Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЭРНАН КОРТЕС

ВТОРОЕ ПОСЛАНИЕ ИМПЕРАТОРУ КАРЛУ V,

ПИСАННОЕ В СЕГУРА-ДЕ-ЛА-ФРОНТЕРА 30 ОКТЯБРЯ 1520 ГОДА

Через несколько дней после пленения Какамасина Моктесума призвал и собрал всех владетельных особ из соседних городов и земель и, когда они собрались, послал пригласить меня взойти в зал, где они были, и, когда я пришел, он произнес такую речь: «Братья и друзья мои, вам известно, что с давних времен вы и ваши отцы и деды были и остались подданными и данниками моих предков и моими, и всегда от них, как и от меня, вы видели наилучшее обхождение и почет, и сами вы поступали так, как обязаны поступать добрые и верные вассалы по отношению к своим природным господам; думаю также, что со времен ваших предков у вас сохранилась память о том, что мы не коренные жители сей земли, но пришли в нее из дальних краев и привел наших предков вождь, который их здесь оставил и чьими подданными все они были. Вождь сей покинул их, а потом, через много лет вернувшись, увидел, что предки наши поселились и обосновались на этой земле, и переженились на здешних женщинах, и народили множество детей, так что уже не захотели возвращаться с ним и тем паче признавать его господином сей земли; и он ушел от них и на прощанье сказал, что еще вернется или же пришлет такую рать, которая сумеет их покорить и заставит ему служить. И вам, конечно, известно, что мы всегда этого ждали, и, судя по рассказам этого капитана о короле и повелителе, пославшем его сюда, и по тому, с какой стороны они пришли, я убедился — и вы тоже должны убедиться, — что он и есть тот владыка, коего мы ожидаем, особливо же потому, что, по его словам, он там, вдалеке, знал о нас, и поскольку наши предки не исполнили своего долга по отношению к своему [323] господину, то сделаем это мы и возблагодарим наших богов, что при нашей жизни произошло сие долгожданное событие. И я очень вас прошу, раз вы об этом извещены, чтобы отныне и впредь вы так же, как слушались меня и почитали своим господином, слушались и почитали оного великого государя, ибо он и есть наш природный господин, а этого капитана чтили как его наместника; и те повинности и обязанности, кои доныне вы исполняли по отношению ко мне, исполняйте по отношению к нему, ибо также и я намерен служить ему и угождать во всем, что он прикажет; вы же не только сим исполните свой долг и обязанность, но доставите мне великую радость». Все это он сказал, проливая горькие слезы и глубоко вздыхая, также и сановники, слушавшие его, рыдали столь горестно, что долго не могли ему ответить. И уверяю Ваше Священное Величество, что среди испанцев, слышавших его речь, не было ни одного, кто бы не проникся глубочайшим сочувствием.

И когда немного унялись их слезы, они отметили, что почитают его своим господином, и пообещали делать все, что он прикажет, — мол, выслушав его волю и объяснение, они так поступают с великой радостью и отныне и впредь признают себя подданными Вашего Величества и с сего дня все вместе и каждый в отдельности обещают делать и исполнять все, что от королевского имени Вашего Величества будет им велено, как должны поступать добрые и преданные вассалы, и будут приносить дань и нести службу, как прежде Моктесуме, что было их повинностью, а также исполнять все прочее, что будет велено от имени Вашего Величества. Все это говорилось в присутствии писца, и он скрепил грамоту по всем правилам, а я подтвердил сие как свидетель в присутствии многих испанцев.

