Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ХРИСТОФОР МАНШТЕЙН

ЗАПИСКИ О РОССИИ ГЕНЕРАЛА МАНШТЕЙНА

Глава VI

Награды. — Краткая история графов Разумовского, Бестужева, Воронцова, Лестока и принца Гессен-Гомбургского. — Перемирие со Швецией. — Притязания шведов. — Императрица возвращает множество ссыльных. — Приезд герцога Голштейнского в Петербург. — Двор отправляется в Москву. — Предположения о том, что Россия вступит в тесный союз с Францией. — Приезд графа Саксонского в Москву. — Елизавета отменяет все, сделанное во время регентства. — Уничтожение Кабинета. — Бунт в Петербурге.

1741—1742 гг.

По восшествии на престол императрица прежде всего озаботилась награждением тех, которые помогли ей совершить революцию. Она начала со своего любимца Разумовского, который был объявлен камергером несколько месяцев спустя, при ее короновании. Она возвела его в должность обер-егермейстера, пожаловала ему графское достоинство и голубую ленту. Воронцов, два брата Шуваловы и Балк, бывшие камер-юнкерами царевны, также были пожалованы в камергеры. Она наградила Лестока чином действительного тайного советника и званием первого лейб-медика двора с президентством медицинской коллегии. Вся гренадерская рота Преображенского полка получила дворянское достоинство и офицерские чины, рядовым гренадерам пожалован чин поручика, капралам — майора, каптенармусам и фурьерам — подполковников и унтер-офицерам — полковников армии. Рота была названа лейб-компанией, ее величество объявила себя капитаном ее, принца Гессен-Гомбургского назначила штабс-капитаном, Разумовского и Воронцова — поручиками с [205] чином генерал-лейтенантов, а Шуваловых — подпоручиками с генерал-майорским чином; Грюнштейн определен адъютантом этого корпуса со званием бригадира, он удержался не долго; привыкши быть простым солдатом, он не мог перенести большего благополучия, наделал всевозможных грубостей, не оказывал должного почтения императрице и ее фавориту, был под конец наказан кнутом и сослан в поместья, которые императрица подарила ему при его возвышении.

Рота эта творила всевозможные бесчинства в первые месяцы пребывания двора в Петербурге. Господа поручики посещали самые грязные кабаки, напивались допьяна и валялись на улицах в грязи. Они входили в дома самых знатных лиц с угрозами, требуя денег, и без церемонии брали то, что приходилось им по вкусу; не было возможности удержать в порядке этих людей, которые, привыкнув всю жизнь повиноваться палке, не могли так скоро свыкнуться с более благородным обращением. Чтобы исправить их, нужно было время; не знаю, удалось ли это; негодяи были исключены из этого корпуса и определены офицерами в армейские полки, где было много вакансий.

Было еще довольно других повышений и роздано много голубых лент, но так как малое число фамилий этих господ пользуются известностью, то я умалчиваю о них. Скажу только несколько слов о Разумовском, Бестужеве, Воронцове, Лестоке и принце Гессен-Гомбургском, игравших некоторое время очень видную роль при петербургском дворе.

Приехав в Петербург, граф Разумовский не мог и представить себе, что он достигнет такого счастья. Он — сын крестьянина украинского города Изюма; родители поместили его в школу; там заметили, что он имел хороший голос, и так как, по русскому обряду, во всех церквах есть хор, поющий за обедней, то Разумовский был принят в него с другими молодыми людьми его лет; армейский полковник по имени Вишневский, заметив его приятную наружность, соединенную с прекрасным голосом, взял его к себе в услужение; привезя его в Петербург, он рекомендовал обер-гофмаршалу графу Левенвольде, который определил его придворным певчим в императорскую капеллу; он служил при дворе несколько лет. Царевна Елизавета заметила его там и выпросила у Левенвольде, который уволил его из капеллы. Когда он поступил на службу к царевне, она поручила ему управление одним из своих поместий и сделала его своим любимым слугой. Вступив на престол, она возвела его в одну из главнейших должностей империи и, сделавшись с годами набожной, тайно обвенчалась с ним по совету духовенства, задобренного Разумовским. [206]

Бестужев, русский по рождению, происходит от хорошей и древней фамилии; поступив на службу, он был определен камер-юнкером к герцогине Курляндской (впоследствии императрица Анна); несколько лет спустя его отправили в качестве резидента в Гамбург, на место, которое до него занимал его отец; после этого он служил в звании министра при разных дворах и, наконец, при копенгагенском. Состоя при герцогине, он завел большую дружбу с Бироном, который впоследствии позаботился о его счастье. После падения Волынского он был сделан кабинет-министром; при революции, свергшей герцога Курляндского, он был арестован; он оправдался и был выпущен на свободу, не получив, однако, должности; императрица Елизавета, вступив на престол, дала ему должность вице-канцлера на место графа Головкина, и после смерти князя Черкасского она возвела его в звание канцлера. У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив, но в то же время надменен, корыстолюбив, скуп, развратен, до невероятности лжив, жесток и никогда не прощает, если ему покажется, что кто-нибудь провинился перед ним в самой малости.

Вот человек, который управляет Россией уже 11 лет как властитель-деспот; императрица, чрезвычайно ленивая, очень довольна, что нашелся кто-нибудь, желающий заняться делами империи; к тому же она составила себе такое высокое понятие о его способностях, что, по ее мнению, невозможно найти кого-нибудь, кто мог бы заменить его. Впрочем, у него много врагов, которые не пропускают ни одного случая, чтобы очернить его в глазах этой государыни. Им это не удалось еще до сих пор, хотя он уже не раз пошатнулся на своем месте; быть может, они найдут, наконец, благоприятную минуту.

Воронцов происходит также от русской хорошей дворянской фамилии. Он поступил камер-юнкером на службу к царевне Елизавете. Незадолго до революции он женился на графине Скавронской, двоюродной сестре царевны, служившей при ней статс-дамой. При короновании императрицы он был пожалован в графы; это человек весьма честный, но чрезвычайно ограниченного ума, без особенного образования и еще менее того научившийся впоследствии; он не имел никогда случая заниматься политическими делами, однако после смерти князя Черкасского был назначен вице-канцлером. Время решит, сумеет ли он удержаться в этой должности, так как он уже несколько лет в ссоре с канцлером.

Лесток родился в Ганновере от семейства французских выходцев. Он служил несколько лет при царевне в качестве хирурга и приобрел ее доверие задолго до того времени, когда она сделала его своим орудием при революции. Все это дело лежало на нем; он [207] исполнил его, как я уже сказал выше, чрезвычайно ветрено и неосторожно, но весьма удачно. Лишь только царевна объявила себя государыней, он стал умолять ее наградить его деньгами и позволить ему удалиться из империи. Императрица не хотела согласиться на это, говоря, что она никогда не может достаточно вознаградить услуг, Лестоком ей оказанных. “Он доказывал, что возвышение его навлечет ему несомненно много врагов, что ему могут повредить перед ее величеством и что все это кончится ссылкой”. Императрица отвечала самыми горячими уверениями насчет того, что она знала слишком хорошо его привязанность и его усердие и что поэтому она никогда не поверит ни малейшему обвинению против него. Лесток этому поверил, остался при своей должности и убедил императора Карла VII дать ему титул имперского графа.

Вначале он хотел заведовать только медицинской частью, но так как императрица говорила с ним часто о самых важных делах, то это понравилось ему и он захотел высказывать свое мнение обо всем;

он старался даже поступить в Верховный совет в качестве действительного тайного советника, но это ему не удалось. Бестужев сделался вскоре его заклятым врагом, чему Лесток много способствовал своею ветреностью и своею постоянною привязанностью к Франции и ее союзникам. Великий канцлер употреблял всевозможные усилия, чтобы удалить его от двора; это не удавалось ему в продолжение нескольких лет. Наконец, когда Лесток вывел его из терпения, относясь о нем при всяком случае дурно, говоря ему дерзости в лицо, не стесняясь в выражениях даже в присутствии императрицы, канцлер в 1748 г. получил от ее величества приказание арестовать его. Процесс его вели с грехом пополам, и хотя его не могли обвинить ни в каком преступлении, однако едва ли когда-нибудь его освободят. В самый день своего ареста он имел еще длинное объяснение с императрицею. Она снова уверяла его в своем расположении и своем покровительстве, но несколько часов спустя граф Апраксин, генерал-аншеф и генерал-адъютант императрицы, явился объявить ему арест.

Принц Людвиг Гессен-Гомбургский, равно как и младший брат его, поступили в русскую службу в 1724 г. в чине полковников; младший умер (?) лет от роду. Призвав его в Россию, Петр I имел намерение женить его на царевне Елизавете; смерть императора остановила этот брак, а после о нем и не думали. Говорили много хорошего о том, который умер первым, но того же самого нельзя сказать о втором. Он не имел ни образования, ни хороших манер, не умел вести себя, не отличался умом, был необыкновенно сварлив; большой трус и способен на всякие низости; несмотря на эти недостатки, он подвигался по службе вперед. Он дошел до чина генерал-лейтенанта в царствование Екатерины и Петра II; в 1734 г. [208] он получил должность главного начальника артиллерии и исполнял ее довольно плохо, так что сильно запутал все артиллерийские дела. После похода 1737 г. он не получил назначения в войне против Порты; при начале шведской войны ему было дано командование войсками, стоявшими близ Красной Горки, так как все были уверены, что тут нечего будет делать. Вступив на престол, императрица пожаловала его в генерал-фельдмаршалы. Он был первые месяцы в большой милости; это не могло продолжаться долго. Его скоро оценили по достоинству, и ему было так же плохо, как и в предыдущее царствование. Его не употребляли на войне и презирали при дворе, где в насмешку называли его фельдмаршалом комедиантов. Не ладя ни с кем, он захотел отправиться в Гомбург, чтобы жить в собственном своем владении, и умер в Берлине в декабре 1745 г.

После такого длинного отступления пора вернуться к прерванному рассказу.

Императрица, желавшая начать свое царствование заключением мира со Швецией, освободила в самый день восшествия своего на престол шведского капитана Дидрона, бывшего военнопленным в Петербурге. Она отправила его к графу Левенгаупту с извещением о ее восшествии на престол и с поручением объявить, что ее величество охотно пойдет на примирение со Швецией. Маркиз де ла Шетарди писал в то же время шведскому генералу, и было заключено перемирие до 1 марта, с тем чтобы до этого срока упрочить мир. Шведы, воображавшие, что они своею диверсией много способствовали возведению императрицы на престол, объявили большие претензии в надежде получить не менее всей Финляндии с городом Выборгом, но императрица ни за что не соглашалась уступить клочка земли из областей, завоеванных ее отцом. Она предложила вознаградить Швецию и уплатить ее убытки деньгами, от чего стокгольмский двор отказался; таким образом, едва окончилось перемирие, как война возобновилась.

Императрица возвратила из Сибири множество сосланных семейств, большинство которых были отправлены туда в царствование императрицы Екатерины. Всем им были возвращены их должности, которые они занимали до своего заточения.

Было сосчитано, что с тех пор как императрица Анна вступила на престол, было отослано в Сибирь более 20000 человек. В числе их было 5 000, местожительство которых осталось навсегда неизвестным и о которых нельзя было получить ни малейшего известия. Так как ее величество возвратила всех тех, кого удалось найти, то не проходило дня, чтобы при дворе не появлялись какие-нибудь новые лица, прожившие по нескольку лет кряду в самых ужасных темницах.

В числе их был и Шубин. Он служил сначала рядовым, а затем унтер-офицером гвардии Преображенского полка. Наружность его [209] понравилась царевне Елизавете, и она оказывала ему величайшие милости. Императрица Анна велела арестовать его и отправить в Сибирь без дальних церемоний. Елизавета тотчас же по вступлении на престол вспомнила о своем прежнем любимце и осведомилась о нем. В Сибирь был послан за ним нарочный курьер, и с трудом могли там отыскать его. Если кто-нибудь отправляется в ссылку без особого манифеста, в котором упомянуто место его заточения, то он переменяет фамилию точно так, как в испанской инквизиции; иногда двор отдает приказание об этой перемене, не предупредив тайную канцелярию, вследствие чего потом бывает трудно отыскать ссыльных.

