польши идет, а припасов вам не везет; одни кишки остались». Так они говорили потому, что в том войске были ротмистры пан Кишка и пан Конецпольский. [100]

И вдруг послал нам Господь чудесное спасение не во сне, а наяву, и при помощи одних лишь наших пахоликов.

Возвращается пан Сапега с войском, осажденные поляки пытаются с ним соединиться

Пан Сапега возвратился со своим войском и с нашей челядью, которую, как я уже говорил, мы снарядили за припасами, придав ей половину почтов и по шесть товарищей из каждой хоругви. Возглавлял их полковник Николай Коссаковский. В воскресенье утром Сапега со всем своим войском подступил к московским обозам. (На следующий день — понедельник, приходилось Успение Святой Девы Марии 193. ) О совместных действиях с ним мы не могли договориться, ибо со всех сторон были окружены.

Против Сапеги вышли москвитяне (со своими уловками) и завязали сражение. По стрельбе и крикам мы поняли: наши с паном Сапегой вернулись и хотят нас спасти. Намереваясь помочь своим и разъединить москвитян, мы пошли на вылазку в ту сторону, откуда был слышен шум. Нам удалось добраться до стен, удерживаемых москвитянами, — несколько десятков наших даже оказались наверху, но были отброшены и отступили в Китай-город.

Там мы прослушали мессу. Во время проповеди ксендзы бернардинец Войцех и Шумский (тоже бернардинец) договорились, что завтра, один в Китай-городе, а другой в Крым-городе, проведут праздничное богослужение и вознесут молитву к Пречистой Деве. Они перечислили нам примеры, сколько раз Божий промысел спасал от невзгод истинно верующих. «Уповайте на Бога, — говорили они, — и увидите, что завтрашний праздник принесет нам великое утешение».

Мы вернулись в свои станы и по дороге каждый обращал слова молитвы к Господу и Пречистой Деве. Всем тогда хотелось быть набожными, в поучениях не было нужды, хватало внутреннего убеждения. К вылазке приказали готовиться шестнадцати хоругвям (среди них была и моя). В то самое время, когда мы слушали проповедь, пан Сапега, не надеясь нас спасти, отступил на милю и поставил обоз. Наша челядь, товарищи и [101] полковники решили, что пан Сапега не желает нас спасать. Не присмотревшись внимательно к рядам неприятеля, они подумали, что смогут нам помочь сами. Оставив пятьсот человек у обоза с припасами, три тысячи наших отделились от пана Сапеги и пошли к тем воротам, что отняли у нас москвитяне. Они надеялись, что смогут к нам добраться. У первых городских ворот они спешились и попытались взять их штурмом, но не сумели, так как ворота были хорошо укреплены и защищал их большой отряд. Тогда наши пошли к другим, затем к третьим воротам, а когда увидели, что ни одни взять не могут, решили, что за Москвой-рекой не встретят ни одной преграды на пути в крепость. Они хотели под прикрытием наших стен вплавь переправиться через реку и войти в крепость.

Наши напали на один из острожков москвитян и те, испугавшись от неожиданности, бросили его и сбежали в другой. А наши, оставив острожки, засыпали ров и стали вплавь переправляться под крепость Крым-город.

Вылазка из Крым-города

Нам, приготовившимся к вылазке, дали знать, что наши пахолики высекли острожки за Москвой-рекой и плывут под стены крепости. Думая, что наших надо прикрывать огнем, мы выскочили [из крепости] и побежали к реке. А увидев, что они переправляются без помех, мы направились через Крым-город в Белые стены, к башням и воротам, которые потеряли раньше. Сделали мы это вопреки и воле, и мнению пана Гонсевского, ибо всем казалось невероятным, что мы сможем вернуть эти ворота.

Вот так, дружно, выскочили мы и ударили на первые ворота, которые назывались Водяными. Мы напали изнутри, а пан Борковский с восемьюдесятью немцами — снаружи (от воды). Москвитяне не смогли удержать эти ворота и стали отступать к башне с пятью верхами, но и там долго не задержались. Они отступали от одних ворот к другим, а мы шли повсюду следом.