Исполнив сей акт и приняв уверения сановников в преданности Вашему Королевскому Величеству, я однажды обратился к Моктесуме и сказал, что Вашему Величеству требуется золото для неких сооружений и что вы просите его послать нескольких своих людей — а я также пошлю нескольких испанцев — в земли тех господ, что здесь обещали Вашему Величеству свою службу, и напомнить им, чтобы [324] они исполнили обещанное, уделив часть своего достояния, — не только ради того, что Ваше Величество в сем нуждается, но и потому, что пора им начать свое служение, и тогда Ваше Величество составит себе лучшее мнение об их усердии, и пусть также он, Моктесума, даст мне кое-что, ибо я хочу это послать, как прежде посылал с оказией золото и другие вещи. И он тотчас сказал, чтобы я назначил испанцев, коих желаю послать, и, распределив их по двое и по пятеро, отправил в многие провинции и города, названия коих я не припомню, ибо записи потерялись, но их было много, и самых разных, и некоторые отстоят от города Теночтитлана на восемьдесят и сто лиг; и с нашими испанцами он послал своих людей, повелев им посетить правителей тех провинций и городов и передать, что я приказываю каждому из них прислать мне толику золота, указанную им. Так и было сделано, и все правители, к коим он посылал, весьма любезно дали требуемое как в виде украшений, так и в виде слитков и пластин из золота и серебра. Дали также некую часть от прочего своего имущества, и, после переплавки всего, что можно было переплавить, положенная Вашему Величеству пятая доля составила тридцать две тысячи четыреста с лишком песо золота, не считая золотых и серебряных украшений, и плюмажей, и драгоценных камней, и прочих ценных вещей, кои я для Вашего Священного Величества отделил и назначил, и стоимость их не менее ста тысяч дукатов, а то и поболе; и кроме своей ценности, они так красивы и удивительны, что по своей необычности и причудливости вообще бесценны, и вряд ли кто-либо из известных в мире государей обладает подобными и столь изысканными изделиями. И да не сочтет Ваше Величество мои слова пустыми россказнями — поистине все, что есть сотворенного на земле и в море, о чем Моктесуме известно, изображено весьма правдиво и натурально в сих золотых и серебряных безделушках с самоцветами и перьями, да так искусно, что не отличить от настоящих; из всего этого он уделил мне для Вашего Величества большую часть, не считая других вещей, для которых я дал ему образцы и которые он приказал сделать из золота, а именно — изображения Святой Девы, распятия, [325] медали, подвески, ожерелья и многое другое, что у нас в ходу. Досталась также на долю Вашего Величества пятая часть собранного серебра, сто с лишним марок, из коего я велел здешним мастерам изготовить большие и маленькие блюда, и мисочки, и чашки, и ложки, и они по нашим описаниям сделали все как могли лучше.

Кроме того, Моктесума дал мне много своей одежды, а она— если принять во внимание, что сделана только из хлопка, без шелка, — такова, что во всем мире не могли бы сделать и соткать подобную столь многих и различных цветов и со столь разнообразной вышивкой; было там весьма изящное платье, мужское и женское, и пологи для постелей, с коими не сравнить изготовленные из шелка, были и другие ткани, вроде копром, коими можно украшать домашние покои и церкви; были матрасы и покрывала для постелей как из перьев, так и из хлопка, разных цветов и также весьма примечательные, и многое другое — так много и так превосходно все было, что я не могу это описать Вашему Величеству. Дал он мне также дюжину духовых ружей (Имеется в виду сербатан — индейское духовое ружье), из коих он стрелял, и тут я тоже не в силах описать Вашему Величеству совершенство отделки — они сплошь были покрыты красивейшими рисунками изумительной расцветки, и там были изображены всевозможные птички и животные, деревья и цветы и многое другое, и на концах у них были золотые кольца и мушки величиною с ноготь и посередине также все очень красиво отделано. Вместе с ними он дал мне мешочек из золотой сетки для глиняных пуль, о коих сказал, что даст мне золотые, и дал мне золотые формы для их отливки и многое-многое другое, чему несть числа.

