Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ХРИСТОФОР МАНШТЕЙН

ЗАПИСКИ О РОССИИ ГЕНЕРАЛА МАНШТЕЙНА

Глава IX

Калмыцкая экспедиция. — Приготовления к походу 1737 г. — Поход фельдмаршала Миниха. — Переправа через Буг. — Атака и взятие Очакова. — Размышления по поводу взятия Очакова. — Меры, принятые в Очакове. — Русская армия выступает из Очакова. — Переправа через Буг. — Татары захватывают фуражиров. — Генерал Румянцев отряжен в Украину. — Генерал Штофельн отряжен в Очаков. — Армия возвращается в Украину. — Размышления об очаковском походе. — Поход в Крым в 1737 г. под начальством фельдмаршала Ласи. — Вступление в Крым. — Битва под Карасубазаром. — Странная экспедиция калмыков. — Граф Ласи выступает из Крыма.

1737 г.

Я довольно сказал о крымских татарах, теперь перейду к новой экспедиции, предпринятой калмыками и донскими казаками под [94] начальством знаменитого Дондук-Омбо против кубанских татар. Эти самые татары были разбиты в мае, и несколько орд покорились России, но большая часть осталась верна Порте. Русский двор, желая обеспечить себя с этой стороны, отдал калмыцкому князю приказ: взяв своих людей да донских казаков под начальством их полковников Краснощеки и Ефремова, идти на Кубань и так наказать татар, чтобы они долго не могли оправиться. 30 ноября эти войска в числе 25000 человек выступили в поход; по прибытии к речке Егорлик выслан был на разведку небольшой отряд. Ему посчастливилось наткнуться на неприятельскую партию, разбить ее и увести пленного. Этот человек объяснил, что одна из сильнейших орд, орда Фетис-кули, которая могла выставить в поле до 20000 конных воинов, вышла из гор за недостатком продовольствия и вывела скот свой и лошадей на пастбище по сию сторону реки Кубани, а для защиты от нападений калмыков и казаков орда расставила по ущельям, через которые надобно пройти к ней, несколько крепких караулов. Дондук-Омбо тотчас же отрядил Краснощеку и Ефремова с казаками для рекогносцировки татарских караулов, а сам следовал за ними с остальным войском. В течение дня были высмотрены все места, в которых засел неприятель, а когда наступила ночь, казаки напали на один из сильнейших караулов в 1000 человек и разбили его после упорного сопротивления. Так как все лошади у этих татар были отбиты, то ни один не мог уйти, все были заколоты, кроме начальника, которого увели в стан, с тем чтобы расспросить его. Узнав от пленного все нужное и разделив свое войско на отряды, Дондук-Омбо пошел на неприятеля и напал на него с нескольких сторон зараз, разбил его и затем прошел весь край вдоль реки Кубани до Азовского моря, совершенно разорив орду. Все жилые места на реке разграблены; Дондук-Омбо проник даже в город Капиль, обнесенный стенами, обыкновенное местопребывание начальника этих татар, султана Бахти-Герея, и взял его приступом, после чего разрушил. Эта экспедиция продолжалась с 1 до 14 декабря, и захваченная калмыками и казаками добыча оказалась весьма значительной. 10000 с лишним женщин и детей взято в неволю. Количество скота было чрезвычайное: на долю калмыков досталось до 20000 лошадей сверх рогатого скота и овец. Дондук-Омбо утверждал, что он не одерживал такой полной победы. Неприятелю она стоила по крайней мере 30 000 душ, включая сюда попавших в неволю: 15000 убито на месте, прочие утонули в реке Кубани, бросившись в нее вплавь, но берега обледенели и вообще были высоки. Дондук-Омбо, не довольствуясь этой победой, отправил добычу домой, а сам расположился с войсками вдоль Кубани. Спустя немного времени он узнал, что приближаются татары в числе 3000 человек. Навстречу [95] им он послал отряд, который и ударил на них. Они упорно отбивались, но наконец их смяли и обратили в бегство.

В крымском походе фельдмаршал Миних узнал на опыте, сколько затруднений представляют походы в обширных степях. Поэтому как скоро войска были размещены по квартирам, он занялся приготовлениями к следующему походу. Он съездил зимою в Петербург, где так хорошо устроил все дела, что во время похода 1737 г. армия не испытала недостатка ни в чем. Полки были пополнены 40000 рекрутов, набранных со всей империи. На новой брянской верфи закипели работы по постройке плоскодонных судов, удобных для плавания по Днепру и для употребления в Черном море; их назвали двойными шлюпками; они могли вмещать 4 трехфунтовые пушки и 8 однофунтовых да 100 человек экипажа. Необходимо было сделать их очень плоскими по причине днепровских порогов, через которые очень трудно пробраться на обыкновенных судах. Русские извлекли весьма мало выгоды из этого нового флота. Он пригодился только в одном случае: по взятии Очакова на нем подвозили припасы для русского там гарнизона. Но ни один офицер не соглашался употребить эти суда в Черном море. Через этот флот Россия лишилась почти всех своих старых матросов и многих хороших флотских офицеров из иностранцев.

Поход 1737 г., во время которого русская армия взяла Очаков, был самый убийственный во всю войну относительно понесенных русскими потерь. Фельдмаршал возвратился из Петербурга в конце февраля, а по прибытии в свою главную квартиру в Киев он докончил приготовления к походу. В половине марта по полкам отдан приказ — быть в готовности выступить в поход через 24 часа после получения о том известия. В начале апреля вся армия вышла из своих квартир. Пехоту посадили на большие суда и спустили по Днепру до Переволочной, где ее разместили на постой в селах и деревнях, так как трава еще не показывалась. (Тут, близ Переволочной, переправлялся через Днепр шведский король Карл XII после несчастной для него Полтавской битвы). В конце апреля армия выступила в поход. Переправа ее через Днепр происходила в трех местах: дивизия генерал-аншефа Румянцева — у Кременчуга, дивизия генерал-поручика Леонтьева — у Орлика, а третья дивизия, принца Гессен-Гомбургского, — у Переволочной; последняя переправа происходила по плавучему мосту в 503 туаза длины, для устройства которого потребовалось 128 судов.

6 мая вся армия была переправлена; в тот же день в лагерь прибыли 3 гвардейских пехотных батальона и 300 человек конной гвардии. К армии примкнул также принц Антон-Ульрих Брауншвейгский, чтобы участвовать в кампании волонтером. 12 мая армия выступила [96] далее, а 3 июня все дивизии соединились в одном лагере на реке Омельник. Армия состояла из 63 батальонов пехоты, 2 эскадронов конной гвардии, одного эскадрона кирасирского графа Миниха полка, из 29 полков или 145 эскадронов драгун. Артиллерийский и инженерный корпус состоял из 3000 человек; легкая кавалерия: 1500 гусар и до 13000 казаков всякого рода, так что во всей армии считалось от 60 до 70 тысяч человек. В артиллерийском обозе было: 62 тяжелые орудия 18-и 24-фунтового калибра, 11 мортир, 16 гаубиц, 175 полевых орудий 3- и 12-фунтового калибра и 392 небольшие мортиры для 6-фунтовых гранат.

Генералы, находившиеся под начальством фельдмаршала Миниха, были: принц Гессен-Гомбургский, генерал фельдцейхмейстер; генерал-аншеф Румянцев; генерал-поручики Леонтьев, Кейт, Карл Бирон и Левендаль; генерал-майоры Тараканов, Магнус Бирон, князь Василий Репнин, Штофельн, Бахметев, Аракчеев и Густав Бирон, командовавший тремя гвардейскими батальонами. Эта армия шла несколькими колоннами до реки Буг, держась, сколько было возможно, течения Днепра.

25 июня армия пришла к Бугу; 26-го начали строить три моста: из них один понтонный, а прочие два с помощью бочек. Армия употребила на переправу три дня и исполнила ее без малейшей помехи со стороны неприятеля. Последний еще не собрался вполне у Бендер, пункта соединения всех частей его войска, да и не мог ожидать такого быстрого появления русской армии.

Прежде нежели армия отошла от Буга, к ней присоединились волонтерами несколько иностранных офицеров; подошел также обоз из 28000 телег с припасами и приведены 2000 верблюдов. Последних роздали по всем полкам, так что на каждую роту приходилось по два верблюда. На них навьючили палатки.

2 июля армия удалилась с Буга и, пройдя 1 лье, пришла к речке Сухая Чертала. В этот поход армия в первый раз шла в каре. Так как она была многочисленнее прошлогодней и обоз ее был гораздо больше, то ее разделили на три каре, шедших таким образом, чтобы они могли помогать друг другу.

3-го числа армия прошла 17 верст, или 4 лье, до реки Мертвые Воды. Пришлось проходить ущелья, так что одна часть обоза и припасов с арьергардом могли прибыть в лагерь только 4-го числа; а что всего было обременительнее в этом переходе, так это совершенный недостаток в воде на всем пространстве от Черталы до Мертвых Вод; целые сутки скот не был напоен, только люди были снабжены водою, так как им приказано было налить свои фляжки и бочки. До сих пор армия не сходила с дороги в Бендеры с целью ввести в заблуждение неприятеля и заставить его отвлечь часть войска от [97] Очакова. Между тем фельдмаршал узнал, что турки, не вдаваясь в обман, высылали в подкрепление тамошнего гарнизона значительную часть своего лучшего войска. Это побудило его поспешить походом туда, пока неприятель не успел там еще более укрепиться или, пожалуй, привести всю свою армию. Для облегчения похода тяжелый обоз, подвижной магазин с припасами и часть тяжелой артиллерии оставлены позади под начальством генерал-поручика Леонтьева и генерал-майора Тараканова, которым ведено следовать за армией небольшими переходами.

6-го числа армия прошла с лишком 5 лье и расположилась лагерем на Буге. Высланные к стороне Бендер и Очакова команды донесли, что они видели несколько передовых караулов по очаковской дороге, которые, однако, скрылись, завидев русских, и не выжидали, чтобы их настигли.

7-го числа армия шла берегом реки вниз по течению ее, но встретив холмистую местность, могла пройти не более 3 лье. 8-го числа армия прошла не больше того по причине холмов и переправы через речку Ятицкую. Вдали показался неприятельский авангард, который, однако, не смел ничего предпринять и удалялся, как скоро легкие войска подходили для атаки.

9-го числа армия рано утром выступила в поход и только в позднюю ночь пришла к реке Янчикзай, прошедши около 7 лье. Местность была довольно ровная, но зато ни капли воды от одного лагеря до другого. Партия донских казаков напала на передовой неприятельский пост и взяла в плен трех конных азиатцев рехлеис. Они объяснили, что их послали из Очакова высмотреть направление русской армии, что гарнизон крепости состоит из 15000 человек, но поджидают еще сегодня или завтра подкрепления с суши и с моря; что для приведения в исправность укреплений Очакова работали целый год, что крепость снабжена сотней пушек и мортир; что в гавани стоят 18 галер и несколько транспортных судов. Далее, что начато было исправление и кинбурнских укреплений, разрушенных в прошлом году генералом Леонтьевым, но когда пришло известие, что русская армия выступила в поход, то землекопов вызвали оттуда. Пленные прибавили, что стоявшие под Очаковом буджакские татары бежали, несмотря на увещание их султана. Они оставили его и возвратились восвояси. Неприятель сжег всю траву, начиная от реки Янчикзай до Очакова и на 4 лье кругом, чтобы лишить русских фуража.

10-го числа армия выступила в поход на рассвете. Находясь уже в 3 лье от Очакова, она завидела неприятельские передовые посты. Казаки схватились с ними, те мужественно отбивались, и стычка вышла горячая. Казаки принуждены были отступить. К ним на [98] помощь прискакал гусарский полковник Стоянов со своим полком, но так как неприятели непрестанно получали подкрепления из города и готовы были окружить легкое войско, то отрядили драгунский полк и два пехотных полка с несколькими орудиями, после чего неприятель был принужден отступить. Взято несколько людей в плен, между прочим 4 офицера, которые объяснили, что они только накануне прибыли в Очаков с 7000 отборного войска, состоящего из босняков и арнаутов, так что в гарнизоне считалось до 20000 человек. Из них 5 000 лучшей конницы вышли против русских легких войск. Продолжавшаяся около четырех часов стычка стоила русским 10 гусар и 15 казаков; неприятель же потерял более 100 человек убитыми, ранеными и пленными.

Армия подошла к Очакову на пушечный выстрел, где кое-как расположилась лагерем уже при наступлении ночи. Она увидела горевшее предместье, зажженное по приказанию коменданта.

11-го числа, утром, армия перенесла свой лагерь на местность между лиманом (так называют устье Днепра) и Черным морем. Фельдмаршал держал большой военный совет, и было решено атаковать город со всевозможною силой до прибытия новых ожидаемых там подкреплений или даже всей турецкой армии, собиравшейся при Бендерах для той же цели. Совет еще не кончился, как в десять часов утра неприятель вышел из крепости в числе 15000 человек. Разделясь на два отряда, они подошли в одно время справа и слева армии; а как главная их сила находилась справа, где стояли донские казаки, то с целью удержать неприятелей против них был отряжен барон Левендаль с пикетами армии и несколькими полевыми орудиями. Огонь был сильный и продолжался около двух часов; но как неприятель лишился большого числа людей, то он принужден был отступить. С обеих сторон убито до 200 человек. Русские не потеряли ни одного офицера.