Когда уже все отошли, восемьдесят человек москвитян закрылись на Арбатских воротах. Желая заполучить и эти ворота, мы долго провозились с этими восемью десятками и понесли немалые потери. Здесь были убиты [102] несколько наших товарищей, среди них ротмистр Роговский из моей хоругви, Рудский, Мольский.

Сражение около ворот, ворота достаются нашим

Мы видели, что задержка нам только повредит: застряв у Арбатских ворот, мы дадим москвитянам время привести свое войско в порядок. Пропустив этих людей (они сдались уже потом, поздно ночью), мы пошли вдоль других башен к Никитским воротам, захватили их и поставили своих людей. Дальше мы двинулись к Тверским воротам. Они имели мощные укрепления, и стерегли их обычно две тысячи человек. Здесь мы на короткое время задержались, тем временем из-за Неглинной к неприятельским обозам пришли подкрепления. Мы были отброшены (вокруг нас градом падали пули, но, что удивительно, причиняли мало вреда) и вынуждены были отойти к Никитским воротам. Москвитяне пошли следом, их прибывало все больше и больше, и натиск усиливался. Пришлось нам оставить и Никитские ворота. Мы уже пустились бегом к своим крепостям, когда наши сумели остановить и задержать неприятеля, так что мы снова побежали к Никитским воротам.

На москвитян же Господь Бог наслал страх, и они оставили Никитские ворота (те достались нам) и отошли к Тверским. Мне не хочется хвалить самого себя, но что было, то было: при нескольких наших хоругвях не было ротмистров, так как множество их разъехалось в Польшу. И вот, когда мы укрепились на Никитских воротах, товарищи обратились ко мне: «Нет у нас здесь своих ротмистров, так хоть ты нами командуй». Я согласился и они мне повиновались.

Я разделил их на три части. Одну поставил на воротах, другую — возле ворот, а третью часть отвел подальше — в одну из церквей, чтобы занять побольше места, если москвитяне задумают нас обойти. Так мы до самой ночи выдерживали удары москвитян, пытавшихся выбить нас оттуда. А перед заходом солнца подступило к нам такое огромное войско, что нам пришлось на время отойти. Затем мы снова обратились на москвитян и [103] вытеснили их так, что они, откатившись, больше не дерзали на нас нападать. Тем временем опустилась ночь, она-то нас и разняла.

Завладев воротами, которых было лишились, мы послали в крепость к пану Гонсевскому с просьбой прислать нам на смену другие хоругви, ибо мы почти весь день были заняты в сражениях. Надо признать, что войско не желало ничего слушать и, несмотря на распоряжение пана Гонсевского, ни одна хоругвь выйти не захотела.

Но ведь не нам же одним нужны были эти ворота и это спасение. Так что, простояв ночью часа с три, мы ушли в свои станы на отдых, оставив на воротах и около них огонь, чтобы казалось, будто там люди. В тот день мы потеряли не больше двухсот человек, а ведь готовились тысячу голов сложить. Без сомнения, причиной этого чуда была Пресвятая Дева. А на москвитян Господь Бог напустил такой страх, что на следующий день они не только не отважились напасть на наши ворота, но и свои, даже самые отдаленные, охраняли слабо. На упоминавшихся мною Тверских воротах, где обычно стояло две тысячи людей, той ночью едва ли двадцать человек заночевало.

Гонсевский намеревается напасть на растерянных москвитян

На следующий день, утром, пан Гонсевский как мог укрепил ворота, которые мы захватили, и, собрав всех, устроил совет. Он предложил, чтобы мы по горячим следам выбили москвитян из оставшихся у них стен.

Пан Сапега со своими людьми охотно предложил помочь нам с поля, когда мы начнем штурм изнутри. Так как дело казалось верным, желающих участвовать оказалось множество. Если бы мы тогда отважились напасть на растерянных москвитян, которые уже больше недели не вылезали из своих ям, то обязательно бы их оттуда выбили.

Некоторые из наших завидовали славе пана Гонсевского. Один из недолюбливавших его ротмистров стал говорить: мол, идет к нам литовский гетман, а мы из рук его выхватим лавры, чтобы достались они Гонсевскому.