Когда Шубин возвратился ко двору, императрица пожаловала ему большие поместья, произвела его в генерал-майоры и майоры гвардии. Заключение до того лишило его сил, что он не мог долго исполнять те немногие обязанности, которые возлагала на него служба. Он попросил отставки и благоразумно удалился в свои поместья.

Герцог Курляндский был также возвращен со всеми теми, кто разделил его опалу, и фельдмаршал Миних был отослан на жительство в том самом доме, в котором герцог жил в Пелыме, месте его заключения в Сибири. Императрица поместила герцога в Ярославле, где обходятся с ним очень хорошо; ему дозволено охотиться на 8 французских лье в окрестностях. Он принимает там гостей и может свободно писать своим друзьям. Старший брат его просил отставки, получил ее и удалился в Курляндию, где и умер в своих поместьях. Густав Бирон должен был снова поступить на службу, но умер в Петербурге, прежде чем получил должность. Генерал Бисмарк был послан в Украину, где ему было поручено начальствование над войсками.

В январе прибыл в Петербург герцог Голштейнский. Императрица вызвала его тотчас же по вступлении на престол. Она была очень рада видеть своего племянника и преемника; несколько месяцев спустя принц отрекся от протестантской религии в московской соборной церкви и принял греко-восточную веру. Он был объявлен великим князем и законным наследником империи; все по этому случаю дали новую присягу.

Около конца февраля двор отправился в Москву для коронования императрицы: оно совершилось 25 апреля. По этому случаю были большие празднества и очень много производств. Де ла Шетарди, между прочим, получил андреевскую ленту и через несколько месяцев после того возвратился во Францию, осыпанный подарками.

В начале этого царствования все полагали, что императрица не преминет вступить в тесный союз с Францией; все, по-видимому, клонилось к тому, маркиз де ла Шетарди, по приказанию своего двора, помогал царевне Елизавете деньгами и советами, что много [210] способствовало успеху революции. Ее величество имела весьма основательные причины быть недовольной дворами венским и лондонским; министры их разгадали ее намерения и несколько раз предостерегали правительницу; даже после того, как Елизавета вступила на престол, оба эти двора приказывали своим министрам устроить новый переворот.

Маркиз де ла Шетарди, пока оставался в России, был в величайшей милости; не проходило дня, чтобы он не имел весьма продолжительных совещаний с императрицей; тем не менее скоро все изменилось. Первым к тому шагом были чрезмерные претензии Швеции; Франция поддерживала их сколько могла; остальное довершил граф Бестужев, лишь только уехал де ла Шетарди. Тогда Бестужеву открылся простор; он стал стараться о примирении своего двора с Австрией и ее союзниками и имел в том полный успех. Г. д'Аллион, преемник де ла Шетарди, не сумел тому воспрепятствовать, и английский двор так обласкал канцлера, что все затруднения были устранены.

Вскоре после прибытия двора в Москву приехал туда граф Саксонский; он отправился из Франции с целью ходатайствовать о герцогстве Курляндском. Выше сего изъяснил я и претензии его на это герцогство, но так как русский двор извлекает наибольшую часть своих доходов из этой области, завладев множеством поместий, которые он постарается удержать как можно долее, то намерение графа Саксонского не удалось и он вернулся, не исполнив ничего.

Я забыл сказать выше, что императрица отменила все, сделанное во время регентства: даже те лица, которые были повышены, должны были отказаться от должностей, на которые назначила их великая княгиня; все поместья, пожалованные ею, были конфискованы. Несколько времени спустя императрица утвердила этих лиц в их прежних должностях, но поместья и пенсии были возвращены только немногим.

Кабинет, учрежденный императрицею Анной, был также уничтожен; ее величество возвратила Сенату ту власть, какую он имел при Петре I. Все дела решаются там в последней инстанции и согласно учреждению этого императора. Ее величество должна часто присутствовать в нем лично. Это судилище имело некогда власть наказывать смертной казнью, но Елизавета, дав обет никого не осуждать к смерти в продолжение своего царствования, предоставила себе утверждение приговоров. Таковая ее воля была гласной и сильно увеличила необузданность народа.

Выше было сказано, что императрица обещала всем, помогавшим ей при революции, что она освободит русскую нацию от притеснения ее иноземцами. Она сдержала свое слово, но господа члены лейб-компании нашли, что этого недостаточно. Они подали [211] прошение, в котором изъявляли желание, чтобы все иноземцы, находившиеся в русской службе, были убиты или по крайней мере высланы. Императрица, не имея возможности согласиться на столь ужасное предложение, старалась умиротворить этих людей и объявила даже, что берет всех этих иноземцев под свое особое покровительство, однако после отъезда двора в Москву между народом в Петербурге распространился слух, что войскам, находившимся в этой столице, будет дозволено убивать и грабить всех иноземцев. Солдаты гвардии, в особенности двух старых, самых дерзких и своевольных полков империи, совершили множество беспорядков; нападали на улицах на попадавшихся им жителей и грабили их; в первый день Пасхи дело зашло еще дальше. Один гвардейский солдат завел на улице спор с гренадером одного из полевых полков, стоявших на квартирах в Петербурге; от слов они дошли до драки; мимо проходил офицер того полка, в котором числился гренадер; к несчастью, это был немец, он хотел разнять их и оттолкнул гвардейца; тот закричал сначала, что его обижали, и позвал своих товарищей, находившихся поблизости; в ту же минуту около них столпилось множество гвардейских солдат; офицер, не имея возможности сопротивляться один целой толпе, ушел в соседний дом, где были собравшись несколько офицеров из иноземцев, не знавших ничего о происходившем на улице; толпа последовала за ним и выломала двери (которые загородили, как только можно было сделать наскоро); они напали на офицеров, которые, чувствуя себя не в силах сопротивляться этим бешеным людям, удалялись из комнаты в комнату до чердаков; их преследовали всюду, некоторым удалось убежать по крышам; другие были настигнуты и избиты; более всего досталось адъютанту фельдмаршала Ласи по имени Сотрон и капитану Брауну; несколько дней думали, что они умрут от ран. Наконец это смятение было прекращено посланными туда гвардейцами; самых буйных арестовали, фельдмаршал известил двор об этом беспорядке, но виновные были наказаны довольно слабо, а это до такой степени увеличило дерзость гвардейцев, что несколько времени спустя они затеяли восстание в самом лагере, как мы это увидим ниже.

Чтобы предупредить новые беспорядки, фельдмаршал Ласи велел расставить на всех улицах пикеты полевых войск и днем и ночью рассылал частые патрули; тем не менее все в Петербурге находились в большом страхе; никто не считал себя безопасным в своем Доме, не решались также ходить по вечерам и на улицах поодиночке, и никогда еще все так не заботились, чтобы двери были на запоре днем и ночью. Не подлежит сомнению, что без хороших распоряжений, принятых фельдмаршалом Ласи, беспорядки случались бы чаще. [212]

 Глава VII

В Финляндии возобновляются неприятельские действия. — Манифест, распространенный в Финляндии. — Распоряжения шведов. — Русская армия собирается близ Выбор га. — Состояние русского флота. — Бунт гвардейцев в лагере. — Начало военных действий. — Шведский полковник Лагеркранц посылается в Москву для переговоров о мире. — Укрепления Мендолакса покинуты. — Армия приближается к Фридрихсгаму. — Фридрихсгам оставлен. — Переход через Кюмень. — Приказ от двора. — Капитуляция шведской армии. — Что случилось замечательного при дворе в 1742 г. — Герцог Голштейнский избран наследником Швеции. — Приготовления к миру. — Граф Левендаль оставляет Россию. — Кейт требует отставки, но получает ее лишь четыре года спустя.

1742 г.

1 марта возобновились неприятельские действия между русскими и шведами; чрезвычайно суровое в этом климате время года не дозволяло вести войну только отдельными отрядами: триста гусаров, подкрепленные тремястами пехотинцев, вступили в неприятельскую страну и разорили множество деревень, после чего они удалились.

Граф Ласи, желавший начать кампанию как можно раньше, послал войскам приказание собраться около Выборга к концу апреля, но дурная погода и холод продолжались до половины мая, и кавалерия не могла выступить до конца этого месяца по недостатку травы.

Между тем петербургский двор велел распространить в Финляндии манифест, которым финляндцев убеждали отделиться от Швеции. Манифест этот, произведший большое впечатление на значительную часть финляндцев, был причиною того, что на них смотрели недоверчиво в шведской армии во время похода.

Шведская армия не могла выступить в поход по тем же причинам, как и русская, но кроме того, граф Левенгаупт сделал очень большие ошибки. Лишь только было заключено перемирие, он отослал полки на зимние квартиры, в места, отдаленные от границы, оставив в Фридрихсгаме и окрестностях его не более чем от 4 до 5 тысяч человек, тогда как значительная часть русской армии имела [213] свои квартиры у самых границ. Левенгаупт был так уверен, что мир будет заключен, что не позаботился сделать многие распоряжения, необходимые для следующего похода.

Он узнал в начале марта, что несколько русских полков получили приказание выступить, и вторжение гусаров привело его к предположению, что русская армия начнет свои действия до конца зимы. Тогда он сжег магазин, устроенный им близ деревни, называемой Кваренби, по сию сторону от Фридрихсгама, и послал войскам приказание собраться близ этого города, заставляя их делать усиленные переходы, что очень утомило войска и привело их в плохое состояние для следующего похода. Он отослал их затем на их прежние квартиры, где большая часть их стояла еще спокойно в то время, когда русские начали свои действия.

Русская армия собралась под Выборгом в конце мая, фельдмаршал Ласи отправился туда и сделал смотр войскам. Они состояли из 3 полков кирасир — всего 1640 человек, отряда конногвардейцев в 300 человек, 6 драгунских полков — всего 4200 человек, 3 гусарских полков — всего 1686 человек и 2500 казаков. Пехота состояла из 3 пеших гвардейских батальонов и 23 батальонов полевых полков; в каждом батальоне было приблизительно 500 человек. На 43 галерах было отправлено 10000 человек, так что вся русская армия могла простираться до 35 или 36 тысяч человек.

Генералы, командовавшие под начальством фельдмаршала Ласи, были: генерал-аншефы Левашов — на галерах, Кейт и Левендаль — в сухопутном войске; генерал-лейтенант Брилли — на галерах; Стоффельн, граф Салтыков и принц Голштейн-Бекский — в сухопутном войске; генерал-майоры Братке, Ливен, Брюс, Ведель, граф Ласи, Броун, Лопухин и Чернцов — в сухопутном войске; Караулов и Киндерманн — на галерах. Генерал-майор Томилов командовал артиллерией.

Русский флот не выходил из портов в предыдущую кампанию; в этом году хотели ввести его в дело. Адмиралтейство получило приказание отправить в море столько судов, сколько возможно; ему удалось вооружить 12 линейных кораблей и несколько фрегатов. Командование ими получил вице-адмирал Мишуков. Он не сделал многого или, лучше сказать, не сделал ровно ничего, так как он не посмел ничего предпринять против шведского флота, хотя сей последний был далеко не так многочислен и хотя Мишукову неоднократно были даны приказания напасть на него.

Война против турок унесла старых матросов и лучших офицеров русского флота; недоставало людей, чтобы укомплектовать экипажи судов, и императрица была вынуждена преобразовать один пехотный полк, чтобы поместить солдат во флот; хотя эти новые [214] матросы едва были годны для морской службы, однако из них извлекли некоторую пользу, смешав их со старыми моряками на военных судах.

Так как и в этом году опасались, чтобы шведы не высадили десанта в Лифляндии, то там оставили несколько полков пехоты под начальством генерал-майора Бутлера, чтобы охранять берега близ Ревеля.

Я говорил выше о бунте гвардейцев при начале похода; это случилось следующим образом.