Когда фельдмаршал Миних собирался в поход, он в то же время отдал князю Трубецкому приказание спуститься с флотом, выстроенным в Брянске, по Днепру, нагрузив суда частью тяжелой артиллерии, боевыми снарядами в большом количестве, провизией и всяким материалом, необходимым при производстве осады. Всего этого армия не могла бы взять с собою, будучи и так обременена огромным обозом. Но по недостатку ли соображения или доброй воли со стороны начальника флот не подошел к устью Днепра в назначенный срок. Князь Трубецкой оправдывался тем, что флот часто был задерживаем противными ветрами и бурями; что на днепровских порогах вода была так мелка, что перевалить через них суда потребовало гораздо больше времени, нежели ожидали. Оттого, пришедши к Очакову, вместо того чтобы найти там флот, фельдмаршал [99] удостоверился, что во всем нужном для ведения осады был недостаток: не было лесу ни для дров, ни для фашин; не было подножного корма на 8 лье кругом, так как неприятель все выжег, как я уже выше заметил. Лошадей граф решился приказать отвести в тяжелый обоз; всего более затруднял недостаток в лесе и в необходимых для осады материалах, которые должен был привезти флот. Но фельдмаршал полагал, что суда не замедлят подойти, и в этой надежде осада началась.

Удивительно, как мог Миних, при своем уме и дальновидности, вторично поручить такую важную экспедицию князю Трубецкому, который в прошлом году так худо выполнил данное ему поручение, и от лени, чтобы не сказать хуже, был причиною, что от недостатка в продовольствии погибла немалая доля армии. Другому на месте князя Трубецкого пришлось бы дорого поплатиться за такие ошибки, но Миних, который был к нему расположен, выручил его и даже оказывал ему большие услуги. В благодарность за эти благодеяния этот же князь Трубецкой причинил ему много горя.

11-го числа, вечером, откомандированы 5000 землекопов под охраной 5000 солдат для возведения в ночное время пяти редутов и насыпей между лиманом и Черным морем, чтобы они могли впоследствии служить контрвалационными линиями и прикрывать тыл траншеи. Ночь была месячная, к тому же короткая, а земля тверда как камень, так что, несмотря на все усилия войска, не было возможности отстроить хотя один редут до рассвета. Фельдмаршал желал, чтобы хотя средний редут был окончен, и для этого велел поставить сюда 2000 землекопов; когда же солнце взошло, то земли было раскопано не более как на два фута в глубину. В то же время турки открыли сильный огонь с вала на войска, находившиеся ближе, чем на пушечный выстрел, что заставило фельдмаршала отозвать их обратно в лагерь. Бригадиру Ливену и полковнику Еропкину поручено было наблюдение за двумя редутами на крайнем конце правого крыла близ Черного моря. Они нашли их готовыми с бруствером и рвом; приказав их исправить и окружить рогатками, они разместили тут свою команду. Это были городские сады, которые отделялись друг от друга достаточно глубокими рвами и земляными насыпями. Оба сада или редута, занятые Ливеном и Еропкиным, находились на расстоянии полвыстрела пушечного от города, из чего можно было заключить, что неприятель сделает вылазку с этой стороны. На рассвете подошел сюда генерал Румянцев во главе пикетов правого крыла с несколькими полевыми орудиями; в то же время пикетам остальной армии, гренадерским ротам и казакам дано приказание выстроиться впереди своего лагеря.

12-го числа, в шесть часов утра, передовые посты завязали между собою дело с большою храбростью с обеих сторон. Вся армия [100] стала под ружье: одна половина полков со знаменами вышла по направлению к городу, а другая, под начальством принца Гессенского, осталась в лагере. (Принц Гессенский заболел в тот самый день, когда казаки взяли в плен первых неприятельских солдат, и выздоровел уже по взятии Очакова).

У неприятеля справа, к стороне лимана, находился ретраншемент, или выбитая дорога, в которую засели люди в большом числе, а слева он занял несколько тех садов, о которых я упомянул выше. Здесь он упорно отбивался, но под конец его вытеснили и он скрылся за палисадами. Русские тотчас же заняли эти посты и, под защитою этих же садов, подошли на ружейный выстрел к контрэскарпу. Огонь с обеих сторон продолжался с утра до наступления ночи.

Фельдмаршал приказал подвезти тяжелые орудия и мортиры, как и полевую артиллерию, а когда нашелся удобный сад, то все это было в нем расставлено и не потребовалось устраивать ни батареи, ни платформы. Артиллерия действовала беспрерывно; днем в разных пунктах города вспыхивал пожар, но его тотчас гасили.

Ночью принялись за работу в траншее. Хотели по крайней мере устроить сообщение между садами, но твердость почвы противилась успеху. Нужно было бы двое суток времени на поправку парапета и устройство защиты от ядер. По особенному счастию, в этой работе не оказалось надобности. В продолжение всей ночи продолжалась пальба из пушек и мортир. За час до рассвета 13-го числа в середине города показался огонь; бомбами старались помешать, чтоб его не гасили. Это удалось. Пожар распространился и охватил, как ясно было видно, несколько улиц. Фельдмаршал захотел воспользоваться этим. Стоявший с дивизией своей в центре атаки и в ближайшем расстоянии от города генерал Кейт получил приказание подойти к гласису на ружейный выстрел и открыть беспрерывный огонь, чтобы выманить гарнизон на вал, держать его в тревоге и тем помешать ему тушить пожар. Кейт отвечал, что он стоит ближе, чем на ружейный выстрел от гласиса, что у него на теперешнем посту уже много людей побито и ранено ружейными выстрелами с вала. Немного погодя пришло приказание от фельдмаршала поддерживать постоянный ружейный огонь против вала. Кейт повиновался. Не прошло пяти минут, как ведено ему выйти из редут и стрелять с открытой местности. Кейт немедленно исполнил приказание, но в то же время представлял, что этот маневр причинит только бесполезную потерю людей.

Едва люди очутились впереди редута, как фельдмаршал снова прислал своего адъютанта сказать, что он, фельдмаршал, да генералы Румянцев и Бирон со своими гвардейцами подвинулись с правым крылом до гласиса, почему он надеется, что и генерал Кейт последует их примеру. Такое же приказание получил и Левендаль, [101] стоявший с левым крылом и артиллерией шагах в 100 позади центра. Он примкнул к Кейту, и оба они направились к городу. Подойдя к гласису, войска наткнулись на первый ров футов в 12 ширины; нельзя было перелезать через него за недостатком всего нужного для штурма и для перехода; тем не менее они простояли тут около двух часов под сильнейшим огнем, не отступая ни на шаг, а беспрестанно отыскивая, где бы можно пройти. Некоторые успели и перелезть через передний ров, но это не могло заставить город сдаться. Наконец, видя, что нельзя ни пройти через передний ров, ни засесть в прикрытом пути, войско обратилось назад в большом замешательстве и возвратилось в сады или редуты, которые оно занимало в прошлую ночь. В то же время несколько сотен турок вышли из города в погоню за отступающими и побили многих, особенно раненых, которые не в силах были поспешно уйти. Если б сераскир и комендант крепости догадались сделать вылазку с гарнизоном, то они разбили бы совершенно русскую армию и заставили бы ее, сняв осаду, возвратиться в Россию.

Фельдмаршал, полагая, что после этой неудачи все потеряно, впал в величайшее уныние, но пожар внутри города дал другой оборот его делам. Пожар сделался общим, а в 9 часов утра взорвало главный пороховой магазин; взрыв не только разрушил часть города, но схоронил в развалинах более 6000 человек. Эта катастрофа навела страх на сераскира и на весь гарнизон. Видя невозможность погасить пожар и во избежание гибели от огня и разрушения остальных жителей, сераскир приказал снять с вала все расставленные в большем числе по валу и на гласисе, по турецкому обычаю, знамена и поднять белый флаг. Вместе с тем он отправил своего баши-чауса, или генерал-адъютанта, к графу Миниху просить перемирия на 24 часа. В просьбе ему отказали, а на место того предлагали сдаться в плен с гарнизоном в час времени, иначе не будет ему никакой пощады. Между тем пришло известие, что гусары и донские казаки проникли в город со стороны моря. Сераскир и часть гарнизона вышли было из крепости, чтобы бежать на галеры и транспортные суда, покуда будут писать капитуляцию, но казаки и гусары кинулись на них, заставили их возвратиться в город и сами последовали за ними. Затем сераскир послал во второй раз к фельдмаршалу и сдался безусловно, прося только пощадить жизнь, на что и было дано согласие. Отряд гвардейской пехоты тотчас занял одни ворота, а гарнизон был обезоружен и отведен в лагерь. Во время этих распоряжений несколько сотен солдат вошли в город и перекололи много народу. Около 200 человек турок успели добраться до галер и спастись. Но столько же и потонуло в море, куда они бросились в надежде вплавь достигнуть судов, тогда как эти суда, увидав, что город взят, подняли якоря и ушли в море, чтобы дать знать в [102] Константинополе об удаче русских. Посланы были люди для тушения пожара, но с ним не скоро можно было справиться: еще два пороховых магазина взлетели на воздух, убив часть русских, прибежавших на грабеж.

Вот список потерь, которые понесли русские. Убиты на месте: 2 гвардейских капитана, 4 полковника, 2 подполковника, 2 майора, 58 других офицеров и 987 унтер-офицеров и солдат. Ранены: генерал-поручики Кейт и Левендаль; генерал-майоры Хрущев и Аракчеев; бригадиры Ливен и Ганф; 2 капитана, 2 поручика и 2 гвардейских прапорщика, 6 полковников, 2 подполковника, 19 майоров, до 100 офицеров и 2703 унтер-офицеров и солдат. Под фельдмаршалом одна лошадь была убита, другая ранена. У принца Антона-Ульриха, не отстававшего от фельдмаршала ни на шаг, тоже лошадь была убита. Сопровождавший принца подполковник Геймбург был ранен возле него; один из пажей убит, другой ранен.

В плен взято неприятелей: сераскир Яйа, трехбунчужный паша и главнокомандующий войсками, зять последнего великого визиря и бывший при низложенном султане обер-шталмейстером; комендант крепости Мустафа-паша, двухбунчужный; 300 человек высших офицеров и 60 низших; 3174 человека рядовых всех разрядов, как-то: янычар, спаги, босняков и арнаутов; 200 служителей и 1200 женщин и детей; 54 грека, вступивших в гусарский полк, и несколько сотен невольников, которых отпустили на свободу.

Из этого перечисления можно себе представить, как велика была потеря турок в городе, так как один гарнизон состоял из 20 000 человек без обывателей. 20 июля было погребено до 17000 турок, и еще много оставалось зарытыми под развалинами; эти трупы найдены уже гораздо позже. На стенах крепости оказались 82 медные пушки, 6 чугунных, 7 мортир и 1 гаубица.

Взяты 9 бунчуков, 8 жезлов и большое количество превосходного оружия. Знамен насчитали до 300, и добыча войска была очень значительна.

Донские казаки очень отличились под Очаковом. Они добровольно спешились и даже пошли на штурм.

Вот довольно точное изложение взятия Очакова. Осада эта представляет нечто единственное в свете. Нужно было счастье Миниха, чтобы покончить с нею, потому что после сделанных им ошибок он заслуживал, чтобы его разбили и заставили снять осаду. Не удостоверясь ни в положении города, ни в том, каковы были его укрепления, Миних решился штурмовать наилучше укрепленную сторону Очакова без всяких необходимых материалов для засыпки переднего рва, о существовании которого даже не знали до минуты, когда к нему подошли. Если бы фельдмаршал обошел город и атаковал его [103] со стороны моря, то взять его было бы гораздо легче, потому что с этой стороны он окружен был только одной стеной, местами поврежденной.

Когда фельдмаршал был неприятелем отражен, то он причину этой неудачи хотел свалить на генерала Кейта, сказав принцу Брауншвейгскому в присутствии нескольких генералов, будто Кейт слишком сгоряча начал штурм, отчего он и не удался; но как в неприятельском городе пожар продолжается, то дело еще можно поправить. Эти слова были переданы Кейту. Чрезвычайно оскорбленный обвинением в деле, на которое он пошел против воли, Кейт поручил просить Миниха, чтобы упреков ему не делали, потому что он исполнял только его приказания; он готов даже просить военного суда, перед которым он и обнаружит все ошибки, которые были сделаны с самого начала осады. На другой день Миних пришел навестить Кейта и между прочим сказал: “Мы отчасти вам обязаны, генерал, успехом этого великого предприятия”. Но Кейт, помня сказанное о нем накануне, отвечал: “Извините, граф, я не приписываю себе тут ни малейшей славы, так как я ограничился только исполнением ваших приказаний”.

Еще зимою граф Миних посылал в Очаков кондуктора с поклоном к паше и с поручением попробовать снять план города. Этому человеку турки едва позволяли смотреть в окно своей комнаты; тем не менее, желая угодить графу, он представил ему план шестиугольника, уверяя, что город таким именно образом укреплен. Из плана видно, прав ли он был. А между тем на основании этого донесения, без всякого другого ознакомления, начали осаду.