Я ему на это сказал: «Слава — не каплун и не куропатка, она быстро упорхнет, пока ты ее будешь для [104] гетмана пасти». Так и случилось: когда пришел гетман, москвитяне ожили, вновь набрались смелости и отваги. Они уже и до этого видели, что сил у гетмана мало, потому и не очень-то его испугались. А тот, который высиживал для него славу, поссорил Гонсевского с нашим войском, тычась со своим мнением якобы по поводу строгостей его управления. Так что многие стали открыто перечить Гонсевскому и не желали подчиняться.

Войско высылает послов на сейм 1611 года. Литовский гетман идет к Москве

Мы вернули свои ворота, но войско приуныло, пребывая в ожидании гетмана и без подкреплений, и без надежды. Поэтому на сейм 1611 года мы снарядили послов: пана Мартина Казановского, меня, пана Ежи Трояна, пана Войцеха Средзинского, пана Войтковского, пана Яна Оборского и других. Был с нами и пан Петр Борковский, он был отправлен от иноземцев, которыми командовал 194. Мы должны были справиться о жаловании и сообщить, что войско задержится в столице не далее, чем до 6 января [1612 года]. Если Е. В. Король желает эту войну продолжить, пусть подумает о жалованьи для нас и о другом войске для себя.

Москвитяне тоже направили вместе с нами послов к королю и к Речи Посполитой с просьбой дать королевича на свое государство. Но это посольство не отвечало намерениям короля, и пан литовский гетман, встретившись с нами около Вязьмы, завернул москвитян, желая добиться от них присылки другого посольства, хотел он вернуть и нас, но мы его не послушали.

По возвращении москвитян в столицу гетман не смог добиться от них иного посольства, те стояли на своем. Бояре сказали: «Иного от нас не добьетесь, даже если головы свои придется сложить». С тем их и отправили вновь, но на сейм они уже не попали, — так удружил им пан гетман. Москвитяне справили свое посольство недели через три или четыре после сейма и, не добившись ничего утешительного, вернулись в Москву. Ответ, полученный нами, также вряд ли мог обрадовать войско, ибо в нем не [105] было ничего, кроме рассуждений о славе. Пробыв в Польше несколько недель, мы вернулись к войску.

Вскоре после нашего отъезда с посольством в Польшу (еще до прибытия гетмана) москвитяне напали на наших и обстреляли калеными ядрами Китай-город так, что он весь выгорел. В это время наши находились в большой опасности.

Войско Сапеги и Гонсевского берет залог в уплату жалованья и покидает столицу

Затем прибыл пан гетман и, встав под столицей, провел с москвитянами несколько не слишком удачных сражений 195. Когда же стали прижимать холода, нашим не хватило припасов. Для того, чтобы дать войску отдохнуть, пан гетман ушел из-под столицы к Рогачеву. Часть столичного войска отправилась с ним, а меньшая осталась в столице дожидаться 6 января. Из сапежинского войска в Москве осталось немало добровольцев, так как всем, кто остался, было разрешено получать отдельную плату, называемую стенными деньгами. В залог уплаты жалованья нашим дали корону, подаренную императором Максимилианом московскому великому князю Ивану, и ту, что приказал изготовить Дмитрий (обе короны — в дорогих каменьях). Дали также посох из единорога, концы которого были украшены каменьями, царское седло, тоже с каменьями, два целых единорога (то есть рог их), а третий — разрезанный на половины.