В то время как армия стояла лагерем под Выборгом, шведы послали унтер-офицера и барабанщика с письмами к фельдмаршалу Ласи. Ливен, бывший дежурным генерал-майором, находился на передовых постах в то время, когда они прибыли, и так как фельдмаршал был в городе, то Ливен велел провести их в свою палатку, взял от них письма и лично доставил их фельдмаршалу. Ливен, будучи в то же время подполковником конной гвардии, имел свою квартиру сзади этого полка, так что несколько пеших гвардейцев, стоявших в лагере поблизости, видели, как он возвратился со шведами. Они сообщили тотчас же своим товарищам, что иноземцы составляли заговор против государства, получали от неприятелей послания и письма, что в палатке генерала Ливена были спрятаны шведы, что не следует терпеть начальствования иноземных офицеров, их следует убить всех разом и начать с Ливена. В самое короткое время собралось от 300 до 400 гвардейских солдат и унтер-офицеров Преображенского и Семеновского полков; они отправились прямо в палатку Ливена; не найдя его там, вошли в его канцелярию, куда поместили шведов, схватили их и адъютанта генерала и обошлись с ними чрезвычайно грубо; караул генерала вздумал противиться этому буйству, но с ним поступили не лучше, как со шведами, адъютантом и прислугой. Офицеры сбежались, чтобы прекратить беспорядок, но солдаты не оказали им никакого уважения; им отвечали только, что “нужно убить всех иноземных офицеров, находящихся в армии; после этого будут повиноваться офицерам своей нации”; ни один из офицеров этих отрядов не хотел подойти к ним: одни от страху быть побитыми, другие — чтобы не помешать им исполнить то, чего сами они давно желали.

Между тем прибыл генерал Кейт, которого известили о беспорядке; он вошел не колеблясь в середину этой мятежной толпы, схватил сам одного из бунтовщиков, велел позвать священника, чтобы исповедать его, говоря, что намерен расстрелять его на месте; потом приказал своим адъютантам и вестовым арестовать некоторых других. Едва произнес он эти слова со столь обычной ему твердостью, как все сборище рассеялось: каждый побежал спрятаться в [215] свою палатку. Кейт приказал вызвать полки вперед лагеря, арестовать всех отсутствующих и начать следствие над теми, которые присутствовали при возмущении. В этом деле не были замешаны ни конногвардейцы, ни полевые полки; сии последние взялись за оружие, чтобы усмирить силой дерзость пеших гвардейских полков в случае, если бы их не удалось успокоить. Без спасительной решимости, оказанной Кейтом, восстание это пошло бы очень далеко; никто из русских офицеров не стал бы противиться бешенству солдат. Зачинщики мятежа были все арестованы; двор назначил комиссию для рассмотрения этого дела; президентом ее был генерал Румянцев. Зачинщику, который был унтер-офицером гвардии, отрубили кисть правой руки и сослали его в Сибирь, других наказали кнутом и отправили той же дорогой.

До некоторой степени можно извинить эту сильную ненависть русского дворянства к иноземцам, так как оно было вынуждено указами Петра I не только изменить большую часть своих старинных привычек, но в царствование Анны все главнейшие должности были отданы иноземцам, которые распоряжались всем по своему усмотрению, и весьма многие из них слишком тяжко давали почувствовать русским власть, бывшую в их руках; они обращались очень высокомерно и с пренебрежением даже с членами самых именитых фамилий. К этому еще нужно прибавить обещание, данное императрицею при вступлении на престол, что она освободит Россию от иноземной зависимости; по понятиям гвардейцев, это обещание она исполнила не вполне.

18 июня фельдмаршал Ласи двинулся в поход с армией, направляясь вдоль морского берега, чтобы иметь свободное сообщение с галерами, которые везли большую часть продовольствия для армии.

Генерал-майор Ведель был отряжен с 600 драгунами, 1000 гусарами и большею частью казаков по верхней вильманстрандской дороге, чтобы встревожить неприятеля с этой стороны; он имел приказание дойти до 6 лье от Фридрихсгама.

Русская армия соблюдала следующий порядок при переходах, совершенных ею во время этой кампании: когда она была вдалеке от неприятеля, во главе ее шла легкая кавалерия, за нею кирасиры и половина драгун, потом следовала артиллерия, а после нее пехота; другая половина драгун составляла арьергард, но всякий раз как фельдмаршал предполагал, что может завязаться дело, он ставил впереди всей колонны часть пехоты; так как местность в Финляндии чрезвычайна стеснена, то войска принуждены всегда проходить очень узким фронтом и могут двигаться лишь одной колонной; для езды удобна одна только большая дорога, по обеим сторонам [216] находятся только скалы, леса и болота. В лесах нет ни одной местности, настолько обширной, чтобы войско могло расположиться лагерем все вместе, поэтому четыре пехотных полка и драгун арьергарда ставили всегда в отдельный лагерь в одной или в двух верстах от большого лагеря.

Левенгаупт, не собравший еще шведской армии, был в большом затруднении, когда узнал, что русские выступили в поход. Он послал полковника Лагеркранца к фельдмаршалу для переговоров о мире, но так как граф Ласи не имел на этот счет инструкций от двора, то он послал Лагеркранца в Москву и продолжал подвигаться к неприятелю.

24 июня русское войско вступило в шведскую Финляндию; в ней пограничные деревни были сожжены зимою казаками, чтобы отнять у шведских войск возможность там продовольствоваться и устраивать свои квартиры; жители убежали внутрь страны, так что все было пусто.

Генерал Ведель отправил в лагерь нескольких пленных, от которых узнали, что неприятели трудились с большим усердием над окопом близ деревни Мендолакс, лежащей в 4 лье по сию сторону от Фридрихсгама, что армия не собралась еще окончательно, но что полки получили неоднократные приказания идти со всевозможной скоростью, чтобы достигнуть лагеря, занятого по ту сторону Фридрихсгама, что армия их состояла из 4 кавалерийских, 3 драгунских и 19 пехотных полков и что войска много пострадали зимою от переходов, которые их заставляли делать, и т. п.

Русская армия продолжала свой путь до 30 июня (не имея других известий о неприятеле); она шла по самой лесистой стране и самым худшим дорогам в мире; были такие места, что 2000 человек в хорошем окопе и за завалами могли бы преградить путь целой армии.

30-го числа русская армия стояла лагерем на реке Вериоки, мост через которую разрушили шведы. Русские поспешно принялись за работу, чтобы выстроить новый мост. Шведский перебежчик явился в лагерь и известил, что граф Левенгаупт прибыл в Мендолакс с целью ускорить работы своим присутствием, тем более что вся неприятельская армия должна была собраться тут и защищать этот проход против русских. Так как шпионы подтвердили это известие, то фельдмаршал приказал оставить тяжелый обоз на реке Вериоки с 800 человек регулярных войск и 200 казаков под начальством генерал-майора Киндерманна для прикрытия его. Больных посадили на галиоты, которые везли съестные припасы для армии, и отправили их в Выборг; войскам было приказано взять с собою сухарей на десять дней. Мост был окончен, и так как вся армия перешла [217] его 1 июля, то фельдмаршал усилил сухопутное войско двумя гренадерскими полками и 3 000 солдат, взятыми им с галер вместе с генералом Левашовым.

Генерал Ведель возвратился в лагерь со своим отрядом: он встретил один только небольшой неприятельский отряд, из которого при этой встрече было убито 30 человек и взято 14 пленными.

2-го числа Ведель был снова откомандирован для наблюдения за передвижениями неприятелей. Через шпионов узнали, что в Мендолакс прибыло лишь около 4000 шведов, но что галеры их стояли на якоре вправо от окопа; неприятель мог взять оттуда людей и подкрепить ими тех, которые стерегли окоп. Получив это известие, Ласи приказал генерал-лейтенанту Брилли двинуться с частью его галер и принудить неприятельские суда оставить свой пост.

31-го русская армия подвинулась до Раваиоки, деревни, лежащей в 3 лье от окопа.

5-го шведский отряд, состоявший из 300 пехотинцев и 50 драгун, вышел из окопа с намерением схватить передовой русский отряд, но гусары, спешившись, напали на шведов с такою живостью, что принудили их вернуться, оставив 1 офицера и 15 рядовых, убитых на месте, и 10 других, взятых у них русскими в плен. У русских было убито всего два гусара и четверо ранено.

Когда русская армия была в полумиле от окопа, фельдмаршал отправился с генералами осмотреть его. Окоп нашли очень сильным как по положению, так и по завалам, там устроенным. Стали расспрашивать провожатых, не было ли средств обойти его; они объяснили, что это было бы невозможно, так как правая сторона окопа упиралась в море, а левая — в большое озеро, вдававшееся глубоко в чрезвычайно густой лес, раскинутый на болотистой и непроходимой почве. Осмотрев все это, фельдмаршал Ласи решил, однако, напасть на окоп. Укрепление было прикрыто спереди глубоким, чрезвычайно крутым обрывом, как бы высеченным в скале; дно этого оврага имело около 100 шагов ширины; там протекал небольшой ручеек; почва была болотистая и покрыта густым лесом, все деревья были срублены и опущены в болото, таким способом они образовывали завал, через который не было почти возможности пройти. Чтобы дойти до окопа, имевшего 2500 сажен фронтальной линии, должно было проходить через лес, заслонявший все на расстоянии менее оружейного выстрела от окопа. Хотели повести атаку с разных сторон, но нашли только две дороги: большую близ правого крыла неприятелей и тропинку влево от них.

Генерал Левашов во главе шести пехотных и двух драгунских полков пошел по тропинке. Фельдмаршал с остальной армией [218] двинулся по большой дороге. Движение генерала Левашева очень замедлилось тем, что тропинка была чрезвычайно узка, и поэтому пришлось останавливаться каждую минуту, чтобы сделать ее шире и рубить по обеим сторонам деревья для того, чтобы провезти пушки. Фельдмаршал послал снова осмотреть окоп одного офицера, который донес, что он подошел к самому укреплению, но не видел никого. В то же самое время генерал Левашев известил, что несколько гусаров его корпуса вошли в самый окоп и нашли его оставленным. Несколько летучих отрядов были отряжены в погоню за неприятелем, но не могли его настигнуть; шведы ушли ночью и прибыли во Фридрихсгам прежде, чем бегство их сделалось известным. Русская армия прошла через окоп и заняла лагерь, оставленный неприятелем.

Чем более осматривали эти укрепления, тем удивительнее становилось, что шведы их оставили; окоп был найден чрезвычайно сильным как по положению, так и по произведенным в нем работам; все были того мнения, что если бы шведы заняли его отрядом в 7 000 человек с 20 пушками, для которых они уже выстроили батареи и платформы, то было бы чрезвычайно трудно, чтобы не сказать невозможно, взять его силой. Русские потеряли бы добрую часть своей пехоты и, вероятно, были бы принуждены отказаться от своего намерения. Несколько гренадер были посланы, чтобы сделать примерный приступ с передней стороны окопа; им нужно было более часа, чтобы достигнуть вершины бруствера. Не то было бы, если бы их встретил порядочный пушечный и ружейный огонь.

6-го числа фельдмаршал Ласи и генералы отправились осматривать Фридрихсгам. Город этот лежит на возвышенности, имея с одной стороны море, с другой — большое озеро, пространство между ними было укреплено; укрепления были сделаны из земли и фашин и содержались довольно плохо, но город нельзя совершенно окружить по причине озера, имеющего около пяти лье в окружности; гарнизон имел свободное сообщение с армией, стоявшей лагерем по другую сторону, и мог быть сменен каждый раз, как это сочли бы нужным. Осада его показалась трудной всем генералам; самая почва как будто препятствовала этому, так как тут находятся одни только скалы, которые весьма затрудняют открытие траншей. Сверх того, было не легко найти там место для лагеря по причине болот и чрезвычайно густого леса. Все эти трудности не устрашили фельдмаршала — он решил атаковать город.

Неприятели подвели 3 галеры к левому флангу русских, опиравшемуся в море; они производили сильную пальбу из пушек, но русские отвечали так же живо и повредили одну галеру, тогда они удалились. [219]

7-го армия подошла к Фридрихсгаму; занимаемый ею лагерь до того был неровен и наполнен скалами, что не было места, где бы можно выстроить полк в боевой порядок: часть драгун была даже принуждена расположиться так близко к неприятельским укреплениям, что находилась от них не более как на расстоянии пушечного выстрела.