14 июля в город вступили генерал-майор Бахметев и инженерный полковник Братке во главе 2 драгунских полков, 12 батальонов пехоты и 2000 казаков. Из этого войска два полка назначались к отправлению в Кинбурн с полковником Веделем.

В уверенности, что турки будут пытаться отнять Очаков, русские распорядились снабдить его всем нужным и поставили его в такое положение, которое позволяло долго сопротивляться неприятелю. Туда свезли часть артиллерии и отрядили инженеров наблюдать за работами по укреплению. Гарнизона негде было поместить в совершенно разрушенном городе, и так он расположился лагерем вдоль переднего рва; сейчас же началась работа над ретраншементом, который должен был окружить город с лица, имея справа лиман, а слева Черное море. Но как эта работа должна была долго протянуться, то с каждой стороны устроили два небольших ретраншемента, а потом продолжали работать и над большим, но он никогда не был окончен. Эти линии должны были служить передовыми укреплениями, которые заставили бы неприятеля в случае атаки [104] начать траншейные работы на весьма большом расстоянии. Оконченные верки были так хорошо устроены, что нельзя было опасаться взятия их штурмом.

Армия пробыла еще два дня в лагере под Очаковом, отдыхая после 13-дневных трудов, после чего Миних выступил в поход. Согласно с данными ему инструкциями, он должен был по взятии Очакова идти на Вендоры. Однако пришло известие, что неприятель выжег луга в той стороне. Кроме того, численность русской армии значительно уменьшилась, так как во время осады потеряно много людей, в Очакове оставлен гарнизон и сверх того было много больных; словом, из рядов ее выбыло от 20 до 24 тысяч человек со времени выступления в поход. Поэтому было решено, не удаляясь от Буга, сделать несколько переходов и контрмаршей, чтобы заставить неприятеля полагать, что идут на него. Но главная цель была — прикрывать Очаков от турок и не допускать их до осады города до тех пор, пока гарнизон не успеет исправить укрепления и не построит домов для жилья на время зимы.

22 июля армия находилась в 60 верстах, или 15 лье от Очакова, близ Буга. К ней присоединился генерал-поручик Леонтьев, который оставался позади с тяжелым обозом и подводами с провизией.

23-го числа, рано утром, армия выступила в поход, но едва она прошла четверть лье, как донские казаки, выезжавшие на разведку к стороне Бендер, донесли, что навстречу армии идет большой неприятельский отряд, а авангард его уже в половине лье. До сих пор так мало было слышно о неприятеле, что, казалось, армия шла в мирное время, так что хотя армия и подвигалась в несколько каре, однако обозу было дозволено обгонять войска или оставаться позади, смотря по тому, как удобнее было людям. Фельдмаршал, велев выступить, сам остановился, занявшись отправлением курьера ко двору. Едва он сел на лошадь, как неприятельский отряд ударил на его обоз и заодно на обоз принца Брауншвейгского. Миних отрядил на них постоянно сопровождавшие его кавалерийские эскадроны, которые и отбили их; между тем неприятель успел убить несколько человек прислуги и увести несколько лошадей. Почти в то же время несколько тысяч турок и татар окружили исправлявших должность генерал-квартирмейстеров полковника Фермера и подполковника Ливена. Эти господа, не ожидая дурной встречи, выехали вперед только со своими квартирмейстерами и фурьерами, числом всего-навсего 350 человек, не дожидаясь двух драгунских полков, которые должны были их конвоировать. Полковник Фермер приказал малочисленной команде своей спешиться и образовал из нее каре. Неприятель бросился на него — и конный, и пеший, но его несколько раз отбивали с большою потерею. Фурьеры так ловко стреляли, что [105] ни один выстрел не дал промаха. Турки вздумали поджечь траву, но полковник Фермер взял свои меры, и прежде чем огонь мог коснуться его команды, он весьма искусно перевел ее на такое место, где нечему было гореть. Неприятель ударил на него вторично, но его снова отбили. Впрочем, квартирмейстерам не устоять бы против превосходного числа, если бы несколько полков не подоспели вовремя на выручку. В этой стычке русские потеряли 50 человек убитыми и ранеными, а 100 человек, большею частью прислуга, взяты в плен. Несколько бежавших невольников говорили, что неприятеля было 5000 турок и 10000 татар, пришедших из Бендер, чтобы атаковать генерала Леонтьева до присоединения его к армии.

25-го числа генерал Бахметев доносил, что работы в Очакове значительно подвигаются и что туда прибыли запорожские казаки в числе 1500 человек на 38 судах; они проплыли и по Черному морю и посетили острова близ Крымского берега, но не нашли там жителей.

26-го числа армия прошла вверх по реке Бугу около четырех лье и расположилась на отдых в местечке Андреевке, где видны развалины бывшего города. Фельдмаршал приказал выстроить тут укрепление, названное им [во имя] св. Андрея, и назначил тут стоять большой части артиллерии под защитой двух пехотных полков, которыми командовал принц Голштейнский; флот должен был прийти и перевезти артиллерию в Очаков. Так как неприятель выжег кругом все луга, то, за неимением корма, лошади и быки, тащившие артиллерию, ежедневно падали дюжинами.

27-го числа фельдмаршал получил известие, что часть флота под начальством полковника Хрипунова наконец пришла в Очаков. Флот состоял из 14 двойных шлюпок и 70 больших судов, из которых каждое вмещало до 150 тонн. Весь этот флот был нагружен всякого рода припасами, несколькими тысячами бомб, ядрами, гранатами, габионами, топливом и строевым лесом — всем тем, что этот флот должен бы был привезти ко времени осады, а привез только спустя недели две по взятии крепости. Из этого видно, что не следует полагаться на транспорты, идущие водою, особенно по такой реке, как Днепр, где много порогов, через которые нельзя пройти во время мелководья.

Когда армия, следуя вверх по течению Буга, дошла до его притока Чичаклея, то фельдмаршалу донесли, что по ту сторону реки есть луга и лесу вдоволь. Это заставило его произвести здесь переправу, хотя в этом месте ширина реки была в 95 туазов, а к западу берег болотистый. 30 июля принялись за постройку моста, а 1 августа первые полки перешли через реку.

Запорожские казаки на своих легких судах произвели новый набег до устья Днестра, отсюда вверх по реке; на пути разграбляли [106] и жгли села и тем подняли тревогу во всей стране вплоть до Бендер. Они возвратились с большою добычею и повторили еще несколько раз эти наезды, но с меньшим успехом, потому что жители успели спасти свое лучшее имущество в Вендорах и внутри страны.

Ночью 7 августа заметили, что неприятель зажег лес и кустарник по ту сторону Буга, по дороге к Бендерам, на расстоянии четырех лье от лагеря. Сначала полагали, что подходят атаковать русских или большой турецкий отряд, или даже вся их армия. Но когда выслали несколько партий казаков, которые проехали далекое расстояние за огнем, не встретив и следа неприятельского, то тревога прекратилась.

После дела с квартирмейстерами не слышно было о неприятеле; армия стала в этом отношении так беспечна, как бы она находилась среди России. На фуражировку ходили без всякого конвоя; некоторые служители уходили за два и за три лье от армии. За то уж и поплатились они. 11 августа партия татар в 1500 человек, переплыв Буг несколько верст выше лагеря, накинулись на фуражиров левого крыла, рассеянных по полю; многих закололи и увели 1000 быков, прежде нежели армия пришла в лагерь. Донские казаки, которые стояли ближе того места, где происходило это дело, вскочили на лошадей и погнались за неприятелем. Последний, вовсе не имевший в виду сражаться, старался только уйти, лишь только он завидел казаков. Главную свою силу татары пустили вперед, вместе с пленными и добычею, а самые храбрые отстали и следовали медленно за другими. Казаки нагнали их, побили сотню, а 20 человек взяли в плен. Потом продолжали погоню за 10 лье (40 верст) от лагеря, до Мертвых Вод, но татары, выиграв время, успели между тем скрыться со своею добычею. После этой неприятной встречи люди стали осторожнее, но и граф Миних, не спускавший офицерам ни малейшей небрежности, приказал строго исследовать, по чьему приказанию фуражиры вышли из лагеря без конвоя. Вся вина пала на командиров полков и на майоров, так что в левом крыле армии не было штаб-офицера, который не подвергся бы наказанию. Многие из них были разжалованы на некоторое время, другие оштрафованы удержанием жалованья за несколько месяцев.

12-го числа фельдмаршал отрядил генерала Румянцева с гвардией, несколькими драгунскими полками и казаками для возвращения в Украину. Под этим конвоем отправлены также все турецкие военнопленные. Назначение отряда было облегчить доставление фуража для армии.

19-го числа прибыл по Днепру под начальством бригадира Барятинского остальной флот, назначавшийся для осады, а теперь служивший для снабжения Очакова продовольствием. Флот состоял из [107] 48 двойных шлюпок, 4 канчибасов и 57 больших судов, нагруженных боевыми припасами, всяким материалом и продовольствием, с 1878 солдатами и матросами. Оставалось прибыть третьей части флота, почти таких же размеров, под командой контр-адмирала Мамонова. Но он мог поспеть только в половине сентября.

20-го числа армия перешла на другой лагерь, вниз по течению Буга, почти у слияния его с Днепром, где и оставалась несколько дней. Отсюда фельдмаршал в сопровождении принца Брауншвейгского совершил поездку в Очаков, чтобы лично удостовериться, хорошо ли исполнены работы по увеличению укреплений этой крепости и Кинбурна.

Так как граф Миних уже сомневался, что турки примутся за осаду Очакова, а для двора важно было иметь там знающего человека, то он и назначил туда генерал-майора Штофельна; Бахметев же просил его уволить по причине расстроенного здоровья. Штофельн, искавший случая отличиться, с удовольствием принял начальство. Далее увидим, как блистательно он защищался, когда турецкая армия стала осаждать крепость.

По возвращении фельдмаршала армия сделала еще несколько переходов вдоль реки Буг и в последних числах августа начала возвращаться в Украину. Фельдмаршал разделил армию на несколько корпусов, которые, однако, все должны были перейти через Днепр по мосту у Переволочной; там корпуса разделились, и каждый полк пошел своим путем на зимние квартиры. Фельдмаршал избрал для своей главной квартиры Полтаву.

Этот поход принес много чести фельдмаршалу Миниху и содействовал славе русского войска. Но для государства поход мало принес пользы, а для армии он был утомителен и убийствен: она потеряла 11 000 человек регулярного войска и 5000 казаков; вдвое того, можно сказать, погибло денщиков и крестьян, везших подводы. Так как я исчислил все то, что было убито или взято в плен неприятелем, то ясно становится, что значительнейшая потеря произошла от болезней. Что же касается до дезертирства, то в русских войсках это дело почти неизвестно.

Одно обстоятельство сильно развивает болезни в русских армиях — это почти непрерывные посты, которые они обязаны соблюдать по уставу православной церкви, так что они три четверти года постятся. И народ так суеверен, что несмотря на разрешение Синода во время похода питаться скоромным, мало кто пользуется этим позволением; прочие готовы лучше умереть, нежели употреблять грешную пищу. Кроме того, в походе русский солдат спит на голой земле, не заботясь достать соломы, а об одеялах в палатках и помина нет. Правда, что в войне с турками удобства эти были и немыслимы, [108] так как все время проходило в беспрерывных походах: оставаться 5 дней в одном и том же лагере считалось чем-то необыкновенным. Понятно, что при таких обстоятельствах уход за больными не мог быть удовлетворителен, и что бы ни говорили о чрезвычайно крепком сложении русских, а они подвержены многим болезням, как-то: цинге, горячкам, а в походе кровавому поносу. Обыкновенно треть больных умирает. Такие примеры нередки, что в полку, стоящем на квартирах, бывает до 200 больных как ранней весной, так и осенью. При каждом полку находятся по одному старшему лекарю и по одному младшему, и те не весьма искусные; а ротные фельдшера едва умеют брить. Когда полковник делает смотр рекрутам, то он выбирает из них одного в фельдшера, хотя бы тот двадцать лет только землю пахал; этот отказывается от дела, к которому он не имеет призвания, но это все напрасно: его заставляют насильно повиноваться, а не то пустят в дело палки. Таким же образом выбирают гобоистов, из чего можно заключить, какие прекрасные концерты разыгрываются в армии.