Сапежинцам дали в залог две крытые золотом и украшенные каменьями шапки, которыми москвитяне обычно коронуют своих царей, скипетр и державу, — тоже золотые и в каменьях. Итак, одни в столице, другие в поле, — наши, как и намеревались (о чем предупреждали и короля), ожидали 6 января 1612 года. Когда наступило условленное время, они, посовещавшись со старшинами, избрали Цеклинского маршалком 196, выбрали полковников и депутатов и двинулись к границе. При пане гетмане остались лишь те, кто пришел вместе с ним. За оставшимися в столице послали, избрав полковником, товарища из моей хоругви Николая Костюшкевича. В его сопровождении столичные сидельцы вышли, захватив с [106] собой знаки царской власти. Мы, послы, встретили их уже в Литве, близ Орши; впрочем, мы бы и не смогли их удержать, ибо ответ короля развенчивал надежды и на деньги, и на [присылку] государя. Остались лишь сапежинцы (с выданными им царскими знаками), ушел и пан Гонсевский, на его место заступил хмельницкий староста пан Струсь. Паны Потоцкие отправили к нему из Смоленска какое-то количество пехоты, при помощи которой Струсь надеялся удержать столицу. Продержались же они до весны, а потом москвитяне вынудили их сдаться, заморив голодом, и отправили в тюрьму и самого Струся, и всех, кто был с ним 197. Со времени поднятого Ляпуновым восстания, москвитяне воевали с нами без государя. Они освободили, застав среди находившихся с нами бояр, сына задержанного в Польше Филарета, выбрали его своим царем и по обычаю короновали шапками (что были у сапежинцев). С этим царем москвитяне довели войну до конца. Моя история здесь заканчивается. А о том, как после ходил Е. В. Король 198, как во второй раз слал он с литовским гетманом королевича Владислава 199, — обо всем этом, я думаю, написал тот, кто сам это видел. Написали и о том, я не сомневаюсь, что война не завершилась с переговорами. Мы заключили на несколько лет перемирие, выторговав Северскую землю, и обменялись пленными 200. Заключив мир, москвитяне избавились от нас, но внутри [государства] их продолжала будоражить Марина, жена царя Дмитрия. За ней и ее наследником увязались Заруцкий и несколько бояр, но в основном — только донские казаки. Чтобы избавиться и от этого беспокойства, москвитяне обратили на них все свои силы и разгромили. Марина с наследником была поймана и казнена, Заруцкий посажен на кол 201. Развязав себе руки, по истечении перемирия москвитяне получили возможность разделаться с нами. В Новгороде оставался еще Понтус, но при помощи денег избавились и от него 202.

Комментарии

162. Ляпунов Прокопий Петрович (ум. 1611), организатор и руководитель Первого ополчения 1611. Происходил из рязанского дворянского рода. После смерти царя Бориса Годунова перешел на сторону Лжедмитрия I. После свержения последнего во главе отряда рязанских дворян участвовал в выступлении И. И. Болотникова. В ноябре 1606 перешел на сторону царя Василия Шуйского, пожалован в думные дворяне (1607). В 1608—1610 сражался в Рязанской земле против отрядов Лжедмитрия II. После вступления в Москву войска гетмана С. Жолкевского выступил против поляков во главе Первого ополчения 1611 — 1612. Летом 1611 Ляпунов стал одним из руководителей образовавшегося в лагере ополчения земского правительства. 22 июля (1 августа) 1611 был убит казаками.

163. Лжедмитрий II убит в Калуге 11 (21) декабря 1610.

164. Урусов Петр Аросланович (Урусланович), служилый ногайский князь. В 1607 был стольником и воеводой отряда ногайских татар в войске царя Василия Шуйского под Тулой. Вскоре отъехал в Крым, а с осени 1608 находился в лагере Лжедмитрия II, стал его ближним боярином. После убийства самозванца Урусов снова бежал в Крым (ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 76; Белокуров С. А. Разрядные записи. С. 91; Шепелев И. С. Освободительная и классовая борьба. С. 35).

165. Т. е. в конце января 1611. Мясопустная неделя — 9-я неделя до Пасхи, праздновавшейся в 1611 24 марта (3 апреля).

166. Ржевский Иван Никитич (ум. 1611), из рязанских дворян. В 1610 изменил царю Василию Шуйскому и присоединился к войску Р. Рожинского, вскоре был пойман и сослан в Ярославль. Подписал грамоту об избрании царем королевича Владислава, но затем поддержал притязания на русский трон короля Сигизмунда III, за что последним был пожалован в окольничий. Затем бежал в лагерь Первого ополчения. Вместе с П. П. Ляпуновым был убит казаками.

167. Голицын Андрей Васильевич (ум. 1611), князь, младший брат В. В. Голицына. Участвовал в сражениях против отрядов И. И. Болотникова, Лжедмитрия II, С. Жолкевского (Клушинская битва). По приказу начальника польского гарнизона Кремля А. Гонсевского был взят под стражу и вскоре убит.

168. Т. е. Великий пост.

169. 17 (27) марта 1611 — Вербное Воскресенье, или Вход Господен в Иерусалим, переходящий церковный праздник, отмечается в последнее воскресенье перед Пасхой.