Фельдмаршал Ласи, осмотрев еще раз городские укрепления, поручил ведение осады графу Левендалю. У армии не было тяжелой артиллерии; за нею было послано в Выборг несколько галер. Полкам было приказано делать фашины, и артиллерия приготовляла доски для платформ и т.п. Работы эти подвигались быстро, так как страна изобилует лесом.

Было решено открыть траншею в ночь с 9-го на 10 число; граф Левендаль осмотрел высоту, где он хотел поместить первую батарею. Наконец уже сделаны были все распоряжения для начала осады, когда шведы расстроили этот план, оставив город. В одиннадцать часов вечера его увидели в огне. Сначала думали, что, быть может, комендант велел сжечь предместья; послали разузнать нескольких гусар, которые донесли, что пожар был в самом городе и что неприятель удалился; уходя, шведы наполнили несколько домов порохом, бомбами, гранатами, заряженными пушками и ружьями; дома взлетали один за другим на воздух, что помешало русским войти и потушить огонь. Большая часть легких войск решилась, однако, пройти сквозь пламя, чтобы преследовать неприятеля, но они привели с собою лишь нескольких больных, которые не могли удалиться довольно скоро. Главная часть армии уже имела время уйти- Три четверти домов Фридрихсгама были обращены в пепел. Там нашли 10 медных пушек 18-и 24-фунтового калибра и 120 чугунных орудий разного калибра; почти все магазины были уничтожены пламенем, поэтому там нашли лишь немного съестных припасов и амуниции. Один только пороховой погреб не взлетел на воздух; в нем было 400 центнеров пороха и несколько тысяч бочек смолы.

Неприятель удалился с такою поспешностью, что Эстерботнийский полк забыл даже взять одно из своих знамен.

Надобно сознаться, что фридрихсгамские укрепления многого не стоили, так как они все были земляные, но город имел свободное сообщение с морем, позади стояла армия, из нее он мог получить подкрепления, прибытию которых русские не могли препятствовать; он был снабжен всеми необходимыми боевыми и съестными припасами, и самая почва затрудняла действия осаждающих, поэтому нельзя довольно удивляться тому, что шведы оставили его без малейшего сопротивления. Гарнизон города [220] состоял из 8 пехотных полков: Буске, Вильбранда, Абосского, Эстерботнийского, Саволакского, Кюменегордского, Нюландского и Тавастгусского.

Ошибка, которую граф Левенгаупт сделал, отступив из Фридрихсгама, тем более велика, что он устроил там самый большой магазин для армии; войска, оставив этот город, не имели хлеба и на 10 дней; он не сделал даже распоряжения для доставления съестных припасов из Гельсингфорса, где у него был другой магазин, и поэтому был вынужден уступить русским весь край и приблизиться к Гельсингфорсу. Наконец, в 10 месяцев, в продолжение которых он командовал войсками в Финляндии, он даже не обдумал, следовало ли защищать или покинуть Фридрихсгам (Фельдмаршал отрядил 2000 работников, чтобы очистить город, и галерам было приказано войти в гавань — Примеч. авт.).

10-го, в день св. Петра, имя которого носит великий князь, отслужили благодарственный молебен за то, что русская армия завладела Фридрихсгамом, единственным укрепленным городом во всей шведской Финляндии, не потеряв ни одного человека. Отряд гусар, откомандированный для разведывании, привел нескольких пленных, которые известили, что неприятельская армия перешла реку Сому и расположилась лагерем по другую сторону реки.

11-го армия прошла 10 верст, или около трех французских лье, переправилась через Сому и заняла лагерь, только что оставленный неприятелем. Гусары, следовавшие за шведами по пятам, донесли, что армия их переправлялась через Кюмень и большая часть ее была уже на другой стороне.

12-го русские подошли к Кюменю; вся шведская армия перешла уже реку; на этой стороне был только один караул, он удалился при приближении русской армии, которая стала тогда лагерем вдоль берега этой реки. Неприятеля было не видно, лишь небольшие отряды были расположены на высотах противоположного берега; они стояли там спокойно до тех пор, пока русские не вошли в лагерь, а кавалерийские полки не сняли седел и не разнуздали своих лошадей, тогда они стали сильно стрелять из пушек, которые были у них на этих высотах и которые они скрывали за этими отрядами пехоты. Они тревожили главным образом лагерь кирасир, бывший ближе всего к берегу. Фельдмаршал велел им переменить место и поставил их за лес, где они были защищены от неприятельских пушек. По берегу, со стороны русских, поставили пушки, которые скоро заставили шведов замолчать, сбив у них два орудия с первых же выстрелов. [221]

13-го шведская армия оставила берега Кюменя; фельдмаршал сделал тотчас же необходимые распоряжения для переправы через эту реку; мосты были наведены, и армия стала переходить на следующий день; большая часть ее была уже на другом берегу, когда к фельдмаршалу прибыл от двора курьер, который привез ему положительное приказание: окончить действия этого похода, лишь только он принудит шведов перейти Кюмень, положить эту реку границей, построить на берегу ее в некоторых расстояниях крепостцы и расположить свою армию лагерем близ Фридрихсгама до тех пор, покуда не придет время расставить полки по зимним квартирам. Фельдмаршал созвал тотчас же всех генералов и держал военный совет на берегу самой реки. Все русские генералы были того мнения, чтобы перейти реку обратно и в точности исполнить повеление двора. Но иноземцы доказывали, что двор никогда не дал бы подобного приказания, если бы он мог вообразить, что неприятели очистят так легко эту позицию; по их мнению, так как войско перешло уже реку, следовало воспользоваться преимуществом, которое они уже приобрели над шведами, и оттеснить их, если возможно, до Гельсингфорса, взять этот город и окончить на этом поход.

Фельдмаршал одобрил этот совет, армия двинулась далее и после нескольких переходов расположилась лагерем близ Перно-Кирке, где нашли шведов, стоявших в очень выгодной позиции; но простояв несколько дней в присутствии своих неприятелей, они стали опасаться, чтобы русские галеры не обошли их; поэтому они сняли лагерь и отошли к Борго; русские следовали за ними; обе армии простояли еще несколько дней одна против другой, русские по одну, а шведы по другую сторону реки, наконец, шведы отступили до Гельсинг-Кирке, где заняли лагерь в чрезвычайно выгодной местности, правое их крыло упиралось в море; перед фронтом их было большое болото шириною в четверть французского лье; через него вела небольшая дорожка, по которой могли идти в ряд не более как 8 или 10 человек; наконец, река, начинавшаяся у самого болота, прикрывала их левое крыло и тыл. И эта даже позиция, на которой они могли бы простоять несколько месяцев, не подвергаясь нападению, показалась им не довольно сильною. Узнав, что Стоффельн был отряжен с несколькими полками, они стали опасаться быть окруженными с тыла и отрезанными от своего магазина; поэтому они отступили до Гельсингфорса.

Фельдмаршал и все генералы осматривали весьма часто расположение неприятельского лагеря, желая убедиться, была ли возможность напасть на него с какой-нибудь стороны, но нашли это неисполнимым и были поэтому очень довольны, когда увидели, что [222] неприятель оставляет лагерь. Послали легкие войска тревожить их во время их следования, и русская армия тотчас же двинулась вслед за отступающим неприятелем. Близ Гельсингфорса шведы нашли готовым укрепленный лагерь, который был устроен еще до их прихода; несмотря на то, было решено очистить и этот пункт и отступить к Або.

В тот самый вечер, когда русская армия прибыла к Гельсингфорсу, один крестьянин, из финнов, просил, чтобы ему дозволено было переговорить с фельдмаршалом; он сообщил, что шведская армия решила двинуться на следующий день по направлению к Або, но что этому легко было помешать; что через лес шла дорога, проложенная по повелению Петра I в предыдущую войну; что по ней без труда можно было бы пройти, расчистив ее от кустарников, там выросших в течение 30 лет, в продолжение которых этот путь был без употребления, и что дорога эта примыкала по ту сторону леса к большой дороге, шедшей из Гельсингфорса к Або. Получив это известие, фельдмаршал послал двух инженеров осмотреть дорогу; они донесли, что она была удобна. Поэтому генерал Левендаль и генерал-лейтенант Брилли были отряжены туда с 64 ротами гренадер и четырьмя батальонами; они известили еще до рассвета, что проход был расчищен и что они прошли лес и стали на абосской дороге. В четыре часа утра вся армия тронулась и соединилась с Левендалем в 6 часов утра. Только что успела она стать на место, как показались передовые отряды шведской армии. Неприятели, весьма удивленные при виде русских в таком месте, где они нисколько не ожидали их, возвратились поспешно в гельсингфорский лагерь, который они продолжали укреплять и снабдили несколькими пушечными батареями.

Заняв абосскую дорогу, фельдмаршал отрезал в то же время шведам всякое сообщение с твердой землей, однако они имели еще некоторое время свободный доступ к морю. Но, наконец, появился русский флот, и так как шведский флот очень пострадал от болезней (во все время кампании захворало более половины экипажей), то флот их не был в состоянии действовать и отступил к Карлскроне. Адмирал Мишуков, остававшийся в бездействии как можно дольше, воспользовался этим и окружил шведскую армию со стороны моря. В этом положении шведы оставались две недели; они имели время хорошо укрепиться в своей позиции, тем не менее вступили, наконец, в переговоры. Граф Левенгаупт и генерал-лейтенант Будденброк были арестованы по повелению двора и отвезены в Стокгольм, где их предали суду, а генерал-майор Буске, как старший генерал, получил начальство над армией. Он заключил с генералом Левендалем, которому [223] фельдмаршал поручил вести переговоры со шведами, следующую капитуляцию.

1) Что все 10 финских полков, находившихся в шведской армии, должны были положить оружие; драгунские полки — отдать своих лошадей русским комиссарам и возвратиться каждый в свою деревню.

2) Что все магазины, полевые орудия и оружие, которое будет найдено в Гельсингфорсе, должно быть также передано русским комиссарам и что шведам не будет дозволено взять из магазинов более провианту, чем сколько требуется для продовольствия их по пути в Швецию. Шведам была оставлена их осадная артиллерия.

3) Что шведская пехота будет посажена на свои галеры и транспорты для доставления в Швецию и фельдмаршал Ласи даст им паспорты для их безопасности во время пути.

4) Что кавалерия направится по дороге в Торнео и достигнет Швеции этим путем под конвоем капитана и 60 гусар.

Все статьи этой капитуляции были исполнены в точности. Финны, сдав свое оружие и лошадей, возвратились домой, очень довольные тем, что не должны были более служить в такую войну, в продолжение которой им ничего не удавалось.

В то время когда армия сдалась на капитуляцию, она состояла из 17 000 человек, а все русские силы, бывшие под командой фельдмаршала Ласи, не превышали числом неприятеля и на 500 человек. Гарнизоны Фридрихсгама и Борго, несколько отрядов, которые пришлось послать, и болезни уменьшили русскую армию более чем наполовину. Можно было бы побиться об заклад на двое против одного, что если бы шведы не приняли этих постыдных условий и фельдмаршал атаковал их, то русские были бы разбиты благодаря положению шведского лагеря, который неприятель имел достаточно времени хорошо укрепить.

Наконец, действия шведов во время этой войны были странны и несообразны со всем тем, что делается обыкновенно, и притом в такой степени, что потомству трудно будет поверить этому.

Когда сейм решил начать войну и граф Левенгаупт был избран для командования армией, то ему дали всю власть, необходимую для главнокомандующего. Но лишь только скончалась королева, как в армии был учрежден военный совет, в котором заседали все полковые командиры; все дела обсуждались и решались в нем большинством голосов, и главнокомандующий имел в этом совете один только голос, как и все другие. Часто вынуждены были даже посылать рассуждения военного совета в Швецию и ждать оттуда решения короля и сената. Несогласие между главнейшими генералами армии доходило до того, что достаточно было одному пожелать [224] чего-нибудь, чтобы другой высказал противоположное мнение. Ко всему этому присоединилось еще созвание сейма в Стокгольме для избрания наследника шведского престола; множество офицеров оставили свои корпуса, чтобы присутствовать на нем, заняться своими делами или, скорее, чтобы увеличить или уравновесить какую-нибудь партию. Словом, беспорядок в армии был так велик, что самый искусный генерал в мире с трудом мог бы сделать что-нибудь годное.