Падеж скота в этот поход был чрезвычайно значителен. Дожди были так редки, что травы повысохли ранее обыкновенного. Да еще татары поджигали их, так что армия, бывало, делала два перехода кряду, не находя достаточно травы для лошадей и для рогатого скота. Одна артиллерия потеряла более 15000 пар волов; впрочем, случай этот приписывали плохим распоряжениям принца Гессен-Гомбургского, который во время выступлении армии в поход не позаботился запастись сверхкомплектными волами, хотя их оставалось еще несколько сотен пар лишних. Армия не успела еще сделать двенадцать переходов, как в артиллерийском походе уже оказались беспорядки: там несколько пар волов пало, поэтому надобно было уменьшить число тех, которые тащили тяжелые орудия; а как эти стали отставать, то от этого и все войско часто замедлялось на походе, что и продолжалось вплоть до прибытия армии под Очаков. Когда город был взят, фельдмаршал приказать оставить там большую часть артиллерии, а взять с собою столько, сколько удобно будет везти. Принц, в противность этому приказанию, оставил в крепости только незначительную часть артиллерии. На втором или третьем переходе уже не было возможности тащить остальной обоз. При выходе из лагеря четвертая часть артиллерии осталась на месте; арьергард бывал принужден останавливаться иногда на целые сутки в ожидании возвращения волов, привезших часть артиллерии в новый лагерь и долженствовавших везти еще то, что оставалось в старом лагере. Это затруднение заставило Миниха построить на Буге укрепление св. Андрея и отправить большую часть артиллерии с флотом в Очаков. С этого времени доверие [109] к принцу Гессен-Гомбургскому совершенно пропало и ему уже не давали никакого важного начальства. Будь у русских неприятель более догадливый, то они потеряли бы две трети своей артиллерии, если не более, так как не были приняты некоторые существенно необходимые меры.

Покуда армия, командуемая фельдмаршалом Минихом, находилась в походе в стороне Очакова, фельдмаршал Ласи с другой армией шел в Крым. Эта армия состояла из 13 драгунских полков, 20 пехотных и от 10 до 12 тысяч казаков и калмыков, что в итоге составляло до 40000 человек под ружьем. Под начальством Ласи командовали следующие генералы: генерал-аншеф Левашев; генерал-поручики Дуглас, Шпигель и Брильи; генерал-майоры Еропкин, Бриньи-младший, Девиц и другие.

Пехота этой армии собралась в начале весны на реке Миус, против Павловской крепостцы, и выступила в поход несколькими колоннами прямо на реку Калмиус, где простояла несколько дней в ожидании флота, которому надлежало под командой адмирала Бредаля действовать в Азовском море совокупно с армией и пособлять ее предприятиям в Крыму. Когда флот подошел, Ласи продолжал вести войско вплоть до реки Берды: здесь соединились все части армии. Граф Дуглас привел прямехонько через степи своих драгун к Бахмуту, где им назначено было собраться. На пути своем фельдмаршал Ласи устроил несколько редутов, чтобы они охраняли сообщения с Азовом.

После нескольких совещаний с контр-адмиралом Бредалем, который с флотом своим присоединился к армии и стоял на якоре в устье Берды, и сговорившись с ним насчет операций предстоящего похода, Ласи пошел далее с войском, держась сколько возможно было Азовского прибрежья. Пришедши на реку Молочные Воды, он приказал выстроить укрепление, в котором оставил достаточный гарнизон и всех больных армии.

26 июня армия расположилась лагерем около залива Азовского моря, который подходит к перекопским линиям, а флот оставался от нее на расстоянии пушечного выстрела. Намереваясь вступить в Крым без потери времени, Ласи приказал заняться постройкой моста, который и был окончен 28-го числа; сперва дали перейти нескольким драгунским полкам да 3000 или 4000 казаков, чтобы занять позицию. 30-го числа перешла вся армия и отсюда продолжала идти берегом Азовского моря. 2 июля к армии присоединились 4000 калмыков, приведенные Голдан-Нармою, сыном калмыцкого хана.

Хан крымских татар, не мечтавший никогда, чтобы русские вошли в его владения с этого конца, весьма удивился полученному о том известии. Он стал со всем своим войском позади перекопских линий, [110] которые заблаговременно были им исправлены, и надеялся на этот раз загородить русским путь успешнее, нежели удалось это старому хану в прошлом году. Но он трудился напрасно. Ласи шел на Арабат, не потеряв ни одного человека.

Так как русская армия принуждена была продолжать путь свой по довольно узкой косе, образуемой Азовским морем и идущей до Арабата, то хан вообразил, что в этой местности он легко может поправить все свои дела; он поспешил идти русским навстречу в надежде загородить им дорогу посредством устроенных перед этой косой линий и заставить их отступить, даже разбить их, если заупрямятся пройти. Однако фельдмаршал Ласи расстроил все эти меры. Узнав, что хан пришел на Арабат и там выжидает русских, фельдмаршал приказал исследовать глубину залива, отделяющего эту косу от остального Крыма; там, где оказалось место, пригодное для его намерения, он велел сколотить плоты из всех порожних бочек армии и бревен рогаток и таким образом переправился через залив с пехотой и обозом. Драгуны же, казаки и калмыки пустились кто вброд, кто вплавь.

Не только хан считал отважным делом со стороны фельдмаршала пробираться по косе к Арабату, даже генералы русской армии были того же мнения. Все они, за исключением генерала Шпигеля, явились к нему однажды утром и представляли ему, что он слишком рискует войском и что все они находятся в опасности погибнуть. Фельдмаршал возразил, что все военные предприятия сопряжены с опасностями, а настоящее, по его мнению, не представляет более риску, чем другие. Впрочем, он просил их дать ему совет, как лучше поступить. Они отвечали, что надобно воротиться. “Когда так, — возразил Ласи, — если господа генералы желают возвратиться, то я велю им выдать их паспорты”. Призвав своего секретаря, Ласи велел ему изготовить паспорты и немедленно вручить их генералам. Он приказал уже отрядить 200 драгун для конвоирования их в Украину, где они должны были дожидаться его возвращения. Не ранее как через три дня генералы успели настолько смягчить фельдмаршала, что он простил им их дерзкое предложение отступить.

Хан, располагавший ударить на русских на крайнем конце косы, против Арабата, немало удивился, когда узнал, что русская армия переправилась через морской залив и направляется теперь прямо навстречу ему. Не заблагорассудив дожидаться русских, он удалился к горам, преследуемый по пятам казаками и калмыками. Известие об отступлении неприятеля заставило и фельдмаршала свернуть с Арабата, он взял вправо, тоже по направлению к горам, с целью встретиться с ханом и, если представится удобным, дать ему сражение. [111]

23 июля армия расположилась лагерем в 26 верстах, или около 7 французских лье, от одного из лучших крымских городов, Карасубазара. Здесь ее атаковал значительный корпус отборного войска, которым хан лично командовал. Первый натиск неприятеля был сначала очень сильный, но около часу спустя татары были отбиты и прогнаны в горы казаками и калмыками, которые преследовали их на протяжении 15 верст, или 4 лье. Армия осталась в прежнем лагере. Однако легкая конница сделала наезд по направлению к Карасубазару для разорения татарских жилищ. Она возвратилась в тот же день с 600 пленными, значительной добычей и большим количеством скота.

25-го числа генерал-поручику Дугласу поручен авангард в 6000 человек, частью драгуны, частью пехотинцы и большая часть легкого войска, с тем чтобы идти на Карасубазар. Фельдмаршал следовал за ними с армией, оставив обозы и больных в лагере с прикрытием 5000 человек под командой бригадира Колокольцева. Все неприятельские передовые отряды, намеревавшиеся препятствовать наступлению русских, были опрокинуты; на высоте, близ города, замечен укрепленный лагерь, занятый приблизительно от 12 до 15 тысяч турок. Тогда фельдмаршал усилил корпус Дугласа двумя полками драгун и приказал ему атаковать неприятеля и завладеть Карасубазаром, что и было исполнено с совершенным успехом. После часового боя турки бежали. Все обыватели покинули свой город; оставалось несколько греческих и армянских семейств, так что город взят без сопротивления, разграблен и обращен в пепел. В этом городе считалось до 6000 домов, наполовину выстроенных из камня, 38 мечетей и молелен турецких, 2 христианские церкви для армян и греков, 50 водяных мельниц и множество разных общественных зданий. Доставшаяся войску добыча была очень значительна, потому что обыватели не успели спрятать своего имущества. Так как город выстроен у входа в горы, где дороги так узки, что трем человекам не стать рядом, к тому же не было в окрестностях фуража, то фельдмаршал воротился и расположился лагерем в одном лье оттуда. Калмыкам и казакам поведено идти в горы сколько можно дальше и жечь все жилища татар.

26-го числа армия русская выступила с целью занять свой бывший лагерь, где оставлены были обозы, но едва она вышла на равнину, как по ту сторону реки Карасу показался неприятель с большею частью своих сил. Ласи отрядил графа Дугласа с несколькими пехотными и драгунскими полками и частию легкого войска для атаки неприятеля. Дуглас переправился через реку в расстоянии одного лье выше неприятеля и пошел прямо на него. Около часа действовала против него артиллерия, тогда казаки бросились врукопашную. [112] Схватка с обеих сторон была жаркая, казаки трижды были отбиты, но как в это время регулярное войско постоянно приближалось в стройном порядке, то неприятель принужден был наконец отступить, а армия расположилась лагерем на месте битвы.

Во время дела фельдмаршал приказал калмыкам ударить на неприятеля с тылу и с фланга; когда же бой прекратился, калмыки исчезли из глаз. Фельдмаршал встревожился, полагая, что калмыки, преследуя неприятеля, зашли слишком далеко в горы, что они отрезаны от армии и, может быть, все перебиты. Спустя два дня калмыки возвратились в лагерь, таща за собою более 1000 пленных, в том числе несколько мурз, которых они захватили во время самовольного наезда в горы до самого Бахчисарая.

27-го числа армия возвратилась в тот лагерь, который она занимала до прихода в Карасубазар. Фельдмаршал держал большой военный совет, в котором было решено, что так как все предписанные по плану действия исполнены и сверх этого не предстоит никакого значительного дела, то можно будет приблизиться к границе Крыма.

Армия употребила пять дней на переход из лагеря к устью Шунгара. Тем временем легкие войска разъезжали по окрестностям и жгли села и деревни татарские в 4 и 5 лье от армии числом до 1000, так как в этой стороне население очень густо. Они привели в лагерь до 30000 волов и свыше 100000 баранов. Неприятель, со своей стороны, тревожил армию во время ее похода и успевал захватывать в плен денщиков, которые отваживались выходить из ограды аванпостов, да сверх того отбил несколько сотен обозных лошадей.

По прибытии армии к реке Шунгар ведено построить понтонный мост; он был готов на другой день, 2 августа, и в этот же день переправилась часть войска. Едва успела она занять берег, как подошел неприятель со всеми своими силами, чтобы помешать переходу. В подкрепление его прибыли из Кафы несколько тысяч турок. Они несколько раз ударяли на легкие войска, но постоянно были отбиваемы. Наконец, в досаде на неудачу и на напрасную потерю людей под пушечными выстрелами, неприятель удалился, оставив на месте около 100 человек убитыми.

4 августа фельдмаршал переправился через Шунгар с остальной армией. Простояв здесь лагерем несколько дней, он выступил далее к реке Молочные Воды, где и простоял весь август, пользуясь обильными местными пастбищами. В течение этого времени фельдмаршал отряжал несколько партий легких войск к стороне Перекопа и к Днепру, чтобы разведывать о движениях неприятеля, так как слышно было, что хан выступил из Крыма с 30 или 40 тысячами войска попытать счастья. [113]

17-го числа партия русских повстречалась с партией татар, которую побила, взяв нескольких людей в плен. Их привели в лагерь, и они объяснили, что хан действительно выступил из-за перекопских линий тотчас по переходе русской армии за реку Шунгар и что он несколько дней стоял лагерем в степи, но когда узнал, что граф Ласи стоит на реке Молочные Воды, то побоялся, чтобы отсюда не пришли его атаковать, и поэтому воротился восвояси.

Глава Х

Морское сражение. — Фельдмаршал Ласи возвращается в Украину. — Осада турками Очакова. — Турки снимают осаду. — Замечательные события 1737 г. — Немировский конгресс. — Венский двор требует от России войска. — Граф Бирон избран в герцоги Курляндские.

1737 г.

9 августа русский флот под начальством контр-адмирала Бредаля имел дело с турецким. Оно происходило следующим образом. Приближаясь к мысу Высокому с флотом во 100 парусов (все — двойные шлюпки) и другими небольшими судами (большие суда не могли пройти в устье Дона по причине отмелей), Бредаль заметил несколько турецких судов, которые шли на тот же мыс. Это заставило его приблизиться к берегу и бросить якорь в удобном месте. Около двух часов пополудни показался и весь оттоманский флот: то были 2 военных корабля, 13 галер и 47 гребных судов; на одном из военных кораблей развивался флаг капитана-паши. Бредаль принял все нужные меры к сильной защите, подвинул все суда как можно ближе к берегу и на берег выгрузил пятнадцать 3-фунтовых пушек и два 12-фунтовых орудия. В пять часов началась обоюдная жаркая канонада, которую турки прекратили в восемь часов, удалившись в море вне выстрелов. Русские суда мало потерпели, так как почти все ядра перелетали через них. На другой день, 10-го числа, в восемь часов утра турки возобновили дело. Корабль с флагом капитана-паши ближе прочих подошел к русскому флоту и открыл сильный огонь. Но и его встретили таким успешным огнем из пушек с канонерских лодок и из тех, которые были расставлены на берегу, что неприятель принужден был отступить в смятении после трехчасового боя. Корабль капитана-паши и несколько других судов были сильно повреждены. Со стороны русских оказалось 30 человек или [114] ранеными, или убитыми. Турецкий флот пробыл в виду русского еще до полудня 11-го числа, после чего снялся с якоря и вышел в море по восточному направлению. Прошло несколько дней без всякого слуха о неприятеле, тогда Бредаль 20-го числа велел отрядить шлюпку для разведок; она возвратилась с известием, что доходила до реки Берды, не встретив ни одного неприятельского судна. Спустя несколько дней узнали, что турецкий флот проплыл через пролив и удалился в Кафу.