Ибо чтобы описать, о всемогущий государь, Вашему Королевскому Величеству красоту сего огромного города Теночтитлана, его диковины и достопримечательности, свиту и челядь Моктесумы, его правителя, обряды и обычаи здешнего народа и порядок в управлении этим городом, равно как другими, коими он владеет, потребовалось бы много времени для многих опытнейших описателей; я же не смогу [326] пересказать и сотой доли того, что можно было бы обо всем этом написать, однако, по мере сил своих, постараюсь кое-что сообщить о некоторых вещах, пусть и нескладно, ибо знаю, совершенство их таково, что будет трудно мне поверить, — ведь даже то, что мы здесь видим собственными глазами, разум наш не в силах понять. Могу, однако, уверить Ваше Величество, что ежели мою реляцию и можно будет в чем-либо упрекнуть, то не в длинноте, но скорее в краткости описаний и этого предмета, и всех остальных, о коих я сообщу Вашему Величеству, ибо полагаю справедливым говорить моему государю и повелителю чистую правду, не преуменьшая ее и не преувеличивая.

Прежде чем начать рассказ об их главном городе и прочих вещах, о коих пойдет речь в этой главе, мне кажется, я, дабы все было понятнее, должен сказать кое-что о Мексике, где расположен этот город и некоторые другие, мною описанные, и где находятся главные владения Моктесумы. Оная провинция имеет очертания окружности, и со всех сторон обстоят ее весьма высокие и крутые горы, а равнинная ее часть по окружности имеет лиг семьдесят, и на этой равнине два озера занимают почти всю ее поверхность, ибо, объезжая их вокруг на каноэ, проплывешь более пятидесяти лиг. И в одном из тех озер вода пресная, а в другом, большем, соленая. Разделяются сии озера небольшими грядами высоких холмов, тянущимися посреди равнины, а далее оные озера соединяются на узкой ровной полосе, пролегающей между холмами и высокими горами. Узкая эта полоса простирается в ширину на выстрел из арбалета, и между одним озером и другим и городами и селениями, расположенными на озерах, сообщаются на каноэ, не имея надобности выходить на сушу. И поскольку в большом озере с соленою водой бывают приливы и отливы, как на море, вода во время прилива течет из него в пресноводное озеро так обильно, словно из полноводной реки, и соответственно при отливах пресная вода течет в соленое озеро.

Оный большой город Теночтитлан стоит на соленом озере, и с берегов его до сердца города, с какой бы стороны к нему ни направляться, будет две лиги. Войти в город можно [327] по четырем дорогам, хорошо вымощенным и шириною в два кавалерийских копья. Город сей не меньше Севильи или Кордовы. Улицы в нем — я говорю о главных — очень широкие и прямые, и некоторые из главных и все остальные улицы расположены наполовину на суше, наполовину на воде, по которой здешние люди плавают в каноэ, и по всем улицам из конца в конец тянутся каналы, так что вода переливается из одних в другие, и над всеми оными каналами — а иные из них изрядно широки — перекинуты мосты из толстых, длинных, прочных бревен, плотно уложенных и хорошо отесанных, так что по многим из тех мостов могут ехать в ряд десяток всадников. И ежели бы жители города замыслили против нас недоброе, им было бы нетрудно это сделать, ибо оный город устроен как я описал, и ежели убрать мосты при входах и выходах, нас могли бы уморить голодом, отрезав полностью от суши. Посему я, как вошел в этот город, сразу же повелел соорудить четыре бригантины, что и было исполнено в кратчайший срок, дабы на них можно было, когда понадобится, разом переправить на сушу триста человек и погрузить лошадей.

В городе оном много площадей, где постоянно идет торговля, где здешний люд продает и покупает. Есть там площадь вдвое больше, нежели весь город Саламанка, обнесенная вокруг аркадами, под коими ежедневно собирается более шестидесяти тысяч человек для купли-продажи; а торгуют там всеми товарами, какими та земля богата, и вещами, и съестными припасами, украшениями из золота и серебра, из свинца, латуни, меди, олова, камней, кости, больших раковин, ракушек и перьев. Продается известь, отесанный и неотесанный камень, кирпич-сырец и обожженный, оструганное и неоструганное дерево всяких пород. Есть охотный ряд, где торгуют птицей всех пород, какие водятся в той земле, — куры, куропатки, перепела, дикие утки, мухоловки, чирки, горлицы, голуби, птички в клетках, попугаи, орлы, совы, ястребы и пустельги; с некоторых хищных птиц продают также шкурки с перьями, головою, клювом и когтями.