170. Салтыков Михаил Глебович (ум. ок. 1618), окольничий (1598), боярин (1601). В 1600-1602 возглавлял посольство царя Бориса Годунова к королю Сигизмунду III. В 1605 воевода в походе против Лжедмитрия I, после смерти Бориса Годунова перешел на сторону самозванца. В 1606 направлен воеводой в Иван-город, затем в Орешек. В 1608 перешел на службу к Лжедмитрию II. Принимал участие в переговорах тушинских бояр с королем Сигизмундом III об избрании на трон королевича Владислава, затем поддержал кандидатуру самого Сигизмунда. В начале октября 1611 был отправлен вместе с боярином кн. Ю. Н. Трубецким и думным дьяком В. О. Яновым с посольством к Сигизмунду III с целью добиться выполнения королем договора от 17 (27) августа 1610 об избрании на русский трон королевича Владислава. Умер в Польше (СГГД, Т. 2. № 272-274).

171. Стрелецкие головы — командиры московских стрелецких полков («приказов»).

172. Львиные ворота Китай-города (Неглинные, или Воскресенские) (Сытин Н. В. История планировки и застройки Москвы. Т. 1. М. , 1950. С. 70).

173. Великая Пятница отмечается накануне Пасхи.

174. Просовецкий Андрей (ум. после 1640), атаман «воровских» казаков, в Тушино пожалован чином стольника. Действовал совместно с отрядами А. Лисовского под Суздалем и Владимиром, затем в Псковской и Новгородской землях, летом 1610 ушел к Лжедмитрию II в Калугу. После свержения Василия Шуйского не признал избрание на русский трон королевича Владислава и выступил на стороне П. П. Ляпунова. В марте 1611 привел под Москву отряды дворян Суздаля, Владимира, а также донских и запорожских казаков.

175. Великий Понедельник — понедельник после Пасхи.

176. Симонов Успенский монастырь, расположен к юго-востоку от Москвы на левом берегу Москвы-реки. Основан в 1370. Имел важное оборонительное значение (Токмаков И. Историческое и археологическое описание московского ставропигиального Симонова монастыря, в. 1—2. М. , 1892 — 1896).

177. Яуза — река, самый крупный приток Москвы-реки.

178. Неглинная — река, левый приток р. Москвы, пересекала город с севера на юг.

179. Башня о пяти верхах.

180. Водяные (или Всехсвятские) ворота Белого города.

181. Клементовский острожек и церковь Св. Георгия в Яндове.

182. Никольские (или Сретенские), Ильинские (или Троицкие), Всехсвятские (или Варварские) ворота Китай-города.

183. Гаковница — огнестрельное оружие, в дульную часть ствола которого вделан «гак» (железный крюк), предназначавшийся для зацепления за крепостную стену, чтобы избежать отдачи при выстреле.

184. Прокопий Ляпунов был убит 22 июля (8 августа) 1611.

185. Трубецкой Дмитрий Тимофеевич (ум. 1625), князь. В декабре 1608 после боя на р. Ходынке «отъехал» в Тушинский лагерь. Пожалован Лжедмитрием II в бояре. В 1611 был одним из руководителей Первого ополчения, после гибели П. П. Ляпунова остался вместе в И. М. Заруцким под Москвой. В конце сентября того же года присоединился ко Второму ополчению, вместе с Д. М. Пожарским возглавил земское правительство. На Земском соборе 1613 был одним из кандидатов на престол.

186. Новодевичий монастырь (женский), расположен к юго-западу от Москвы в излучине Москвы-реки (на Девичьем поле в Хамовниках), основан в 1524 в память взятия Смоленска в 1514. Имел важное политическое значение, являлся также мощной крепостью (Историческое описание московского Новодевичьего монастыря. М. , 1885). Я. П. Сапега подошел к Москве 7 (17) мая 1611 (Maskiewicz. S. 162).

187. Соляной двор — располагался в Белом городе на Солянке (Сытин Н. В. История планировки и застройки Москвы. Т. 1. С. 71).

188. Рождество Иоанна Крестителя отмечается 24 июня (4 июля).