В начале сентября граф Ласи снялся с лагеря у Молочных Вод и пошел по пути в Украину. Татары не думали тревожить его на пути, так как они были довольные его уходом. В октябре он подошел к границам России и распустил свои войска на зимние квартиры по берегам Дона и Донца.

Упомяну здесь о странном случае, бывшем с армией во время этого похода, я слышал его от самого графа Ласи. На походе в Крым близехонько от лагеря нашли родник желтоватой воды, на вкус горьковатой. Многие офицеры и солдаты напились ее, чувствуя сильную жажду, но немного погодя все напившиеся точно опьянели или одурели. Фельдмаршал встревожился и опасался потерять свое войско еще до встречи с неприятелем. Однако после того, как эти люди проспали несколько часов, граф успокоился: они отделались непродолжительным поносом. Таких родников довольно много в стороне Кизляра на границе Персии.

Одним из замечательнейших событий 1737 г. была осада Очакова, предпринятая турками в октябре, но оставленная ими вследствие мужественной обороны генерала Штофельна. Так как во все время похода против русских турки не имели над ними ни малейшего успеха, то они надеялись более успеть осенью, так как армия уже в начале октября переправилась через Днепр и решилась осадить Очаков. Но прежде чем перейду к осаде, надобно мне воротиться к предшествующему времени. При взятии русской армией Очакова я уже говорил, что город представлял одну груду камней и что гарнизон не нашел себе нигде помещения, отчего с самого начала вступления в город он и занялся всеми необходимыми приготовлениями. Кроме того сказано уже, что Очаков расположен среди пустыни, где не только не найдешь никаких материалов для постройки домов, но даже нет предметов первой необходимости в жизни. Все нужное поэтому должно было доставлять из России с флотилией, однако и тут днепровские пороги и бури часто не позволяли судам дойти до места их назначения, так что сильно терпел гарнизон. А между тем он без устали работал над постройкой домов к зиме и над возведением дополнительных укреплений, а именно линий вокруг крепости, начиная от лимана до Черного моря. К этому [115] прибавились жестокие болезни, причиняемые изнурением от работ, дурной пищей и испарениями от более чем 40000 мертвых тел, включая сюда и павший скот. Из 8000 человек гарнизона в конце сентября насчитывали только 5000, и из этих 1000 составляли больные. Вот каков был состав людей, с помощью которых господа Штофельн и Братке выдержали осаду и заставили турок снять ее.

Неприятель высылал по временам партии людей, державшиеся в отдалении и довольствовавшиеся похищением нескольких голов скота. Таким образом, гарнизон немного терпел беспокойства от неприятеля до 17 октября, когда подошли первые турецкие корабли и бросили якорь на пушечный выстрел от Кинбурна; впрочем, они пробыли тут не более двух часов, опасаясь нападения со стороны стоявшей в очаковской гавани русской флотилии. Они снялись с якоря и были встречены сильною бурей.

19-го числа, около полуночи, сильный турецкий конный отряд подошел к новому редуту, воздвигнутому близ лимана; люди спешились и намеревались застигнуть гарнизон врасплох, но так как они были замечены, то их встретили огнем, чем заставили поспешно удалиться; впрочем, наезд их не пропал даром: они успели увести около 100 штук быков, выведенных на пастбище впереди линий, вместе с караульными.

24-го числа Штофельн узнал от партии казаков, что неприятель стоит не далее как в десяти лье от Очакова. Он приказал удвоить попечение и привести все в наилучшее состояние для сильнейшего отпора, собрал военный совет из старших офицеров гарнизона, на котором решено было защищаться до крайности, и, наконец, не принимать и не давать пощады.

26-го числа к Очакову подошел неприятельский авангард; ночью крепость обложили с суши, а на другой день, 27-го числа, вся турецкая армия стала лагерем на полтора пушечных выстрела от гласиса. Едва расставили они палатки, как некоторые отряды стали подступать к редуту, другие схватились с казаками, которыми командовал полковник Капнист, но не причинили им никакого вреда, так как полковник держался гласиса и не допускал неприятеля окружить его. Остальная неприятельская армия начала открывать среди дня траншеи, воздвигала укрепления и устраивала батареи, и все это так проворно, что в следующую ночь уже открыли огонь и начали бросать бомбы. Неприятельская армия состояла из 20000 турок и 30000 татар. Начальство над ними имели Иенч-Али-паша, крымский хан Бегли-Гирей и белгородский султан.

28-го числа, на рассвете, Штофельн ввел в город полки, стоявшие вне стен. Ночью турки подошли довольно близко к гласису и разместили несколько тысяч человек между крепостью и новою [116] флешью. В 8 часов утра корпус, состоявший из 6000 человек турецких войск, пошел на атаку линий в двух местах: 1500 из них направились на местность, в которой Смоленский полк начал было постройку своих казарм, а прочие напали на флешь перед Преображенскими воротами. Тогда 400 человек с двумя пушками были выпущены из Кристофельских ворот и направились прямо на тех, которые атаковали казармы. Неприятеля оттеснили, но когда он готов был присоединиться к тем, которые заняты были другой атакой, то гарнизонный отряд преследовал их и там и, ударив на них с тылу и с фланга, заставил неприятеля бежать и покинуть все захваченные было им посты. Их преследовали вплоть до их батарей, взяли у них четыре знамени и два бочонка с порохом; потеряли они свыше 400 человек. В 10 часов турки возобновили нападение, но не подходили ближе ружейного выстрела; покуда ружейный огонь не переставал с обеих сторон, неприятельский отряд окопался в одном из ближайших садов и поместил в нем пушку и мортиру, из них до двух часов ночи он непрерывно громил флешь, от которой был уже отбит.

В тот же день по полученному приказанию в Очаков прибыл полковник Ведель, стоявший с двумя полками в Кинбурне, и привел с собою большую часть своего отряда, а именно 800 человек. Хотя неприятель и появлялся под Кинбурном, однако не предпринял ничего, несмотря на хвастливое уверение крымского хана, будто он приходил с татарами именно затем, чтобы совершенно срыть этот город.

29-го числа неприятель общими силами стал штурмовать Измайловские ворота, под которыми ров был вполовину засыпан обвалами после дождей, и уже проник в прикрытый путь, но его вскоре оттуда отбросили и преследовали за его окопы. Их оттеснили бы и далее, если б не поддержал их резервный отряд. Они потеряли свыше 500 человек да отнято у них три знамени. В тот же день неприятель устроил окончательно свою третью батарею, откуда стал метать большие бомбы и стрелять из пушек 18- и 24-фунтового калибра, тогда как до сих пор у них в деле были только 12-фунтового калибра орудия. Всю ночь неприятель работал на высоте перед Измайловскими воротами над устройством ретраншемента с редутами, а 30-го числа турки заняли их. Огонь не прекращался ни с той, ни с другой стороны; вечером осажденные сделали вылазку по направлению к редутам, вдоль лимана; они выгнали отсюда турок со всех их постов по этой стороне; 150 человек убито, отнято еще 4 знамени и заклепаны шесть орудий. Командовавший отрядом майор Анциферов был убит. Ночью один офицер с 50 солдатами успел пройти незамеченным через неприятельские посты, проник в лагерь и убил несколько человек неприятелей в их палатках; полчаса не произошло [117] ни малейшей тревоги; они стали грабить палатки убитых ими, но тогда только шестеро успели бежать, прочие же все были убиты.

31-го числа огонь продолжался как накануне; одна неприятельская бомба попала на бастион и зажгла два бочонка пороха, отчего несколько людей было убито. К вечеру к редутам приблизились две турецкие галеры и стали их обстреливать. На это им отвечали так, что они принуждены были уйти в море. Во все время, что продолжалась осада, только 14 турецких галер подходили к крепости, но ни одна не успела проникнуть в лиман благодаря кинбурнским пушкам.

1 ноября огонь не ослабевал; одна бомба хотя и упала на бастион близ Кристофельских ворот в стороне лимана, взорвав несколько гранат, но другого вреда не причинила.

2 ноября бомба взорвала на воздух небольшой склад пороха, причем убито три человека. В море показались семь галер и стали у берега под Очаковом, против неприятельского лагеря.

3-го числа осажденные кончили траверсы в большом рву и в крытом пути; сверх того они устроили линию сообщения от Преображенских ворот, также ретраншемент, начиная от каланчи до моря, за который принялись 1-го и 2-го числа.

4-го числа, за два часа до рассвета, со стороны Измайловских ворот разразился сильный пушечный и ружейный огонь, и как только рассвело, 6000 турок с яростью бросились штурмовать редуты, устроенные у моря; после часового сражения они овладели ретраншементом, захватили редуты и проникли до каланчи. Но успех этого был непродолжителен. Штофельн отрядил из города 1000 человек под командой бригадира Братке, которые и отбили турок со всех сторон; их выгнали из ретраншемента и из редут и преследовали вплоть до их лагеря. Смятение в турецкой армии было общее; были между неприятелем такие, которые уже собирались бежать из лагеря, и только после того как их офицеры убили нескольких трусов, им удалось обратить остальных к их долгу и воротить в лагерь. Этот штурм стоил неприятелю до 2000 человек. У осажденных оказались убитыми только 150 человек, и потеря была бы еще менее, если б 30 человек сгоряча не вздумали, прогнав неприятеля, еще преследовать его, несмотря на запрещение офицеров. Как только турки несколько опомнились, они сейчас всех перебили. Большую услугу оказали в этом деле небольшие мортиры системы Когорн, метающие 6-фунтовые гранаты.

5-го и 6-го числа неприятель усилил артиллерийский огонь и засыпал город бомбами, но они не могли много вредить, потому что в городе почти не было домов, а весь гарнизон был размещен на стенах крепости в крытом пути и в редутах. [118]

8-го числа, за час до рассвета, неприятель взорвал мины, проведенные им против бастиона Левендаля; но как глубина их была незначительна, то они не нанесли вреда ни палисадам, ни стоявшим позади их войскам. Спустя полтора часа турки произвели фальшивую атаку на редут, устроенный на высоте со стороны лимана, при содействии огня всей их артиллерии. После того внезапно повернули направо, к Измайловским воротам, и с этой стороны пошли на приступ со всею пехотой и 5000 спагов, которые должны были спешиться. Атака произошла с такою яростью, что 300 человек прорвались через палисад и проникли до Измайловских ворот. За ними несколько сот турок перешли через палисад против Кристофельских ворот и, продолжая атаку во рву, достигли водяных ворот.

Однако гарнизон так стойко защищался, что неприятель скоро был отбит и преследуем до его собственного ретраншемента. Потеря их простиралась до 4000 человек. Много способствовал поражению турок взрыв двух мин, подожженных русскими во время штурма с большим успехом: они подорвали многих на воздух; другие, опасаясь той же участи, так струсили, что офицеры не могли помешать их отступлению и бегству. Во время штурма Штофельн командовал в стороне крытого пути, а бригадир Братке и полковник Ведель находились близ водяных ворот. Русские захватили много знамен и четыре бунчука, большое число лестниц, много фашин и разные орудия для копания земли; все это было доставлено в город.

Во время этой осады, и особенно в последнем деле, пики чрезвычайно пригодились русским. Когда неприятель, овладев рвом, атаковал водяные ворота, то полковники Ведель и Ла Тур сделали вылазку из других ворот, пошли колонной на неприятеля, и люди их в этом случае действовали только пиками как единственным орудием, которым можно было оборониться от турецких сабель.

Во весь день неприятель не сделал уже ни одного выстрела и возобновил огонь своих батарей, усилив его только 9-го числа. Среди дня турки нанесли в апроши лестницы и фашины для нового приступа, но спустя три часа по закате солнца неприятель вдруг прекратил пальбу, а потом во многих местах его лагеря заметили огни. Часть гарнизона отряжена была туда, но здесь никого уже не застали, и с батарей исчезли пушки и мортиры.

На другое утро, 10-го числа, на рассвете выслан был более сильный отряд в избежание какой-либо неожиданной случайности, и весьма скоро подтвердилось, что неприятель поспешно бежал, оставив на месте большое количество бомб, гранат и боевых снарядов, так же как и фашины, лестницы и орудия для копания земли. [119]

Несколько запорожских казаков, выезжавших из своей станицы почти под самые Бендеры, в тот же день прибыли в Очаков с известием, что неприятель в полдень переправился через речку Березовку в 14 верстах, или около 4 французских лье, от Очакова.

11-го числа узнали, что он ушел уже за 10 лье. В тот же день гарнизон очистил ров и окрестности города от мертвых тел. После штурма 8 ноября найдено 3000 неприятельских трупов. Вся осада стоила туркам более 20000 войска, из которых половина умерла от болезни. Много способствовали смертности людей и неудаче предприятия позднее время года и беспрерывные дожди.