Продают кроликов, зайцев, оленей и небольших собачек, коих кастрируют и откармливают для еды. Есть ряд травный, [328] где торгуют всеми лечебными корнями и травами, какие растут в той земле. Есть дома вроде аптек, где продаются готовые лекарства для питья, и для смазывания, и для пластырей. Есть дома, вроде цирюлен, где моют и бреют голову. Есть дома, где за плату дают еду и питье. Есть люди, вроде тех, кого в Кастилии называют носильщиками, для переноски тяжестей. Продаются дрова, уголь, глиняные жаровни и всевозможные циновки—для спанья на них, и другие, потоньше, — чтобы сидеть и устилать полы в комнатах и чуланах. Зеленного товара множество всякого — торгуют луком, луком-пореем, чесноком, кресс-салатом, кроссом, огуречником, щавелем, съедобным чертополохом, артишоками. Фруктов самых разных не перечесть — среди них есть вишни и сливы, похожие на наши испанские. Продают пчелиный мед и воск, и мед из маисовых стеблей, вкусных и сладких, как сахарный тростник, и мед из растения, которое на других островах называют магей, более вкусный, чем сахарный сироп, и из этого растения изготовляют сахар и вино, которыми тоже торгуют. Есть в продаже всевозможная хлопковая пряжа всех цветов, продают ее в мотках, точно как на гранадских шелковых рынках, хотя здесь пряжи куда больше. Продают краски для художников, все, какие можно увидеть в Испании, самых изумительных оттенков. Продают оленьи шкуры с шерстью и без оной, окрашенные в белый и другие цвета. Продают отличные гончарные изделия — кирпичи, большие и малые кувшины с двумя ручками, кувшины с одной ручкой, горшки, всякую другую посуду, вся она из отменной глины, вся или почти вся глазурная и разрисованная.

Продают много маисового зерна и хлеба, и маис здесь гораздо превосходит величиною зерен и вкусом маис, произрастающий на других островах и на материке. Продают пироги с начинкой из птичьего мяса и пироги с рыбой. Продают много рыбы свежей и соленой, сырой и жареной. Продают в большом количестве яйца куриные, гусиные и других птиц, о коих я писал, продают лепешки из яиц. Короче сказать, на рынках тех торгуют всем, чем этот край богат, и кроме того, о чем я рассказал, там столько всего и такого отменного качества, что, опасаясь наскучить и не надеясь все [329] вспомнить и даже не зная, как назвать, на сем описание заканчиваю. Каждый род товаров продается в особом ряду, туда уже никто с другим товаром не сунется, и в этом соблюдается строгий порядок. Все продается по счету и мере, но до сей поры я не видел, чтобы продавали что-нибудь на вес.

На оной большой площади стоит большой дом, вроде нашего суда, где всегда присутствуют десять или двенадцать человек, — это судьи, и они решают все споры и дела, какие на рынке случаются, и назначают провинившимся кару. Есть на оной площади и другие блюстители порядка, те все время ходят среди толпы, проверяя, что продается, и меры, коими отмеряют товар; бывает, что иные меры разбивают, найдя их фальшивыми.