После того как шведы удалились, вся Финляндия сделалась подвластной Российской империи и армии не оставалось ничего более, как выступить на зимние квартиры.

Генерал Кейт был послан в Або, столицу Финляндии, управление которой вполне поручили ему, оставив при нем достаточный отряд войска для охранения этого нового приобретения, 16 галер и 2 прама были оставлены в Гельсингфорсе и 5 галер в Фридрихсгаме для защиты берегов следующей весной, до прибытия флота. Остальная часть армии отправилась обратно в Россию, и фельдмаршал Ласи отправился вскоре ко двору, когда последний возвратился в Петербург.

В то время как русская армия совершала эту счастливую кампанию в Финляндии, двор был в Москве, где ее величество короновалась.

Швеция делала несколько мирных предложений до начала военных действий. Левенгаупт посылал полковника Лагеркранца в Москву, как я сказал выше; Лагеркранц согласился на предложенные ему условия, но так как они были слишком тяжки для шведов, то сейм отказался утвердить их и Лагеркранц был арестован. Шведский сейм отправил на его место барона Нолькена с новыми предложениями. Он не был счастливее своего предшественника. Императрица, оскорбленная чрезмерными претензиями, высказанными Швецией в начале ее царствования, не хотела даровать ей мира иначе, как с условием, что России уступят часть Финляндии, и так как стало известно, что Нолькен выражался слишком свободно о ее величестве и говорил даже, что нужно было бы произвести новый переворот в пользу герцога Голштейнского, то ему приказали удалиться как можно скорее.

Герцог Голштейнский, объявленный российским великим князем и законным наследником империи, был также избран в наследники шведского королевства штатами, собравшимися в Стокгольме на сейм. Они надеялись чрез это достигнуть скорее мира. Три депутата были посланы к русскому двору известить его об этом избрании и убедить герцога отправиться в королевство; поручение это было возложено на графа Бонде, который жил некогда долгое время в Петербурге в качестве министра герцога Голштейнского, на барона [225] Гамильтона и барона Шеффера; они имели аудиенцию у великого князя, когда двор возвратился в Петербург, но его императорское высочество, предпочитая Российскую империю королевству шведскому, отблагодарил их, и они, пробыв несколько времени в Петербурге, возвратились в Швецию.

Двор возвратился в Петербург в декабре. Наконец стали серьезно думать о мире, и устроился конгресс в Або; российский двор послал туда генерала Румянцева и генерал-лейтенанта Любераса в качестве полномочных министров; со стороны Швеции таковыми были сенатор барон Седеркрейц и статс-секретарь барон Нолькен; совещания начались в марте 1743 г., но мир был заключен лишь пять месяцев спустя, как я объясню это в своем месте.

К концу этого года Левендаль оставил Россию. Он имел несколько причин быть недовольным; главной была та, что у него отняли жалованье по должности кирасирского полковника, которое могло доходить до 2 500 рублей, или 5000 немецких гульденов (так как императрица, поступив на престол, прекратила все двойные жалованья, получаемые по разным должностям, которые были возложены на одно лицо; Левендаль был генерал-аншефом и полковником кирасирского полка, которого граф Миних был прежде командиром, потому за ним оставили только генеральское содержание). Он пожелал иметь голубую ленту; ему не дали ее. Он не мог быть в хороших отношениях с фельдмаршалом Ласи; критиковал его действия во время похода и написал графу Лестоку письмо, в котором фельдмаршал Ласи не был представлен в хорошем свете. Лесток отослал это письмо в подлиннике фельдмаршалу, что было причиною весьма натянутых отношений между двумя генералами. Наконец, примеры несчастий, постигших некоторых иноземцев, возмущение гвардейцев близ Выборга и беспорядки, поселявшиеся мало-помалу в войсках, побудили его ходатайствовать о дозволении уехать на год в Польшу для устройства там своих домашних дел; несколько времени спустя он стал просить об увольнении от службы и для ходатайства о том отправил в Петербург свою жену; она выхлопотала ему отставку после многих затруднений.

В то же самое время попросился в отставку и Кейт, но императрица, не хотевшая потерять разом двух лучших своих генералов, сделала все возможное, чтобы заставить его изменить свое намерение. Она писала ему самые любезные письма, послала ему голубую ленту, увеличила его содержание и убедила его остаться. Она могла бы удержать его навсегда, если бы канцлер поступил с ним хорошо и если бы брату его разрешили поселиться в России. Но дурные проделки, совершенные с ним графом Бестужевым четыре года позднее, вынудили его просить отставки, и никакие обещания не могли уже убедить его остаться. [226]

 Глава VIII

Приготовления к. походу. — Войска садятся на суда, и поход начинается. — Приготовления шведов. — Распоряжения генерала Кейта. — Действия фельдмаршала Ласи. — Шведы, оставляют свой пост близ Гангеуда. — Экспедиция генерала Кейта с его эскадрой. — Сражение при Корпо. — Продолжение действий фельдмаршала Ласи. — Предварительные условия мира. — Положение, в котором находилась Швеция. — Внутренние смуты в Швеции. — Заключение мира. — Принц Голштейнский избран в наследники. — Возвращение фельдмаршала Ласи с армией в Россию. — Генерал Кейт послан обратно в Швецию. — Экспедиция генерала Кейта в Швецию. — Открытие заговора. — Армия располагается на квартирах в Лифляндии.

1743 г.

Сделав нужные распоряжения для восстановления спокойствия, петербургский двор подумал также о тех мерах, которые были необходимы для того, чтобы продолжать войну с еще большими против прежнего усилиями и с оружием в руках принудить шведов исполнить все, чего ни потребует Россия. Все полки получили приказание заранее озаботиться о снабжении себя всем необходимым и быть готовыми выступить по первому приказанию, и так как после прошлогоднего счастливого похода русским нечего было опасаться десанта шведов на их берега, то было решено, что суда и галеры будут действовать с большей энергией, что на галеры посадят как можно больше пехоты и что с целью усилить этот флот на петербургской верфи будет производиться поспешная работа. Было назначено открыть кампанию очень рано. Около конца марта самые отдаленные от Петербурга полки, которые во время предыдущего похода оставались в Лифляндии, получили приказание отправиться в столицу, чтобы сесть там на суда.

Приготовления не могли быть окончены ранее как 14 мая, когда все люди были посажены на галеры; войска получили провиант на два месяца: половину сухарями и половину мукой.

Ее величество отправилась на галеру фельдмаршала Ласи, где отслушала литургию, после чего подарила ему очень ценное кольцо и небольшой золотой крест с мощами; поцеловав его с пожеланием счастливого похода, она удалилась в свой дворец, из окон которого [227] она смотрела, как уходили галеры, приветствовавшие ее на ходу выстрелами из пушек, и т.д.

15-го числа эта эскадра прибыла в Кронштадт. Военные суда были уже там на рейде, галеры вошли в гавань и пробыли там 16-го и 17-го числа по причине противных ветров. 18-го числа, когда ветер переменился, они вышли из гавани и стали в боевом порядке на рейде, где бросили якорь. Императрица прибыла из Петербурга и отправилась на адмиралтейское судно, где она разговаривала некоторое время с фельдмаршалом Ласи и адмиралом Головиным, после чего она отправилась кушать в Кронштадт и в тот же день возвратилась в Петергоф.

Военный флот, посланный в этот год русскими в кампанию, состоял из 17 линейных кораблей и 6 фрегатов. Им командовал адмирал граф Головин, сидевший на 110-пушечном корабле “Великая Анна”. Императрица была вынуждена переформировать еще 3 пехотных полка, чтобы усилить экипажи судов.

Галерный флот, вышедший из Кронштадта, состоял из 34 галер и 70 канчибасов; это небольшие турецкие суда, которые могут вместить каждое до 80 человек экипажа и продовольствие для них на месяц. Генералы, командовавшие этой эскадрой под главным начальством фельдмаршала Ласи, были генерал-аншеф Левашев, генерал-лейтенанты Брилли и граф Салтыков, генерал-майоры Ведель, Лопухин и Стуарт; на судах были отправлены 9 пехотных полков и 8 гренадерских рот из гарнизонных полков Выборга, Петербурга и Кронштадта; тут же были размещены 200 донских казаков с их лошадьми; эту конницу имели в виду употребить для разъездов по неприятельской стране.

Фельдмаршал разделил флот на три эскадры: передовая, под синим флагом, находилась под командованием генерала Левашова, генерал-лейтенанта Брилли и генерал-майора Веделя; она состояла из трех пехотных полков и трех гренадерских рот. Фельдмаршал Ласи находился в кордебаталии, под белым флагом, с генерал-майором Лопухиным, тремя пехотными полками и двумя гренадерскими ротами; на арьергардной эскадре, под красным флагом, были три пехотных полка и три гренадерские роты под командой графа Салтыкова и генерал-майора Стуарта.

С этим флотом фельдмаршал Ласи выступил 19 мая к шведским областям. Но так как Россия хотела послать в поход все силы, которые она могла бы собрать, то в Петербурге продолжали работать над постройкой галер, и когда они были окончены, то на них посадили войска, присоединившиеся потом к армии, как мы увидим ниже.

Со стороны Швеции делались также некоторые приготовления. В Торнео был собран корпус войск, с которыми хотели попытаться [228] вторгнуться в Финляндию. В эту сторону отправили генерал-лейтенанта Стоффельна с сильным корпусом драгун и казаков, которых нельзя было употребить на галерах. Он сумел так хорошо сдерживать неприятелей во все время похода, что они не могли предпринять ничего значительного.

Шведский флот, который может выходить из своих портов месяцем ранее русского, отправился в море уже в начале апреля. Шведы сделали незначительные десанты в Финляндии и на острове Алан-де, захватили несколько русских караулов и прикрытий и, наконец, сожгли часть леса, приготовленного по распоряжению генерала Кейта для постройки судов; Кейт приступил к постройке шести галер в Або, и они были окончены в июле.

Генерал Кейт, желая помешать неприятелям сделать большие успехи, послал генерал-лейтенанту Хрущеву и генерал-майору Братке приказание сесть как можно скорее с полками, которые были под их командой в Гельсингфорсе и Фридрихсгаме, на 21 галеру, оставленную там в предыдущем году; я буду говорить ниже обо всем том, что сделал генерал Кейт с полками, бывшими у него под командой, и изложу теперь, какие были самые значительные действия флота фельдмаршала Ласи до соединения его корпуса с отрядом Кейта.

Противные ветры препятствовали фельдмаршалу Ласи идти с флотом так скоро, как он того желал. Море близ берегов было еще покрыто в некоторых местах льдом, и войска очень страдали от холода.

27 мая галеры подошли к Фридрихсгаму, где был устроен большой магазин для амуниции и фуража; в гарнизоне стояли два пехотных полка под командой полковника Каркеттеля. Фельдмаршал велел отправить туда больных солдат и взял вместо них 100 гренадер из полков, остававшихся там в гарнизоне; флот был задержан тут противными ветрами до 31-го числа. Фельдмаршал был тем более недоволен этой задержкой, что по известию, полученному от генерала Кейта, последний был очень близко от неприятеля и что через несколько дней могло завязаться сражение между ним и шведской эскадрой.

2 июня эскадра фельдмаршала Ласи прибыла в Гельсингфорс; проходы между этим городом и Фридрихсгамом чрезвычайно узки; в иных местах между скалами остается пространство шириною не более как в восемь или десять туазов, так что приходится пропускать одну галеру за другой, чтобы не сесть на мель или не наскочить каждую минуту на несчастную отмель или на скалу.