Когда турки были отбиты на последнем штурме, то 10000 из них отправилось обратно восвояси, невзирая ни на увещания, ни на строгости офицеров, которые некоторым даже отрубили головы; ничем нельзя было воротить их в лагерь к их обязанностям. Оставшиеся громко роптали на то, что их напрасно ведут на гибель, что крепость, подобную Очакову, нельзя взять в позднее время года, особенно когда осажденные защищаются как львы; что они шагу не сделают вперед, чтоб идти на приступ. Такие речи заставили сераскира снять осаду: он опасался лишиться всего своего войска и многочисленной артиллерии, если бы он стал упорствовать и оставаться еще несколько дней.

Потеря гарнизона превышала 2000 человек — половину того числа, которое он составлял в день обложения крепости; он был увеличен 800 человек, приведенными Веделем из Кинбурна, а в день снятия неприятелем осады в городе не насчитывали 2000 здоровых людей.

С первого дня осады до снятия ее весь гарнизон был размещен на стенах, в крытом пути и в редутах, где он оставался бессменно день и ночь, и едва доставало людей для занятия всех постов. Подобные по необходимости труды порождали болезни, а так как сверх того многого недоставало в крепости для обыкновенного продовольствия, то люди наконец были до того изнурены, что едва держались на ногах; несмотря на все это, они превосходно исполняли свои обязанности, не ропща, и во все время осады Очакова оказались только два дезертира.

Фельдмаршал Миних весьма беспокоился во все время осады; правда, он принял все зависящие от него меры предосторожности для отражения неприятеля, но на успех надеяться он не мог, зная жалкое положение гарнизона. Как скоро он узнал, что крепость обложена, он распорядился послать туда помощь. Генерал-поручику Леонтьеву было поручено идти с корпусом в 10000 человек; кроме того, несколько полков посажены на суда для отплытия вниз по Днепру; последние перевалили уже через пороги, как пришло [120] известие, что турки удалились. Радость о том была тем живее, чем менее того ожидали.

Императрица осталась весьма довольна образом действия генерала Штофельна. Она не удовольствовалась производством его в генерал-поручики, а бригадира Братке — в генерал-майоры. Первому она пожаловала еще значительные поместья в Украине, а всему гарнизону выдано в награду жалованье за несколько месяцев.

Стоявший под Очаковом флот, в котором считалось до 100 парусов, большею частью двойные шлюпки, также немало способствовал к снятию осады; он не только не допустил турок блокировать крепость с моря, но и поддерживал огонь осажденных. Турецкий командир флота был обезглавлен за то, что он, в противность приказанию атаковать и разбить русский флот, не сделал этого.

Я сомневаюсь, чтобы на свете было другое войско, которое, подобно русскому, в состоянии было бы или решилось бы терпеливо выносить такие же непомерные труды, какие перенесены русскими в Очакове. Это усиливает во мне давнишнее убеждение, что русские способны все выполнить и все предпринять, когда у них хорошие руководители. Но им нужно большое число иностранных офицеров, так как солдаты больше доверяют им, нежели своим собственным.

Рассказав без перерыва о военных действиях похода, я включу сюда еще несколько других замечательных событий, относящихся до 1737 г.

Еще в царствование Екатерины петербургский и венский дворы заключили между собою тесный союз, еще более скрепленный в царствование императрицы Анны: было условлено, что в случае, если один из дворов будет принужден к разрыву с Портой, то другой окажет ему помощь посредством значительного корпуса войска (В 30000 человек. — Примеч. авт.) и даже объявит Порте войну, если допустят обстоятельства. Вследствие этого договора император в 1736 г. сделал в Венгрии все нужные приготовления и война была объявлена в начале 1737 г. Но вместе с тем приступили и к переговорам.

Для конгресса был избран Немиров, польский городок на реке Буг поблизости от валахской границы, принадлежащий великому гетману Польши графу Потоцкому. Петербургский двор назначил туда барона Шафирова, Волынского и Неплюева; венский — графа Остейна, барона Тальмана и графа Вользека; Порта — рейс-эфенди, или великого канцлера Метипея и Мустафу-эфенди, оба были в чине визирей. Конгресс открылся 16 августа, но так как ни одна из [121] трех воюющих держав не уступала в своих требованиях ни на шаг, то переговоры недолго продолжались и конгресс был прерван 14 октября. Граф Остейн возвратился в Петербург, где он уже несколько лет занимал пост полномочного министра. Но русские министры в течение всего этого года оставались в Киеве, чтобы быть готовыми возобновить переговоры.

Возвратясь в Петербург, граф Остейн всячески ходатайствовал у русского двора о посылке значительного корпуса через Валахию в Венгрию для присоединения к императорской армии с целью сильнее действовать отсюда. Для поддержания этого ходатайства из Вены был послан генерал де Ботта. Но граф Миних, прибыв ко двору, сумел представить доводы столь убедительные, что в этой помощи было отказано. Россия желала, чтобы армии ее действовали отдельно и, атакуя Порту с двух сторон, произвели бы диверсию такую сильную, чтобы она помешала всем турецким ополчениям одновременно напасть на императорскую армию. Оттого к концу войны обнаружилось, что если бы императору так же хорошо послужили, как России, то он не был бы вынужден согласиться на постыднейший мир, какой только был заключен в течение веков.

Венский двор никогда не был вполне доволен графом Минихом, и если бы от него зависело, то этот генерал был бы удален ранее, чем постиг его печальный конец. И граф Миних отплатил этому двору; гордость его не выносила надменности венского двора, и он не упускал случая обнаружить ее перед императрицей или русским Кабинетом. Я полагаю, что если б он оставался во главе государства, то оба двора в настоящее время не были бы так дружны, как теперь.

Из Вены отправили полковника Беренклау, который должен был участвовать в походе русской армии, наблюдать за военными действиями и доносить о них своему двору. А со стороны русских с тою же целью послан в австрийскую армию полковник Даревский и другие офицеры. По взятии Очакова Беренклау написал реляцию о том своему двору. В письме к графу Остейну в Немиров он включил, между прочим, такого рода критические размышления: “Правда, что никогда войско не атаковало города с большим мужеством, но что касается до генералов, то сколько их ни есть, все они способны быть только гренадерскими капитанами”. Копию этого письма Остейн представил русским министрам, которые сообщили ее в Петербург, откуда она была отправлена к графу Миниху. Можно себе представить, каково было его негодование на Беренклау. Он сделал ему строжайший выговор и обращался с ним надменно и презрительно. Все это только пуще раздражало ненависть к нему венского двора. Беренклау отозвали, а вместо него был послан [122] полковник барон де Рейски, который и участвовал в походах русской армии 1738 и 1739 гг.

Полковник Даревский, посланный петербургским двором в 1737 г. в императорскую армию, в следующие два года имел поручение вести в Польше переговоры с местными панами, а вместо него в австрийскую армию был отправлен Броун. В несчастном деле при Кроцке он был взят в плен турками и выкуплен французским послом маркизом де Вильневом.

В этом же 1737 г. граф Бирон был избран в Курляндские герцоги. Герцог Фердинанд, из дома Кетлеров, умер в Данциге, и с ним угасло мужское поколение этого дома. По получении о том известия петербургский двор приказал рижскому коменданту, генералу Бисмарку, ввести свои войска в герцогство и поддерживать выбор нового герцога. Между тем курляндское дворянство съехалось в Митаву. Там оно собралось в соборе, где по окончании молебна большинством голосов избран в герцоги Эрнст-Иоганн Бирон. Надобно заметить, что несколько рот кавалерии были расставлены генералом Бисмарком на кладбище и в городе, так что избрание не могло не состояться.

Я уже выше говорил о происхождении этого нового герцога. Курляндское дворянство, до того весьма беспокойное, пользовавшееся большою свободою при управлении прежних герцогов, увидело себя разом совершенно в противоположных обстоятельствах. Никто не смел слова сказать, не рискуя попасть под арест, а потом в Сибирь. В ход пустили такого рода маневр. Проболтавшегося человека в ту минуту, как он считал себя вне всякой опасности, схватывали замаскированные люди, сажали в крытую повозку и увозили в самые отдаленные области России. Подобные похищения повторились несколько раз в течение трех лет, что Курляндией правил герцог Эрнст-Иоганн. Но одно из них было так странно и вышло так комично, что я не могу не упомянуть о нем здесь.

Некто Сакен, дворянин, стоя под вечер у ворот своей мызы, внезапно был схвачен и увезен в крытой повозке. В течение двух лет его возили по разным провинциям, скрывая от глаз его всякую живую душу, и сами проводники не показывались ему с открытыми лицами. Наконец по истечении этого времени ночью отпрягли лошадей, а его оставили спящим в повозке. Он ждал до утра, полагая, что снова поедут, как обыкновенно. Утро настало, но никто не приходил; вдруг он слышит, что около него разговаривают по-курлянд-ски; он отворяет дверцы и видит себя у порога своего собственного дома. Сакен пожаловался герцогу; этот сыграл только комедию, послав и со своей стороны жалобу в Петербург. Отсюда отвечали,

что если найдутся виновники этого дела, то их строжайшим образом накажут. [123]

Глава XI

Вторжения калмыков в Кубанскую область. — Вторжение татар в Украину. — Поход 1738 г. под предводительством Миниха. — Переправа через Буг. — Битва на Кодиме. — Савранское сражение. — Бой между реками Молочище и Белочище. — Армия приходит к Днестру. — Армия удаляется с Днепра. — Армия снова переходит через Буг. — Нападение татар на фуражиров. — Размышления по поводу похода 1738 г. — Жалобы поляков. — Жалобы венского двора на фельдмаршала Миниха. — Крымский поход под предводительством фельдмаршала Ласи. — Ласи вступает в Крым и овладевает Перекопом. — Взятие Перекопа. — Жаркое дело между турками и русскими. — Ласи выступает из Крыма и возвращается в Украину. — Состояние очаковского гарнизона. — Казнь мнимого царевича.

1738—1739 гг.

Возвращаюсь к военным действиям. Калмыки сделали новый набег на Кубань. Большая часть края была ими опустошена. Остальные покорились ее императорскому величеству.

Зимние квартиры армии оставались те же, что были в прошлом году, т.е. в Украине, где большая часть армии была занята пробитием льда на Днепре и ограждением границ от татарских набегов, впрочем, нисколько не прекращавшихся.

Такого рода значительный набег татары попытались было совершить в феврале, но успех был маловажен. Говорили, будто сам хан стоял во главе 40000 человек. Замысел его был пробиться сквозь украинские линии, проникнуть дальше в страну и предать все мечу и огню. Подошедши к линиям, он нашел, что с этой стороны пробиваться было бы слишком опасно, так как ему могут отрезать отступление. Тогда он пошел далее до Изюма, где линии не существуют, а напротив, стелются равнины. Пришедши сюда, он не хотел рисковать всем своим войском в неприятельской земле; пошел на Донец и оттуда уже стал высылать в Украину отряды татар, которые успели сжечь несколько сел и увести много местного народу. Между тем генералы, охранявшие границы, собрали свои войска и так искусно повели их, что несколько татарских отрядов были отрезаны на дороге и добыча у них отнята, а когда войска соединились и [124] двинулись навстречу ханской армии, хан поспешно бежал. В это самое время фельдмаршал Миних возвращался из Петербурга в свою квартиру в Полтаве. Узнав в чем дело, он стал преследовать татар по степям, сделав несколько переходов, но не нагнал их. После того войска вернулись в свои зимние квартиры.

Граф Миних, желая пораньше открыть поход, заставил полки заняться своей амуницией и запастись сухарями на несколько месяцев. В России солдата ничем не снабжают, он должен сам изготовлять все необходимое; повозки, мундиры, даже хлеб изготовляются в полку; солдатам раздают муку, а они уже сами пекут хлеб и сухари; последние в походе легче перевозятся и меньше подвергаются порче.

В начале года при дворе происходило большое производство в генералы, но чтобы не обременять военной кассы сверхштатными расходами, новым генералам предоставлены те же полки, которыми они командовали в чине полковника; из доходов с них они должны были получать себе жалованье. Комиссариат выплатил им только излишек против прежнего их оклада. В России полка лишается тот, кто произведен в генералы.

В начале апреля полкам дано приказание выступить в поход и отправиться на общее сборное место армии, а именно, как в прошлом году, близ Переволочной. В первых числах мая вся армия была в сборе и переправилась через Днепр по понтонному мосту.

Служившие в этом походе под начальством Миниха генералы были следующие: генерал-аншеф Румянцев; генерал-поручики Загряжский, Карл Бирон, Левендаль и Густав Бирон; генерал-майоры принц Антон-Ульрих Брауншвейгский, принц Голштейнский, Бутурлин, Ливен, Кайзерлинг, Фермер, Магнус Бирон, Философов, Хрущев, Штокман, князь Василий Репнин и др. Артиллерию поручили в особенности Левендалю, так как принц Гессен-Гомбургский, женившись в Петербурге, не участвовал ни в этом, ни в следующем походе. Двор остался недоволен его образом действия в оба первых похода. По причине раны, полученной под Очаковом, генерал Кейт не мог также участвовать ни в настоящем походе, ни в следующем. Императрица произвела его в генерал-аншефы — чин, соответствующий генералу от кавалерии или инфантерии в германских войсках. Во время этого похода он оставался в Полтаве, имея под командой все войска, оставленные для защиты Украины. В продолжение этой кампании армия фельдмаршала Миниха едва состояла из 55000 человек, включая казаков.