Есть в оном большом городе много мечетей, или храмов с идолами, весьма искусно построенных в разных приходах и околотках; в главных храмах постоянно проживают священнослужители их секты, там, кроме кумирен, где они хранят своих идолов, есть для тех монахов превосходные жилые помещения. Все эти монахи ходят в черном, не стригут волос и не причесываются со дня, как вступят в храм, до того дня, когда покидают его, и все это сыновья знатных особ и почтенных горожан, и они принимают сан с семи или восьми лет, пока их оттуда не забирают, чтобы женить, и чаще это совершается с первенцами, коим предстоит унаследовать дом. Они не знаются с женщинами, и ни одна женщина не допускается в те монашеские обители. Им положено воздерживаться от некоторых видов пищи, особенно в определенные поры года, а в другие с этим менее строго; и среди оных мечетей есть одна главная, и язык человеческий не способен описать ее величие, диковины и красоты, — она столь огромна, что внутри ее круглого зала, огороженного весьма высокою стеной, можно было бы разместить селение с пятьюстами жителей; внутри круглого здания, по его окружности, расположены отличные помещения с большими залами и коридорами, где проживают тамошние монахи. В той мечети есть около сорока высоких, превосходно сооруженных башен, и в самой большой из них лестница в пятьдесят ступеней, по коим восходят наверх; эта самая [330] главная башня выше башни севильского кафедрального собора. Все башни богато украшены резьбою по камню и по дереву, лучшей работы и отделки не сыскать нигде в мире, — каменные стены внутри часовни, где они держат своих идолов, сплошь в резьбе, и часовни поделены на маленькие каморки, а деревянная обшивка стен и потолка покрыта изображениями чудовищ и другими фигурами и узорами. Все оные башни суть склепы, где погребены их владыки, и часовни там посвящены каждая особому идолу, коему тот знатный род поклоняется.

Внутри большой мечети есть три зала, где стоят главные идолы огромных размеров, сплошь изукрашенные и окруженные более мелкими фигурами из камня, а также из дерева, и в оных залах размещаются часовенки, куда входят через низенькие дверцы, и внутри там нет никакого освещения, и доступ туда разрешен только монахам — и то не всем, и в часовенках стоят нагрудные изображения и фигуры идолов, хотя, как я уже сказал, снаружи их тоже множество. Самых главных идолов, в коих крепче всего верят и коих больше всего почитают, я повалил с их пьедесталов и велел спустить вниз по ступеням и еще велел вычистить кумирни, где они стояли, ибо все там было измазано кровью от жертвоприношений, и поставил там изображения Пресвятой Девы и других святых, что немало огорчило Моктесуму и здешних индейцев; сперва они меня просили не делать этого, говоря, что ежели о том узнают в окрестных селениях, то восстанут против меня, ибо индейцы полагают, что все блага земные им даруют оные идолы, и ежели они позволят, чтобы идолов обидели, те разгневаются, и ничего им не дадут, и сделают землю бесплодной, и народ перемрет с голоду. Я же через своих толмачей объяснил им, сколь глубоко они заблуждаются, возлагая надежду на идолов, сотворенных их же руками из нечистого материала, и рассказал им, что есть только один Бог, всемогущий Владыка над всеми людьми, каковой сотворил небо, и землю, и все сущее, а также сотворил их и нас, и что Он не имеет начала и бессмертен и они должны поклоняться Ему и верить в Него, а не в какое-либо иное существо или предмет, и рассказал все [331] прочее, что по этой части знал, дабы отвратить их от идолопоклонства и склонить к почитанию Господа Бога нашего; и все они, особливо же Моктесума, сказали в ответ — они, мол, уже говорили мне, что они не коренные жители той земли и что их предки пришли сюда в давние времена и они, мол, допускают, что в чем-то заблуждаются из унаследованных верований, ибо уж очень давно ушли со своей родины, а я, как пришедший оттуда совсем недавно, наверняка знаю лучше, чем они, как им надобно жить и во что верить; и они просят меня рассказывать им обо всем и просвещать их, они же будут поступать, как я скажу, и согласны, что так будет лучше. И оный Моктесума и многие старейшины того города помогали мне выбрасывать идолов, и очищать кумирни, и ставить наших святых, и делали все это с веселыми Яйцами, и я им запретил приносить людей в жертву идолам, как было у них в обычае, сказав, что сие не только отвратительно для Господа, но Ваше Священное Величество запрещает сие законом и велит убивать того, кто убьет. И с той поры они отвратились от зла, и за все время, что я пробыл в оном городе, я ни разу не видел, чтобы кого-то убили или принесли в жертву какого-либо человека.