В Гельсингфорсе не было ни одного укрепления, и он не был даже обнесен стеною, весь город состоял приблизительно из 300 домов, построенных довольно хорошо по местному образцу, но гавань его — лучшая в Финляндии — может весьма удобно вместить [229] до 150 судов; в нее можно войти и выйти из нее при всяком ветре. До взятия Гельсингфорса русскими там не было даже батареи для защиты проходов в гавань; они построили четыре батареи, но разрушили их при передаче города. Фельдмаршал взял из тамошнего гарнизона 200 человек и посадил их на галеры взамен больных, оставленных в городе. Там командовал полковник Бреверн, имея под начальством своим два пехотных полка. Войска получили там муки еще на 15 дней, так что армия запаслась хлебом до 15 июля.

От генерала Кейта было получено известие о том, что он имел дело со шведскими галерами и одержал победу. Это известие было тем приятнее, что в армии опасались услыхать противное. По этому случаю фельдмаршал велел отслужить молебен утром 5-го числа и после полудня двинулся со своим флотом. При выходе из гельсингфорского порта в эту кампанию в первый раз был устроен передовой отряд, состоявший из двух галер и четырех канчибасов. Ветер был самый благоприятный, и флот прошел более 16 французских лье менее чем в 6 часов; к вечеру галеры прибыли к местечку, называемому Паркала, где находится образованная природой хорошая гавань; в ней удобно могут поместиться до 100 галер.

6-го флот совершил утром переход в 12 французских лье до Барра-Сунта; недалеко от этой местности есть проход длиною в 1500 шагов, до того тесный, что во многих местах даже одной галере трудно пройти, не ударившись о скалы. После полудня суда прошли еще 10 лье до Свартовы, где фельдмаршал узнал, что шведский флот, состоявший из 18 военных судов, частью линейных кораблей и частью фрегатов, стоял близ Гангеуда, с тем чтобы не дать галерам фельдмаршала Ласи пройти далее и соединиться с судами генерала Кейта. Граф Ласи подвинулся, однако, с флотом еще на 5 лье до Тверминне, лежащего в 4 лье от Гангеуда, где ясно виднелся шведский флот, стоявший на якоре. Фельдмаршал Ласи, сопровождаемый всеми генералами, отправился осматривать неприятельский флот; они нашли, что два судна стояли именно на том пути, по которому должны были следовать галеры, если бы они стали продолжать свой путь. Море близ Гангеуда настолько глубоко, что самые большие военные суда могут подходить вплоть к берегу.

8-го был большой военный совет, на котором старались отыскать всевозможные средства, чтобы принудить неприятеля оставить занимаемую им выгодную позицию; ни одно из них не удалось, и наконец было решено подождать русский флот и тогда посмотреть, будет ли он в состоянии сражением принудить шведов, чтобы они очистили проход.

К вечеру прибыл к фельдмаршалу флотский капитан Головин и известил его, что адмирал Головин с русским флотом был всего в 10 лье от неприятеля и собирался атаковать его, лишь только [230] дозволят обстоятельства, что он найдет удобный для того случай; но подобного случая не представилось, и галеры остались на тех же местах до 18 июня. Фельдмаршалу Ласи очень наскучило это затруднительное положение; он неоднократно посылал графу Головину приказание атаковать неприятеля, но тот не повиновался. Он находил каждый день новые отговорки для избежания сражения. Из числа приведенных им причин была следующая: в морском регламенте Петра I постановлено, что русский флот никогда не должен вступать в сражение со шведским, если не может выставить трех русских кораблей против двух шведских, и так как у него было всего 17 кораблей против 12, то ему недоставало одного до предписанного числа.

Часто бывали военные советы, генералы отправлялись ежедневно на соседние острова следить за неприятелями, однако дело не шло вперед. Оба флота стояли на якоре в расстоянии двух лье друг от друга; шведский флот находился между галерами и русскими кораблями. Фельдмаршал приказывал галерам время от времени делать некоторые передвижения, но все это ни к чему не вело.

В то время покуда галеры стояли в Тверминне, армия была усилена пятью пехотными полками, которые генерал-майор Караулов привел на 14 галерах и 18 канчибасах, вновь построенных в Петербурге, так что после этого присоединения флот, находившийся под начальством фельдмаршала Ласи, состоял из 48 галер и 98 канчибасов; вновь пришедшие суда были распределены между всеми тремя эскадрами.

18-го утром по просьбе адмирала Головина фельдмаршал послал русскому флоту 14 канчибасов. Адмирал хотел взять оттуда солдат, усилить ими экипажи судов и затем, как он утверждал, атаковать неприятеля. Лишь только шведский флот увидел движение канчибасов, как снялся с якоря и поднял паруса, желая помешать канчибасам присоединиться к кораблям. Русский флот сделал то же самое, и оба флота вышли в открытое море. Надеялись, что произойдет морское сражение, но обе стороны одинаково боялись начать его; произвели несколько пушечных выстрелов, не решивших ничего, и оба флота разошлись с наступлением ночи, так что ни один из них не мог похвалиться ни малейшим преимуществом над противником. Русские суда отплыли к острову Гогланду близ Ревеля, где они простояли спокойно до заключения мира, а шведский флот отправился в Карлскрону, где он стал отдыхать после понесенных им тяжких трудов.

Между тем фельдмаршал Ласи, видя, что оба корабля, поставленные в самом проходе близ Гангеуда, оставили это место и присоединились к своему флоту, в ту же минуту воспользовался удалением неприятелей; он подал сигнал к отплытию и счастливо прошел [231] со своими галерами гангеудский мост. К вечеру сделался густой туман, совершенно скрывший его движение от неприятельских судов, которые виднелись русским лишь в отдалении.

23-го фельдмаршал прибыл со своим флотом в Суттонгу, где он нашел генерала Кейта, стоявшего со своей эскадрой в очень выгодной позиции. Кейт представил фельдмаршалу отчет о военных действиях его эскадры; привожу здесь извлечение из этого отчета.

16 мая генерал Кейт получил от генерал-лейтенанта Хрущева известие, что он сел со своими людьми на 16 галер в Гельсингфорсе и прибыл с этой эскадрой и двумя прамами на высоту Гангеуда. Вслед за этим генерал тотчас же оставил Або и соединился 17 числа с галерами к северу от Гангеуда. В тот же день он собрал военный совет, на котором присутствовали все флотские офицеры и полковые командиры; на нем было решено единогласно, что так как сила их была равна неприятельской, то следовало искать случая дать сражение сколько возможно скорее и даже не дожидаясь генерал-майора Братке, который не присоединился еще к эскадре с 5 фридрихсгамскими галерами. Был отдан приказ готовиться к сражению и идти вперед по первому сигналу. Со стороны W.N.W. донесся пушечный выстрел, возвещавший вечернюю зорю у неприятелей, которые, по-видимому, стояли в 4 лье от русских.

18 мая генерал Кейт вышел с галерами из Гангеуда при ясной погоде, но не мог далеко подвинуться, так как галерам пришлось вести прамы на буксире, и, кроме того, у этих берегов нужно быть во многих местах чрезвычайно осмотрительным по причине скал и отмелей. Один из прамов наткнулся на скалу, и пришлось употребить много времени, чтобы высвободить его; к вечеру эскадра бросила якорь в открытом море, пройдя в этот день не более одной шведской мили, или около двух французских лье. (Шведские мили составляют 10-ю часть градуса.) Вечером услышали два пушечных выстрела, и показался неприятельский бригантин, крейсировавший приблизительно на расстоянии одной мили от русских галер.

19-го эскадра двинулась утром при крепком ветре, но так как все-таки приходилось буксировать прамы, то она не могла им воспользоваться; около 8 вечера галера, шедшая впереди, подала сигнал, что она открыла неприятелей; генерал отправился на своей галере осмотреть их; он увидел, что они стояли на якоре приблизительно в одной миле; тогда он дал команду всей эскадре идти вперед, но в то время, когда он находился не более как в полумиле от шведов, они подняли паруса и прошли между двумя островами, где не было достаточно воды для прохода прам; таким образом, пришлось взять влево и обогнуть остров, чтобы достигнуть неприятеля, но ветер, повернув вдруг к N.W., так скрепчал, что нельзя было [232] более вести прамы на буксире, поэтому генерал велел бросить якорь близ церкви Гитис.

20-го противный ветер продолжал дуть до полудня, когда погода стихла; эскадра снялась с якоря, но едва успела она пройти один лье, как подул совершенно противный ветер, что заставило генерала подойти к берегу. 100 человек было отправлено на 6 шлюпках, чтобы получить положительные известия о неприятеле и отыскать лоцманов; те из лоцманов, которые до того были на судах, не знали пути дальше, а между этими скалами почти невозможно сделать шагу, не рискуя ежеминутно сесть на мель, если только на корабле нет местных жителей, знающих прибрежье.

21 мая эскадра тронулась в 3 часа ночи при тихой погоде; она прибыла к полудню в Юнгферн-Зунд, представляющий собою чрезвычайно узкий проход между двумя островами. Шлюпки присоединились здесь к флоту, не найдя, однако, лоцманов, так как все деревни были оставлены жителями. Они донесли, что при выходе из Юнгферн-Зунда они видели шведское судно, удалившееся при их приближении. К вечеру приметили неприятельский баркас, крейсировавший в одной миле от передового отряда.

22-го числа эскадра рано утром двинулась в путь в тихую погоду; она прошла до полудня три мили, но тогда поднялся противный ветер, и пришлось бросить якорь. Отрядили снова несколько шлюпок для рекогносцировок и отыскания лоцманов; одна из них привезла шведского канонира, забытого на одном из островов. Он объявил, что неприятельская эскадра состояла из 15 галер и такого же числа аспин (это мелкие суда, вооруженные 10 пушками) с одним баркасом; что она ожидала на днях подкрепления, состоящего из двух галер и одного прама, и что в Швеции вооружали еще 8 галер, которые также могли уже быть в пути. Прочие шлюпки, вернувшись вечером, донесли, что они нашли неприятельскую галеру на расстоянии одной мили от шведского флота и что она отошла при их приближении.

23-го генерал повторил приказание облегчить галеры и приготовиться к сражению; утром было отправлено 6 шлюпок и один канчибас для рекогносцировки неприятеля и промеров в проходах; эскадра двинулась в путь в полдень; едва успела она пройти с пол-лье, как увидели, что неприятельская галера и два баркаса гнались за шлюпками; передовые галеры стали грести сильнее, чтобы поддержать их; неприятели, заметив это, стали под прикрытие острова; эскадра не могла далеко пройти по причине противного ветра. Усмотрели арьергард шведской эскадры, состоявший из 3 галер и нескольких небольших судов, генерал направил на них 4 галеры и все шлюпки; завидев их, шведы тотчас же обратились в бегство, [233] выстрелив три раза из пушки, чтобы предупредить свой флот, стоявший от них в полутора лье; русские галеры заняли ту самую местность, которую оставили шведы, и известили генерала, что неприятель отступал.

24 мая получено известие, что неприятели находились в Корпо, где к ним присоединился их прам.

25-го прибыл генерал-майор Братке с пятью галерами, зимовавшими в Фридрихсгаме. Он много потерпел от противных ветров и бурь и потерял большую мачту со своей галеры. Кейт разделил свой флот на три эскадры, поручив передовую генерал-лейтенанту, а заднюю генерал-майору, и предоставил себе кордебаталию.

26-го на рассвете увидели флаг шведского адмирала и несколько мачт других галер, число которых нельзя было определить наверно, так как они стояли между островами. Генерал велел тотчас же подать сигнал к нападению на неприятеля, но едва успели сняться с якоря, как шведы отошли по направлению к Аланду. Тогда один флотский лейтенант был направлен с десятью шлюпками и одним канчибасом при подкреплении из двух галер, чтобы сделать рекогносцировку; вернувшись, он донес, что видел 17 галер, полугалеру, галиот и два шмака в полном вооружении, что адмирал был в арьергарде и шел на веслах вследствие противного ветра. Русская эскадра стала близ деревни, называемой Корпо. Острова образуют там очень хорошую гавань, где галеры находят защиту во всякую бурю.