Переправясь через Днепр, армия прошла спокойно, не торопясь, до реки Буг, куда прибыла 30 июня. В этот же день от пленных, взятых легкими войсками, получено первое известие, что неприятель находится поблизости и идет к речке Кодиме, где будет выжидать [125] русскую армию и даст ей сражение. Первое дело, стали строить мосты; три из них были готовы 3 июля; один был понтонный, а два сплочены из бочек.

4-го числа армия начала переходить через мосты, а 7-го и все обозы прошли. Армия простояла на другом берегу лагерем три дня. Здесь она была разделена на три дивизии; из них каждая образовывала каре, в середине которого заключала свой багаж, когда находилась в походе. Но они и лагерем стояли таким же образом, когда местность не позволяла упереться в реку или иначе занять более крепкую позицию.

10-го числа армия выступила в поход и около полудня переправилась через речку Кодиму недалеко от впадения ее в Буг на различных устроенных тут мостах; затем стала лагерем между обеими реками, левым флангом к Кодиме, а правым к Бугу, так что последняя находилась у нее в тылу. Около шести часов пополудни, пока войско устраивало лагерь, начальник донских казаков известил, что по той стороне Кодимы, через которую армия только что переправилась, показался неприятель в числе нескольких тысяч.

Но так как большая часть армейского и артиллерийского обоза не успела прибыть в лагерь по причине затруднявших дорогу дефилей, то генерал Румянцев и генерал-поручик Густав Бирон взяли несколько полков и воротились на тот берег. В этот день неприятель ничего не предпринимал; армия спокойно устроила свой лагерь; артиллерия, провиант, весь остальной обоз успели прибыть туда ночью.

11-го числа, ранним утром, казаки донесли, что вдали показался неприятельский отряд; на это не обратили большого внимания;

когда же к 7 часам все пространство в полтора лье покрылось турками, фельдмаршал рассудил, что дело становилось серьезным. Фуражиры и их прикрытие были отозваны назад в лагерь, и всей армии ведено стать под ружье. В 8 часов передовые отряды правого крыла были атакованы. Генерал-поручик Загряжский так кстати пришел к ним на помощь с частью армейских пикетов, что неприятель на этом месте был отбит. В то же время турки атаковали лагерь украинских казаков в надежде справиться с ними без большого сопротивления, так как это было самое худшее русское войско. Но видя приближение нескольких пикетов, которые вел генерал-майор Философов, они ушли.

Сильнее всего действовал неприятель против центра. Бригадир Шипов, будучи дежурным и видя, что передовые посты правого крыла атакованы, собрал в один корпус передовые посты центра. Так как он слишком зашел вперед, то турки окружили и атаковали его со всех сторон. Он защищался со всевозможною храбростью, но ему бы не устоять, если бы не пришли скоро на помощь ему. На выручку [126] ему двинулся сам фельдмаршал во главе кирасирского отряда. Его поддерживали генерал-поручики Левендаль и Густав Бирон, каждый с несколькими батальонами. Наконец и здесь отбили неприятеля. Он возобновлял атаки еще несколько раз, но без всякого успеха. Артиллерия действовала отлично; от нее неприятель потерял людей больше, нежели от ружейного огня. Турки оставались еще несколько времени в виду русских, но когда фельдмаршал двинулся вперед с частью армии, так что фланги защищала пехота, драгуны, большей частью спешившиеся, шли между пехотой вдоль линий, а гусары и казаки на флангах, то неприятель совершенно удалился по очевидной невозможности устоять против слишком сильного артиллерийского огня. С обеих сторон урон был невелик: у русских ранен один полковник, а на поле битвы найдено около 200 неприятельских трупов.

Покуда главные турецкие силы тревожили армию, один их корпус был отряжен навстречу обозу, шедшему из Украины и успевшему беспрепятственно подойти к армии на расстояние 4 лье. Но благодаря степной местности, командующий обозом офицер усмотрел неприятеля весьма издалека. Он успел окружить себя обозом, из-за которого и защищался, пока фельдмаршал, известившийся об опасном его положении, не отправил к нему на помощь несколько полков, которые его и выручили; затем обоз вступил в лагерь, не потеряв ни одной повозки. При этом случае в армию прибыло несколько иностранных офицеров, кто волонтером на время похода, а кто для поступления на службу. В числе волонтеров находились граф Краффорд, несколько шотландцев, или англичан, и граф Изенбург, кавалер тевтонского ордена и подполковник гессенской службы.

После этого дела армия несколько дней продолжала путь спокойно; турки подходили к ней только малыми партиями. Между тем дошли слухи, что они со всеми своими силами идут к речке Савран на границе Польши. Граф Миних решился следовать за ними туда же. Он прибыл к месту 17-го числа, и тотчас же приступлено было к устройству мостов для переправы.

18-го числа посланные на разведку запорожские казаки воротились с известием, что неприятель находится не далее как в один или два лье и в настоящую минуту идет атаковать русских.

19-го числа авангард армии, состоявший из 7 пехотных полков, 1 гусарского и из нескольких тысяч казаков, под командой генерал-поручика Карла Бирона перешел через Савран. В час пополудни неприятель распорядился атаковать армию. Турки начали с запорожских казаков, взявших позицию на высоте с правого фланга и укрепившихся за обозом; они несколько раз, и верхом и спешившись, ударяли на русских с большою силою, но встретили такой отпор, какого не ожидали; это их крайне озадачило, так что когда [127] фельдмаршал выслал казакам некоторую помощь, неприятель удалился в соседний лес.

Между тем граф Миних вывел армию из лагеря, в котором под начальством генерала Румянцева оставил лишь столько людей, сколько нужно было для охраны обоза. Он образовал только одну линию, правым флангом опиравшуюся на запорожский лагерь, а левым — на глубокую и чрезвычайно крутую балку, находившуюся впереди лагеря. Эти меры не смутили неприятеля. Он несколько раз атаковывал то правый, то левый фланг; некоторые даже обошли линию и напали на лагерь. Однако их отовсюду отбивали. К 4 часам неприятель отступил со всех сторон; полагали даже, что он окончательно сойдет с поля битвы. Однако ошиблись. К 5 часам турки снова выстроились впереди леса и кинулись на русских с большею против прежнего яростью; их снова отбили, и они принуждены были бежать, оставив на месте сражения более 1000 убитых. Этой победе много содействовал генерал-поручик Левендаль, расставив артиллерию на высоте у правого крыла, откуда он громил неприятеля с фланга.

Это дело привело неприятеля в такое уныние, что он не только не беспокоил русскую армию в ее походе в течение нескольких дней, но даже о нем и слыхать не было. Только 1 августа один валахский дезертир известил, что в 4 лье от армии стоит значительный корпус, состоящий из турок и татар под командой белгородского султана и четырех пашей и что неприятель намерен произвести атаку на следующее утро. По этому известию стали делать приготовления к бою, а как армия в это время проходила чрез дефилеи, то она шла, не останавливаясь, всю ночь, чтобы успеть выйти из них до утра. Отряженные для наблюдения за неприятелем донские казаки 3-го числа, рано утром, возвратились, ведя с собою 8 человек пленных, захваченных у неприятельского отряда, который они встретили и обратили в бегство. Пленные объяснили, что бендерский сераскир, перешедши с армией Днестр, приказал белгородскому султану идти со своими татарами навстречу русским, но тот отказался это исполнить, если сераскир не даст ему в помощь несколько турецкого войска. Тогда сераскир дал 8000 человек под командой Вели-паши, одного из лучших их офицеров, того самого, который атаковал русских в делах 9 и 11 июля. Этот Вели-паша в следующем за тем году был бендерским сераскиром и командовал оттоманскими войсками против русских.

Армия продолжала идти к Днестру, до которого оставалось пройти только 2 лье; справа у нее была речка Молочище, слева Белочище. Когда вскоре затем показался неприятель, фельдмаршал во главе отряда конной гвардии и кирасиров сам пошел на рекогносцировку. Он увидал турок, выстроенных в боевой порядок, позади горы, в [128] пол-лье от армии. Вследствие этого он приказал генерал-квартирмейстеру Фермеру, командовавшему авангардом, 7 пехотными полками, 1 гусарским полком и 2 000 казаков, образовать из своего войска каре, идти на высоту и оттуда высмотреть расположение неприятеля. В то же время он приказал генерал-поручику Карлу Бирону следовать со всею своею дивизией за авангардом и выдвинуть вперед под командой принца Брауншвейгского три пехотных полка и несколько конногренадерских рот. С этим корпусом принц стал против левого неприятельского крыла. К нему присоединился генерал-поручик Левендаль, который тут же расположил полевую артиллерию. Вскоре потом неприятель ударил на дивизию генерал-поручика Бирона и на отряд принца Брауншвейгского, однако его живо отбросили, у него произошло смятение, а когда турки увидели, что на них идут, то они бежали. Их преследовали легкие войска, которые, воротясь, донесли, что неприятель удалился отчасти к Днестру, отчасти вдоль Молочища. За несколько дней до этого дела армия сделала два перехода кряду по степи, где не было ни капли воды; если бы неприятель настиг ее при такой печальной обстановке, то он мог бы нанести ей значительный вред.

6-го числа, с рассветом, армия выступила в поход, имея по-прежнему по правую руку Молочище, по левую Белочище. Не прошла она много, как увидала на высоте при впадении Молочища в Днестр, по ту сторону речки, лагерь белгородского султана со всеми его татарами и несколькими тысячами турок. Едва неприятель завидел армию, как тотчас же перешел через речку и занял позицию на высоте, влево от русских; из этого маневра фельдмаршал заключил, что его хотят атаковать. Авангард остановился, чтобы дать время отставшим на пути дивизиям и арьергарду догнать его, да чтобы и принять меры к прикрытию обозов и провианта. Неприятель вывел много войска для атаки арьергарда, что исполнилось около 10 часов утра; в то же время другой корпус атаковал авангард, но этот тотчас же отбили казаки и калмыки. Атака же арьергарда была и продолжительнее и горячее. Граф Миних лично туда отправился. Донские казаки испытали на себе первые порывы неприятельской ярости; так стремительно они на них напали, что сначала казаки подались назад, однако, скоро оправившись, в свою очередь атаковали татар пиками и заставили их отступить, несмотря на их превосходство в числе. Генерал-майор Философов, шедший в арьергарде с четырьмя пехотными полками, должен был несколько отстать для прикрытия следовавшего за армией остального багажа, который по причине дурных дорог не мог идти вплотную, как обыкновенно. Неприятель сильно ударял на него и даже взял бы верх, если бы не скорая помощь генерала Румянцева, прибывшего на место действия с несколькими [129] конногренадерскими ротами и тремя пехотными полками, что заставило турок удалиться.

Для лучшего ограждения обоза несколько батальонов были расставлены вдоль флангов, начиная от арьергарда до головы армии;

армия же отдыхала, покуда устраивался для нее лагерь. Неприятель хотел было сжечь травы, но бывшие перед тем дожди уничтожали действие огня. Около 5 часов пополудни неприятель произвел новую атаку на донских казаков и калмыков, но, снова отброшенный, он удалился, держась берега Днестра.

Тут армия вступила в лагерь, имея правое крыло на пушечный выстрел от Днестра, а тыл — обращенным к речке Белочище. Потеря русских в этом деле не превышала 200 человек убитыми; в числе их был полковник донских казаков.

Настоящий лагерь русских приходился как раз против неприятельского, расположенного по ту сторону Днестра; он был искусно укреплен и с хорошими батареями. По временам янычары переплывали реку на небольших лодках, чтобы схватиться с передовыми караулами. Весь день 7-го числа прошел в этих схватках и в обозрении берегов для отыскания удобного места для переправы. Но так как берега утесисты и чрезвычайно круты, то о такой переправе едва ли можно было помышлять. Соображая неприятельские силы, расположенные на противоположном берегу и состоявшие из 60000 человек с 60 пушками и 15 мортирами в батареях, да соседство белгородского султана, который не переходил через реку, а оставался влево от русских в двух лье, беспрестанно тревожа передовые караулы, — фельдмаршал ограничился устройством на берегу батарей с пушками и мортирами и в ночь на 9 число открыл огонь против неприятельского лагеря, но без всякого результата. Между тем оказался недостаток и в фураже, пришлось поэтому переменить лагерь.

9-го числа, с рассветом, армия выступила в поход. Едва отошла она на пушечный выстрел от оставленного лагеря, как турки в большом числе переправились через реку и присоединились к татарам. Они шли параллельно с русскими во все время их похода, беспрестанно тревожа их. Неприятель между тем продолжал переправу через реку во весь день, так что к вечеру более половины его армии успела перейти.