189. Почт — наименьшая единица в хоругви (роте). Хоругвь составляли следующие почты: ротмистр, поручик, хорунжий, остальные — товарищи (Cichowski J. , Szulczynski A. Husaria).

190. Дата указана Мархоцким неверно, точных известий о времени отхода войска Я. П. Сапеги из-под Москвы нет (РИБ. Т. 1, стб. 247; Maskiewicz. S. 162 ).

191. Ходкевич Ян Карл (1560—1621), великий литовский гетман (с 1605). С 1600 литовский польный гетман, участвовал в польско-шведской войне 1600 — 1611, разбил шведов в битве под Кирхгольмом (1605). Вместе с С. Жолкевским подавил рокош М. Зебжидовского (1607). Возглавлял польско-литовскую армию во время военных действий в Московском государстве (1611-1612 и 1617-1618). С 1616 виленский воевода. Во время войны с Турцией, после разгрома войск Жолкевского под Цецорой (1620), принял командование, успешно оборонялся под Хотином (умер в ходе сражения, завершившегося победой польских войск).

192. Сажень - 216 см.

193. Успение Девы Марии — непереходящий церковный праздник, отмечается 15 (25) августа. Это было последнее сражение с участием Я. Сапеги. 3 сентября, будучи уже больным, он остановился в палатах Шуйского, где и умер 14 сентября (РИБ. Т. 1, стб. 254; Hirschberg A. Polska a Moskwa. S. 313, 319, 325).

194. Состав посольства был следующим: полковники М. Казановский и П. Борковский, ротмистры Мархоцкий и Гречина, поручики Войтковский и Средзинский, товарищи Ян Оборский и Ежи Троян (Maskiewicz. S. 170).

195. В октябре 1611 войско Я. К. Ходкевича подошло к Москве. В лагере под Новодевичьим монастырем он оставил часть войска, а сам расположился на зиму в с. Рогачево (к северу от Москвы).

196. Цеклинский Иосиф, польский дворянин. Служил в войске короля Сигизмунда III поручиком. Участвовал в походе под Смоленск в 1609. В 1612—1614 маршалок жолнерской конфедерации. Был приговорен к изгнанию на 7 лет.

197. Войска Второго ополчения под руководством кн. Д. М. Пожарского и К. М. Минина 22 октября 1612 штурмом взяли Китай-город, а 26 октября гарнизон М. Струся капитулировал.

198. Осенью 1612 Сигизмунд III снова вторгся в пределы Московского государства и подступил к Волоколамску. Адам Жолкевский пытался уговорить москвичей признать государем королевича Владислава, но получил решительный отказ. Не сумев захватить даже Волоколамск, Сигизмунд III вернулся в Польшу.

199. В 1617 королевич Владислав во главе большого войска, которым командовал Я. К. Ходкевич, подошел к Москве. В октябре того же года после неудачной попытки взять столицу штурмом ушел в Польшу.

200. 1 декабря 1618 между Московским государством и Речью Посполитой было заключено Деулинское перемирие сроком на 14,5 лет. К Речи Посполитой отошли Смоленск и Смоленская земля, Северская земля, стороны договорились также об обмене пленными. (Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. // Московский гос. пед. ин-т им. К. Либкнехта. Ученые записки. Серия историческая. Вып. 2. № VI. М. , 1939).

201. 24 декабря 1614 полякам было объявлено, что в Москве «Ивашка за свои злые дела и Маринкин сын кажнен, а Маринка на Москве от болезни и с тоски по своей воле умерла» (Сборник РИО. Т. 142. С. 527-528).

202. Я. П. Делагарди занял Новгород 17 июля 1611, а 25 июля заключил договор с новгородцами о признании шведского короля покровителем России и избрании одного из его сыновей великим князем Новгородского государства. До прибытия шведского принца управление городом переходило к Делагарди. 27 февраля 1617 между Россией и Швецией был заключен Столбовский мир, по условиям которого Россия утратила Ижорскую землю и г. Корелу с уездом, но вернула захваченные шведами Великий Новгород, Старую Руссу и Ладогу (Шасколъский И. П. Столбовский мир и торговые отношения России со Шведским государством. М.; Л. , 1964).

Текст воспроизведен по изданиям: Н. Мархоцкий. История московской войны. М. РОССПЭН. 2000

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.
Rambler's Top100