Кейт узнал от прибрежных жителей и шпионов, что неприятели ожидали большого подкрепления, что контр-адмирал Фалькенгрен, командовавший их галерами, получил положительное приказание атаковать его, и так как к тому же противные ветры и бури, не прекращавшиеся несколько дней кряду, не дозволяли Кейту оставить занимаемую им местность, то он сделал все распоряжения для хорошей обороны. Оба прама были поставлены при входе в гавань, вправо от этого входа устроили 4-пушечную батарею, чтобы лучше защитить доступ в нее.

В этом положении он оставался до 29 мая, когда караульные передового отряда, стоявшие на вершине скалы, известили, что неприятельский флот пришел в движение. Получив это известие, генерал отправился на гору, чтобы самому наблюдать за движением неприятелей; оттуда он увидел, что шведские галеры шли на него тремя колоннами. Он велел пробить сбор и расставил галеры в боевом порядке, применяясь к местности. Около 11 часов утра неприятели выстроились в линию против русских, стоявших от них в 1500 туазах, и бросили якоря.

30 мая оба флота оставались в том же самом положении, не имея возможности предпринять что-либо вследствие дурной погоды и бывшей в тот день грозы. [234]

31-го ветер значительно стих. Тогда несколько шведских галер показались из-за островов, куда они стали в предыдущий день, чтобы укрыться от грозы. Около полудня с неприятельского прама подали сигналы ракетами и немного минут спустя с того же прама сделали несколько пушечных выстрелов, чтобы узнать, достигают ли русских ядра; они упали близ батареи на берегу (которая находилась на 100 сажен впереди русских прам), но так как они не долетели до судов, то шведский адмирал приказал шлюпкам подвести прам на буксире. В 3 часа пополудни увидели, что весь шведский флот, состоявший из 18 галер, одного прама и разных мелких судов, подвигался одной линией против входа в гавань; в 4 часа он находился от него лишь на расстоянии хорошего пушечного выстрела. Офицеры, командовавшие русскими прамами, попросили у генерала позволения открыть по нему огонь, но он положительно запретил им это, не желая, чтобы был сделан один выстрел прежде, чем неприятели подойдут на расстояние ружейного выстрела. Но когда вслед за тем он увидел, что шведский прам становился на якорь и готовился подставить борт, то велел сделать два пушечных выстрела из верхней батареи прамов: одно ядро пролетело над шведским прамом, а другое попало в его корму. После этого опыта Кейт приказал всем батареям открыть огонь против неприятеля. Он велел отвести в сторону часть галер, не имевших достаточно места для маневров, и сам стал близ береговой батареи, откуда он мог лучше следить за всеми движениями, так как батарея эта, как я уже заметил, была на 100 сажен ближе к неприятелю, нежели суда.

Шведы, выстроившиеся в линию перед входом в гавань, имели возможность действовать против русских всеми орудиями своего флота, между тем как последние могли противопоставить им лишь два прама и три галеры, которым был открыт вид на неприятеля. Однако после двухчасовой перестрелки, весьма сильной с той и с другой стороны, галера шведского адмирала была вынуждена выйти из линии и скрыться за островом, бывшим от нее вправо. Несколько времени спустя неприятельский прам последовал ее примеру и ушел за остров, бывший по левую сторону от него; центр их продержался еще некоторое время, но, вынужденный принимать все выстрелы, направляемые прежде и на прам, в свою очередь удалился; в 7 часов вечера пальба совершенно прекратилась.

Кейт не преминул бы преследовать неприятеля, но так как ветер дул в самый вход в гавань, то не было возможности выйти из нее, и поэтому послали только несколько вооруженных шлюпок и один канчибас, чтобы преследовать мелкие суда, сновавшие еще там и сям. У русских в это сражение были убиты: 1 офицер и 6 нижних чинов армии и флота, сверх того 8 человек ранено. [235]

1 июня, на рассвете, было донесено, что неприятели ночью отошли совершенно и уже потерялись из виду. Тогда отрядили две шлюпки, чтобы разузнать о них; они донесли, что видели их на якоре близ острова Рокшера, в 5 милях от места сражения. Весь день был употреблен на починку прамов, пробитых несколькими ядрами близ ватерлинии; нужно было также перетимберовать две галеры, которые были сильно повреждены; в одной в особенности открылась значительная течь вследствие большой щели, образовавшейся от сотрясений при производившейся с нее пушечной пальбы.

Або, где министры собрались на конгресс, отстоял всего на 7 или 8 миль от деревни Корпо, так что там слышен был каждый пушечный выстрел, производимый сражающимися; это возбудило большие опасения в министрах обеих сторон, так как каждый находился между страхом и надеждой относительно исхода этого дела. Кейт захотел оставить их еще 24 часа в этом стеснительном положении; шведы не могли себе представить, чтобы русский генерал мог так медлить отправлением известия о поражении шведов, и начали уже торжествовать, когда прибыл адъютант Кейта с подробным донесением о сражении.

2 июня генерал собрал военный совет, на котором было решено преследовать неприятеля, лишь только будут починены поврежденные галеры, и атаковать его при первой возможности. В воде нашли якорь и 50 саженей каната, отрубленного неприятелем в день сражения.

4-го, когда все было приведено в порядок, Кейт двинулся со своими галерами; пройдя три мили, он услыхал пушечный выстрел с неприятельского флота, который считали в двух милях оттуда; два часа спустя раздались два выстрела очень близко, и почти в то же время увидели шведский флот, стоявший на якоре за островом в одном лье от русских. Генерал дал тотчас же сигнал к сражению. Все три эскадры стали в боевой порядок, но пока они строились, неприятели подняли паруса и отошли. Русский флот гнался за ними на всех парусах, но пройдя около мили, подошел к узкой местности, где воды было не более как на 11 футов, так что прамы, будучи не в состоянии пройти там, были принуждены стать на якорь, и галеры построились в очень удобной гавани, образованной островами; место это называется Соттунга. Отступление шведов удивило русских тем более, что они знали, что на другой день после сражения шведы получили в подкрепление фрегат и несколько галер, так что флот их не только равнялся русскому флоту, но еще превосходил его. Несколько времени спустя узнали, что на шведов навели страх маленькие лодки русских маркитантов, которые, пользуясь попутным ветром, подняли паруса и следовали за русским флотом. Неприятели, видя, что все море покрыто парусами, вообразили, что [236] фельдмаршал Ласи прибыл уже со своим флотом и что они поэтому были слишком слабы, чтобы отважиться на новое сражение. Кейт, осмотрев местность с того пункта, где он остановился со своими галерами, нашел позицию эту весьма выгодной; это побудило его укрепиться тут и ожидать, чтобы фельдмаршал Ласи к нему присоединился. Он велел построить семь батарей в 4 или 5 пушек каждую для защиты различных входов в гавань.

8-го, так как ветер стих и благоприятствовал следованию прам, то велели их буксировать шлюпками; они прошли благополучно при малой глубине и были поставлены при выходе из гавани, обращенном к неприятелю. В этом положении Кейт оставался до прибытия фельдмаршала Ласи. Чтобы внушить неприятелям страх и заставить их думать, что он получил подкрепление, Кейт приказал выставить на галиоте, доставившем из Або съестные припасы для войска, вымпела, подобные тем, которые бывают на военных кораблях и фрегатах. Он велел также загородить выход из гавани слева цепью из трех канатов, для того чтобы неприятели не могли войти с этой стороны; наконец, он сделал наилучшие распоряжения, чтобы хорошо принять шведов в случае, если бы у них явилась охота вернуться атаковать его.

Шведы, стоявшие от него всего на расстоянии трех четвертей мили, построили, со своей стороны, несколько батарей на тех островах, за которыми они стояли; они делали время от времени движения, как будто собираясь атаковать, однако не предприняли ровно ничего. Чтобы отнять у русских все средства получить о них известие, они приказали жителям островов удалиться в Швецию; часть повиновалась, но большинство, в особенности жители Аланда, покинули свои дома и удалились в леса.

Фельдмаршал Ласи прибыл 26 июня со своим флотом в Соттунгу, как я уже сказал выше. В четыре часа пополудни передовой отряд известил, что неприятельский флот снялся с якоря и отступил. Вслед за этим фельдмаршал приказал генералу Кейту двинуться со своей эскадрой и занять место, только что оставленное неприятелем. 24-го фельдмаршал последовал за ним со своим флотом.

25-го он отправился с генералами армии осмотреть острова, лежавшие впереди; они нашли шведского солдата, забытого на маленьком островке. Он показал им с возвышенности неприятельский флот, находившийся в двух милях от того места; некоторые суда стояли на якоре, другие уже подняли паруса. С этого дня русские не видели более неприятельских судов, так как шведские галеры возвратились прямо в Стокгольм, куда они прибыли весьма кстати для усмирения возмутившихся далекарлийцев, о чем я буду говорить впоследствии. Русские галеры дошли в тот день до Дегерби, одного из островов близ Аланда. [237]

26 июня был военный совет, на котором было единогласно решено дойти до Руденгама (последнего острова финляндских шхер) и пройти при первом попутном ветре к шведским берегам, чтобы высадить там десанты.

Генерал-майор Братке был отправлен с 6 батальонами на 12 галерах и нескольких канчибасах, чтобы конвоировать суда, нагруженные съестными припасами, которые посылались в Эстер-Ботнию для войск, находившихся там под командой генерал-поручика Стоффельна; так как съестных припасов было там чрезвычайно мало, то шведские войска были принуждены отступить за неимением продовольствия, а русские с трудом держались в этом крае.

27-го и 28-го была очень бурная погода, не дозволившая флоту оставить то место, которое он занимал. Послали канчибасы и шлюпки для разведывании, и возвратясь, они донесли, что нигде не встречали неприятельского флота, удалившегося к берегам Швеции.

29-го фельдмаршал уже подал сигнал к отплытию, когда он получил письма от русских министров на Абосском конгрессе, извещавшие его, что предварительные условия мира были подписаны накануне и что заключено перемирие, поэтому они приглашали фельдмаршала не предпринимать более ничего. Вслед за тем галеры возвратились на оставленные ими места и пробыли там до конца августа; тогда они отплыли в Россию.

Пора сказать, в каком положении находилась Швеция. Сейм продолжался там уже год и занимался, главным образом, избранием принца — наследника престола; несколько лиц предъявили свои права, именно: датский наследный принц, принц Голштейнский, епископ Любский, принц Фридрих Гессен-Кассельский и герцог Цвейбрюкенский; каждый из этих принцев имел свою партию, но главнейшими были принц Голштейнский, поддерживаемый Россией, и датский наследный принц, который мог оказать Швеции сильную помощь в войне с русскими; поэтому партия его была самая многочисленная, и было даже решено, что если мир не будет заключен до 4 июля, то его провозгласят в этот день наследным принцем Швеции. Это много способствовало заключению предварительных условий мира на Абосском конгрессе, но так как там было потеряно много времени на прения, то до подписания статей осталось не более 6 дней. Линген, подполковник шведской службы, был послан с этим известием в Стокгольм. Так как он не должен был терять времени ни минуты, чтобы прибыть туда вовремя, то он отправился по кратчайшему пути, который идет через остров Аланд, но когда он сошел тут на берег, то увидел, что все жители покинули свои дома и ушли в лес; он был вынужден пройти несколько лье вдоль берега. Наконец он встретил старика, у которого была старая лодка, треснувшая во многих местах; не имея времени для отыскания [238] другого судна, пришлось решиться воспользоваться ею, рискуя потонуть. Он, его слуга и старик сели в лодку; двое были принуждены грести, а третий только и делал, что выкачивал шляпой воду, лившуюся в щели. Линген употребил даже несколько рубах, бывших в его чемодане, чтобы заткнуть ими щели; наконец, они были счастливы, что пристали к Швеции. Линген прибыл в Стокгольм в тот самый день, когда должны были приступить к избранию датского принца. Лодка, в которой он совершил переезд с Аланда до шведских берегов, сохраняется в Стокгольме и показывается как большая редкость. Без сомнения, можно считать за чудо, что Линген проехал так счастливо 12 шведских миль по морю в такой лодке, в которой немногие решились бы переправиться через самую незначительную речку.