10-го числа армия стала под ружье, чтобы прикрыть обозы, шедшие через мосты, которые были построены на Молочище. Неприятель двинулся в боевом порядке и ударил на русских одновременно в нескольких местах, повторяя свои нападения, но их постоянно отбивали; впрочем, никогда еще турки не оказывали такой стойкости. Местность, изрытая оврагами, полная скал и громадных камней, представляла для янычар то удобство, что они, прячась за [130] каменьями, могли так близко подойти к русским, что стреляли в них почти в упор. Однако фельдмаршал приказал наконец нескольким гренадерским ротам идти на них; они так ловко на них ударили, что заставили их выйти из своих засад и бежать. Гусарский Стоянова полк да казаки и несколько драгунских рот преследовали бежавших, насколько позволяла местность. Потеря русских простиралась до 300 человек; но ни один офицер не был ни убит, ни ранен. Неприятель лишился 1000 человек, оставшихся на поле битвы.

Фельдмаршал оставался еще несколько времени в окрестностях Днестра, подавая вид, что намерен совершить переправу, но он постоянно находил против себя неприятеля; наконец он пришел к реке Буг и тут переправился 1 сентября, после полученного известия, что неприятельская армия не только разделилась, но что даже тот отряд, который, не отставая, беспокоил его во время переходов, ушел по ту сторону Днестра.

Еще за несколько времени до переправы фельдмаршала через Буг неприятель в течение нескольких дней показывался только издали, и то малыми партиями, что значительно успокаивало русских. Белгородский султан воспользовался этим. Ночью он подошел к армии со значительным отрядом и стал в засаде в глубокой балке. На другое утро генерал-поручик Загряжский, командовавший армейской дивизией, приказал своим людям выйти на фуражировку под прикрытием полковника, майора и 800 человек как пехотинцев, так и драгунов; но как все полагали себя в безопасности, то прикрытие служило только для виду. Фуражиры с повозками своими оставили конвой позади и ушли за 2 лье от лагеря, рассыпавшись по равнине. Внезапно бросаются на них татары, умерщвляют 4 или 5 сотен человек солдат или денщиков, столько же хватают в плен и уводят до 2000 голов быков и лошадей, а прикрытие уже не в состоянии было помочь. Этот случай дорого обошелся командовавшему конвоем полковнику Тютчеву. На наряженном по воле фельдмаршала военном суде Тютчева приговорили к расстрелу. Генерал Загряжский за то, что выслал людей на фуражировку без дозволения фельдмаршала и с малым конвоем, разжалован в рядовые драгуны; тому же наказанию подвергся дежурный бригадир валахский князь Кантакузин за то, что он не находился на сборе отряда и не дал инструкций полковнику. Конвойный майор также разжалован в солдаты, но так как не он начальствовал, то наказание это не продлилось долее нескольких месяцев; но генерал и бригадир принуждены были весь следующий поход прослужить рядовыми драгунами и получили прощение только после [заключения] мира.

Несмотря на это несчастное дело с фуражирами, неприятель вообще не нанес большого вреда русским. Тем не менее этот поход обошелся не легче предыдущих. В армии было чрезвычайно много [131] больных, из которых большая часть умерли, а выздоровевшие так были слабы, что не годились ни на какую службу, и поправились только после нескольких месяцев пребывания на зимних квартирах. Никогда русская армия не теряла столько лошадей и быков. Дошло до того, что хотя для артиллерии и было заготовлено несколько сотен запасных лошадей и быков, но к концу похода почти не на чем было ее везти. Большое количество бомб и ядер было зарыто в степях и столько же оставлено с обозными повозками в Польше, через которую прошла артиллерия с частью армии.

В фураже в степях оказывался большой недостаток, потому что татары подожгли травы. Пришлось армии несколько дней кряду проходить и становиться лагерем на сожженной местности, без всякой возможности накормить вьючный скот. Это заставило графа Миниха разделить армию на несколько колонн, оставив себе последнюю. Этим он чрезвычайно облегчил довольствие. К концу сентября вся армия вступила в Украину и расположилась на зимние квартиры; Миних квартирою своей избрал Киев.

Идучи к Днестру, русская армия прошла по польской земле. Коронный великий гетман, граф Потоцкий, послал жалобу на это графу Миниху. Так как неприятель этим же путем пошел ему навстречу, то фельдмаршал отвечал, что он знает свои обязанности относительно нейтрального края, что он не вступил бы туда, если бы неприятель не указал ему пути. Граф Потоцкий, недовольный этим возражением, жаловался петербургскому двору, но отсюда ему отвечали в том же смысле. Но еще сильнее раздались жалобы, когда большая часть армии, возвращаясь с Днестра, снова прошла через Польшу. Сам король, несмотря на тайное соглашение с русской императрицей, принужден был сделать представление через своего посла. Ему отвечали, что если неприятель прошел через Польшу, то нельзя жаловаться, если армия пошла той же дорогой; но если только где-либо были беспорядки и армия кому-либо причинила вред, то все будет вознаграждено до копейки.

Венский двор также сильно жаловался на графа Миниха за то, что он не выполнил условленного в начале похода плана. По этому плану граф Миних должен был перейти Днестр и взять город Бендеры, или Хотин. Но тут встретилось столько препятствий, что проект не мог быть исполнен. Граф Миних легко оправдался перед своим двором, доказав самым очевидным образом, что он не мог ни перейти через Днестр, ни решиться на осаду которой-либо из этих двух крепостей без совершенной гибели вверенной ему армии. Он пришел бы в такой край, где не только неприятель заблаговременно уничтожил фураж, но где вдобавок свирепствовала чума, а именно в Молдавии и Валахии. Но все эти причины в Вене не принимались в соображение. Там говорили, что граф Миних всегда был против [132] их двора; это он помешал императрице послать 30000 человек пехоты для присоединения к армии императора в Венгрии; что с этим войском можно бы было предпринять важные дела против неверных; но он, фельдмаршал, действует только по увлечению и из одного честолюбия хотел быть во главе большой армии, с которою ничего не сделал, потому что злится на венский двор; и что бы он ни говорил, а он мог бы предпринять что-нибудь поважнее, если бы только захотел. Словом, император так настаивал, что Миниху послано из Петербурга положительное приказание воротиться и взять одну из поименованных двух крепостей.

Это приказание получено им тогда, когда он уже перешел через Буг и разделил свою армию, отправляя ее в Украину. Фельдмаршал собрал военный совет; все генералы были того мнения, что приказание это невыполнимо, даже и при пожертвовании всей армии. Императрица согласилась с их доводами и позволила войскам возвратиться. Таким образом, венский двор вторично заставил петербургский отдать приказание графу Миниху касательно возобновления военных операций. То же случилось в прошлом году после взятия Очакова, когда непременно хотели, чтобы русские взяли Бендеры. В заключение всех жалоб возобновили перед императрицей просьбу о присылке в Венгрию на 1739 г. тех 30000 человек пехоты, на которые надеялись еще в прошлогоднем походе. Петербургский двор дал уже и слово, но когда Миних зимою приехал в Петербург, он так сумел представить герцогу Курляндскому и императрице всю невыгоду для России, если послать в Венгрию лучшие полки, что император остался ни при чем, как и в прошлом году.

Покуда граф Миних направлялся к Днестру, фельдмаршал Ласи со второй армией снова шел по пути в Крым. Армию его составляли никак не более 30 или 35 тысяч человек, включая сюда и казаков.

6 июля граф Ласи с армией своею находился в виду Перекопа; за линиями стоял хан с 40-тысячным войском и надеялся порядком затруднить вступление в Крым. Он очень полагался на новые линии, устроенные татарами перед Palus Meotides (Азовское море (лат.)) в предыдущем году. Но граф Ласи расстроил его план. Он вступил в Крым, не потеряв ни одного человека; дело в том, что в летнюю засуху Азовское море несколько присыхает и западный ветер так угоняет волны, что можно вступить в Крым, почти не замочив ног. К счастью, что этот ветер начал дуть с 7-го числа. Фельдмаршал воспользовался им, не упустив ни минуты. Он расставил свою армию вдоль берега в одну линию и благополучно перешел море до возвращения волн. Потонули только несколько повозок в арьергарде, не поспевших за остальными, так как вскоре после перехода армии море снова нахлынуло. Армия овладела фортом Шиваскулой. [133]

8-го числа фельдмаршал пошел к Перекопу и осадил его; осада продолжалась только до 10-го числа. Сильный огонь, которым громили эту крепость, огромное количество брошенных в нее бомб, произведших сполна свое действие, заставили турецкого коменданта просить капитуляции. Фельдмаршал требовал непременно, чтобы он сдался военнопленным, на что тот, после некоторых возражений, согласился. Гарнизон, состоявший из 2 000 янычар с двухбунчужным пашой во главе, вышел из крепости и положил оружие. Генерал-майор Бриньи-младший вступил в крепость с двумя пехотными полками и принял начальство над нею. Он нашел тут до 100 орудий, большею частью чугунных, достаточный запас пороха, но очень мало хлеба. После этого дела Ласи двинулся в Крым, который нашел в жалком состоянии и почти пустынным.

20 июля происходило жаркое дело между татарами и частью армии графа Ласи. Отряд в 20000 человек атаковал украинских казаков, шедших в арьергарде, и притом с такою яростью, что смял их и произвел смятение в Азовском драгунском полку, который хотел их поддержать. Между тем генерал-поручик Шпигель прибыл на место с четырьмя драгунскими полками и донскими казаками, чтобы удержать бегущих; не успели они оправиться, как неприятель снова на них ударил с яростью; бой был продолжительный и горячий. Фельдмаршал велел нескольким пехотным полкам, пришедшим уже в лагерь, поступить в помощь; татары принуждены были удалиться, оставив на поле битвы более 1000 трупов. Со стороны русских потеряно от 6 до 7 сот человек, включая сюда казаков. Генерал Шпигель был ранен ударом сабли в лицо.

Согласно с данными ему инструкциями, граф Ласи должен был овладеть Кафой, самым укрепленным пунктом в Крыму и морской гаванью, в которой турки часто содержат свой флот; но он повсюду нашел край в таком разорении, что армии почти нечем было пропитаться. Кроме того, шедший из Азова флот с провизией под командой вице-адмирала Бредаля был встречен на пути такою сильною бурей, что одна половина судов разбилась, а другая рассеялась. И так, сделав еще несколько переходов, граф Ласи привел армию обратно к Перекопу, где приказал подорвать все укрепления и срыть линии на значительное расстояние. В этом лагере он оставался до конца августа, после чего пошел по дороге в Украину, куда войска его прибыли на зимние квартиры в октябре.

Известия, приходившие из Очакова в течение всего 1738 г., были очень печальны. Хотя и посланы были новобранцы для укомплектования полков как в Очакове, так и в Кинбурне, однако едва они там водворялись, как мерли, точно мухи; к довершению несчастья в оба города проникла чума, которая страшно косила людей, так что генерал Штофельн некоторое время оставался без необходимой по [134] крепости прислуги, а в сентябре 1739 г., когда ему приказано было срыть и бросить оба города, то он назад привел в Украину едва ли треть своего первоначального войска. Очаков стоил России более 20000 человек.

В эту зиму армия так же мало пользовалась спокойствием на своих квартирах, как и в прошлые годы. Одна часть полков занята была разбиванием льда на Днепре и защитою границ от татарских набегов, другая работала на квартирах над исправлением амуниции и приготовлениями к предстоящему новому походу.

В марте 1739 г. татары пытались ворваться в Украину и успели сжечь несколько деревень, но добычи не захватили, благодаря сделанным искусным распоряжениям, так что в несколько часов многие отряды могли соединиться и идти по тому направлению, в котором показался неприятель. Таким образом разбили несколько татарских партий, разогнали и прочих, которых казаки преследовали в самые степи, и взяли в плен несколько человек татар. Эта неудача в Украине заставила татар стараться вознаградить себя иным образом; не обращая внимания на существовавший между ними и Польшею мирный договор, они ворвались в это королевство и опустошили множество местечек и деревень, откуда вывели всех жителей в неволю.

Свирепствовавшая в Молдавии и Валахии чума сообщилась также одной части Украины, но благодаря разумным мерам фельдмаршала Миниха, зло не распространилось по всему краю. Однако нельзя было отвратить того, что несколько городов и сел совершенно обезлюдели.

В ноябре этого года в Украине совершена страшная казнь. Сын местного крестьянина стал выдавать себя за сына Петра I, царевича, умершего в 1718 г. Под этим именем пришел он в одно пограничное село, где объявил о себе трем солдатам, стоявшим на карауле у сигнальных маяков. Солдаты и поселяне оказали ему почести, местный священник велел звонить в колокола и отслужил в честь его литургию; наконец, все население столпилось на улице, и дело приняло бы, пожалуй, серьезный оборот, если бы не узнал о том казацкий сотник, который немедленно сообщил о случае находившемуся поблизости генералу Румянцеву. Лжецаревича и его немногочисленных приверженцев без труда арестовали и увезли в Петербург, где они судились в Тайной канцелярии. Потом их обратно отправили в Украину; генерал-майору Шипову дано приказание казнить их. Мнимый царевич живым посажен на кол, священник и три солдата казнены различною смертью. Поселянам императрица объявила прощение, однако село их было срыто, а крестьяне переведены в другие места.

(пер. М. И. Семевского)
Текст воспроизведен по изданию: Перевороты и войны. М. Фонд Сергея Дубова. 1997

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.