Приезд Лингена в Стокгольм дал другой оборот делам в Швеции. Русские, бывшие смертельными врагами шведов, стали их друзьями, союзниками и защитниками, а датский король, сына которого они хотели избрать в преемники шведского престола после кончины их короля, сделался величайшим их врагом. Русский галерный флот, начавший кампанию с тем, чтобы разорить берега Швеции, был вынужден остаться некоторое время на границах, чтобы усмирить внутренние смуты и чтобы иметь возможность подать помощь шведам в том случае, если бы на них напала Дания.

Датский король, узнав, что значительная партия противилась избранию его сына, сумел склонить несколько областей в свою пользу. Первой высказалась Далекарлия; крестьяне в числе нескольких тысяч человек под начальством некоего Шединга, служившего прежде солдатом в Пруссии, и Врангеля (майора Далекарлийского полка), пошли прямо на Стокгольм, где они хотели предписывать законы. Перед городом расположили гвардейский полк, рассчитывая воспользоваться им для усмирения бунтовщиков, но солдаты отказались действовать против своих соотечественников и дозволили даже далекарлийцам взять их пушки, не оказав ни малейшего сопротивления. Король и несколько сенаторов вышли им навстречу, чтобы постараться успокоить их, но они не хотели и слышать о примирении. Наконец, им обещали удовлетворить все их требования и их впустили в город, где они рассеялись по разным кварталам, что было причиною их несчастья. Несколько дней спустя в городе произошло большое смятение: сенатор граф Адлерфельд, хотевший обратиться к далекарлийцам с речью и успокоить их, был убит. Гвардейцам снова приказали идти против бунтовщиков, но солдаты не повиновались. По счастливой случайности галеры вошли в тот самый день в стокгольмскую гавань; сначала высадили на берег несколько войск, которые, не зная о случившемся, нисколько не затруднились рассеять возмутившихся крестьян. Предводители [239] их были арестованы, Шедингу отрубили голову, а Врангеля лишили чинов и дворянства и, сверх того, осудили на вечное заключение; прочие разошлись по домам.

Если бы это дело не было окончено так скоро, то возмущение сделалось бы вскоре общим; провинции Упландская, Седерманландская, Смоландская и Сканийская были наготове также возмутиться, но так как первое восстание удалось так плохо, то остальные остереглись от обнаружения своих замыслов. Однако половина Швеции оставалась долго в интересах датского короля; это дошло до того, что когда генерал Кейт прибыл в Стокгольм, как я скажу далее, то одного из адъютантов его, посланного куда-то курьером, приняли за датского офицера, потому что на нем был красный мундир, и почтовые смотрители советовали ему остерегаться противной партии.

Сущность статей мирного договора, заключенного в Або между Россией и Швецией, заключалась в том, что последняя уступит России на вечные времена Кюменегордскую область и Нислотский округ в Саволакской области в Финляндии, что река Кюмень будет границей, которую определят комиссары, назначенные обоими дворами. Над этим работали несколько лет, но дело о разграничении никогда не было окончено.

Принц Голштейнский, епископ Любский, был избран наследником шведского королевства лично и с его потомством. Это избрание поддерживал русский двор, поэтому он считал себя вправе вмешиваться более чем когда-либо в дела Швеции и даже предписывать этому королевству законы, но шведы скоро отделались от этого, и несогласия возобновились еще до истечения года.

Вслед за тем как армии был объявлен мир, фельдмаршал получил от двора приказание отослать обратно войска, находившиеся в Финляндии; генерал Кейт был послан в Або, чтобы определить их путь. Генерал-поручик Стоффельн, дошедший со своим войском до Улы, получил приказание возвратиться, и мало-помалу войска направились в Россию, но прежде нежели оставить Финляндию, они извлекли из этой страны все, что только могли, так как намерение двора было разорить эту провинцию и довести ее, несмотря на заключенный мир, до такого плохого состояния, чтобы она долго не могла оправиться; генералам было даже неоднократно приказано непременно исполнить это. Императрица, подавая, однако, вид, будто она желает восстановить полное согласие со своими соседями, велела раздать из магазинов, устроенных в Финляндии, несколько тысяч четвертей хлеба крестьянам, чтобы они имели возможность засеять свои поля.

По усмирении дела далекарлийцев полагали, что спокойствие в Швеции восстановлено, и фельдмаршал Ласи также получил от двора [240] приказание возвратиться с галерами в Петербург. К концу августа он оставил остров Дегерби, где армия его провела два месяца.

14 сентября флотилия галер прибыла к местечку, называемому Березовый остров, в 90 верстах, или 23 французских лье от Петербурга. Граф Ласи послал оттуда своего адъютанта ко двору за приказаниями, а также чтобы узнать, когда и каким образом он должен был вступить со своим флотом в столицу.

17-го флот вынес весьма сильную бурю, посадившую на мель шесть галер, которые совершенно были разрушены, две другие были совершенно повреждены, но никто не погиб, так как все солдаты были уже на берегу.

20-го фельдмаршал получил приказание отправить генерала Кейта с 30 галерами в Гельсингфорс, где он должен был дожидаться новых инструкций. Кейт двинулся 21-го, имея на своей эскадре один гренадерский полк, состоявший из десяти рот, взятых от разных полков, 9 пехотных полков, или 18 батальонов, что составляло вообще 11 000 человек. Генералы, командовавшие под его начальством, были: генерал-поручик Салтыков, генерал-майоры Лопухин и Стуарт.

Императрица послала фельдмаршалу Ласи свою собственную яхту, чтобы доставить его ко двору. Он сдал команду генералу Левашеву и отправился в Петербург, куда несколько дней спустя прибыли и галеры. Двор устроил большие празднества по случаю заключенного мира; празднование продолжалось несколько дней кряду, и войска по сдаче галер в адмиралтейство были размещены на зимние квартиры.

Возвращаюсь к экспедиции генерала Кейта и к причинам этого распоряжения. Восстание далекарлийцев было, правда, усмирено, но еще не совсем окончено. Датский король двинул несколько отрядов войск к границам Швеции, и так как он имел приверженцев во многих провинциях, то весьма опасались нападения с его стороны. Это побудило короля и шведский сенат просить у петербургского двора о скорой помощи как для борьбы с датчанами, так и для окончательного усмирения внутренних смут. Генерал Дюринг был с этою целью послан в Петербург.

Российский двор с удовольствием воспользовался этим случаем доказать еще раз свое могущество; к тому же интересы его требовали поддержать избрание, сделанное в пользу принца Голштейн-ского Поэтому двор повелел генералу Кейту отправиться туда. Сущность данных ему инструкций заключалась в том, что он должен был отправиться с 11 000 человек, состоявшими под его командой, как можно скорее в Швецию, состоять там исключительно в распоряжении короля и представлять рапорты по своему корпусу прямо ее императорскому величеству, и так как Россия не имела там министра, то ему было поручено исполнять в то же время и [241] эту должность. Он много пострадал со своим войском от холода и бури, которые ему пришлось вынести до прибытия на берега Швеции, и русские галеры, не бывавшие никогда в кампании позже начала сентября, были принуждены оставаться на море до конца ноября.

Никто, кроме Кейта, не справился бы с подобной экспедицией; ему приходилось бороться не только с противными ветрами, бурями и холодом, но даже с флотскими офицерами, которые часто являлись к нему с представлениями, что нет возможности плавать в такую позднюю пору. Кейт, служивший долго в Испании и совершавший походы на галерах этой страны, знал лучше всякого флотского офицера его эскадры, что возможно сделать (если только захотеть) с этой частью флота, но мнение его никем не поддерживалось. Он принимал возражения других, поручал представлять их письменно и, положив в карман не читанными, приказывал подать сигнал к отплытию; таким-то образом он прибыл 4 ноября на берега Швеции, в Фармунд. Он оставил свои галеры в этой гавани и отправился в Стокгольм, где получил распределение для зимних квартир, на которые должен был разместить русских генерал-лейтенант граф Салтыков; квартиры эти были распределены вдоль берегов в Седерманландии и Остерготии, полки не имели лошадей для перевозки обозов, а страну хотели избавить от труда поставлять подводы, следовательно, войска должны были совершить и этот переезд на галерах. Но время года было чрез меру суровое, поэтому суда вовсе не подвигались, полки были, однако, вынуждены оставаться на них до начала декабря, когда они сошли на берег в Стаке, небольшой гавани в четырех милях от Стокгольма; местные обыватели доставили подводы, и войска вступили на указанные им квартиры. Галеры были оставлены в Стаке, и два полка размещены по квартирам в окрестности, чтобы охранять их.

Русские войска оставались в Швеции до июня 1744 г.; когда дела между Данией и Швецией были окончены к этому времени миролюбиво, то Кейт получил приказание возвратиться в Россию. Обратное плавание его было счастливее, и он прибыл 13 августа со своим флотом в Ревель.

Я говорил только что об экспедиции Кейта и о делах Швеции, пора возвратиться к России.

В то время когда армия была в походе, в Петербурге открыли заговор против особы императрицы. В нем принимал участие маркиз Ботта, бывший министр венгерской королевы. Главные лица, составлявшие заговор, были: Лопухин, обер-кригс-комиссар флота, жена его, которая была в связи с графом Левенвольде и с огорчением видела, что любовник ее томился в заточении, Бестужева, невестка канцлера и родная сестра графа Головкина — она не могла [242] спокойно перенести несчастье брата; подполковник Лопухин, сын обер-кригс-комиссара, камергер по имени Лилиенфельд и жена его с некоторыми другими, менее знатными лицами. Эти люди говорили в своих собраниях все, что только можно себе представить дурного об императрице, они желали найти кого-нибудь, кто бы предпринял новый переворот и сделали к этому несколько попыток; говорили даже, что они подкупили лакея ее величества, который должен был убить ее, но так как я говорю это только по слухам, то и не могу выдавать всего за правду. Маркиз Ботта, вызванный из России и посланный к берлинскому двору, был с ними в переписке. Он начал, как уверяют, эту интригу по повелению своего двора до отъезда своего из Петербурга и подал заговорщикам надежду, что не только венгерская королева, но и король прусский поддержат это дело; он открыто упоминал о короле во всех своих письмах и уверял, будто его прусское величество очень желал, чтобы императрица была свергнута с престола и его зять и племянник возвращены из ссылки; однако король ничего не знал об этом деле.

Неосторожность подполковника Лопухина была причиною того, что все дело было открыто. Он пил за здоровье молодого императора в компании некоторых других офицеров и отзывался очень дурно о поведении императрицы. Нашлись люди, которые, желая сделать карьеру, передали все слышанное. Майор по имени Фалькенберг и кирасирский корнет Бергер первыми известили графа Лестока; им сказали, чтобы они сблизились еще более с подполковником Лопухиным и выведали от него всю его тайну; это удалось им, все участники заговора были арестованы, их судили: Лопухина, жену его, сына и Бестужеву наказали кнутом, отрезали им язык и всех сослали в Сибирь.

Дело это едва не поссорило венский и петербургский дворы, но венгерская королева отреклась от всего, что министр ее говорил и делал по этому предмету, и подкупила Бестужева, который так сумел действовать в ее интересах, что оба двора сблизились более чем когда-либо. Чтобы дать какое-нибудь удовлетворение императрице, маркиза Ботта отозвали из Берлина и заключили на несколько месяцев в крепость.

Вслед за провозглашением мира со Швецией думали ввести все войска в пределы империи и распределить их по губерниям, но дела, возникшие между Швецией и Данией, помешали выполнению этого проекта. Большая часть пехоты была размещена по квартирам в окрестностях Петербурга и в Лифляндии; всем полкам приказали быть наготове двинуться следующей весной, и с этих-то пор Россия содержит в Финляндии, Ингерманландии, Лифляндии и Курляндии армию более чем в 120000 человек, включая сюда и гарнизоны различных городов.

(пер. М. И. Семевского)
Текст воспроизведен по изданию: Перевороты и войны. М. Фонд Сергея Дубова. 1997

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.