Бюсты и фигуры идолов, в коих эти люди веруют, ростом намного выше рослого мужчины. Слеплены они из теста, состоящего из всевозможных семян и овощей, которые тут едят, смолотых и замешенных на крови из сердец, вынутых из человеческих тел; людям, еще живым, рассекают грудь, и извлекают сердце, и кровь, из него текущую, смешивают с той мукой; и оного теста готовят столько, чтобы хватило слепить огромные статуи. И когда идолы уже вылеплены, им опять-таки приносят сердца, опять убивают для этого людей и кровью мажут идолам лица. И для каждого дела есть свой особый идол, как то водилось у язычников, кои в древние времена чтили своих богов. Например, дабы испросить удачу в войне, у них один идол, а для полей — другой, и так для каждого дела, в коем желают они достигнуть успеха, есть свой особый идол, ему они поклоняются и служат.

Есть в оном большом городе много роскошных и очень больших домов, и причина такого множества богатых домов [332] в том, что все владыки оных земель, подданные Моктесумы, имеют в том городе собственные дома и живут там часть года, а кроме того, есть немало состоятельных граждан, у которых также дома преизрядные. У каждого горожанина есть не только богатое и просторное жилище, но при доме еще премиленький сад со всевозможными цветами, цветники устроены и в верхних покоях, и в нижних. По одной из дорог, ведущих в сей большой город, проложены две глиняные трубы, каждая шириною в два шага и высотою в одно эстадо, и по одной течет глубиною в человеческий рост поток очень вкусной пресной воды, и доходит она до самой середины города, все ею пользуются и пьют. Другая труба, порожняя, служит для того, чтобы, когда потребуется, очищать первую, — пока ее прочищают, воду из нее спускают во вторую; пресная вода должна проходить под мостами, и на случай, ежели в трубах окажутся трещины, сквозь которые может просочиться соленая вода, труба с пресною водой укрыта кожухами шириною с туловище быка, а длиною равными длине моста, и так город обеспечен водою.

Воду развозят в каноэ и продают на всех улицах, а берут ее из трубы следующим образом: каноэ подплывают под мосты, где уложены кожухи, а наверху, на мостах, стоят люди, которые наполняют сосуды, находящиеся в каноэ, и за этот труд получают плату. У всех входов в город и в тех местах, где разгружают каноэ, в которых доставляют в город большую часть провизии, стоят хижины со стражниками, кои получают certum quid со всего привозимого. Не знаю, отдают ли сбор государю или же он предназначается для города, пока мне не удалось это выяснить; но все же полагаю более вероятным, что он идет государю, ибо на других рынках в других провинциях я видел, что подобную дань собирают для правителя провинции. На всех рынках и во всех общественных местах города каждый день собирается много народу, работников и мастеров разных ремесел, и они ждут, чтобы кто-нибудь нанял их на работу.

Жители сего города отличаются учтивостью и изяществом в одежде и манерах от жителей других провинций и городов, — так как сеньор Моктесума обитает здесь [333] постоянно, то все правители, его подданные, стекаются к нему в город, и тут во всем больше вежества и тонкости. И, дабы не быть многословным в описании сего города, — а я и так не скоро закончу, — скажу лишь, что здешний обиход и обращение почти не уступают образу жизни в Испании, благоустройства и порядка здесь не меньше, и как подумаешь, что народ здесь дикий и столь далекий от познания Господа и от общения с другими разумными народами, то можно лишь дивиться, сколь разумно здесь все устроено.

В обиходе Моктесумы и в тех диковинах, коими он как великий государь владеет, столько есть чего описывать, что, уверяю Ваше Величество, я сам не знаю, с чего начать, ибо, как я уже сказал, мыслимо ли что-либо более поразительное, нежели то, что у владыки дикарей, вроде него, имеются изображения из золота, и серебра, и каменьев, и перьев всего, что есть в поднебесной и водится в его владениях, и сии золотые и серебряные фигурки столь натуральны и похожи, что в мире не найдется ювелира, способного сделать лучше, а что до вещиц из каменьев, тут разум бессилен понять, какими инструментами достигнуто подобное совершенство, изделия же из перьев столь удивительны, что ни из воска, ни вышивкой таких диковин не сотворишь. Размеры владений Моктесумы мы не смогли определить, ибо, куда бы ни посылал он своих гонцов, за двести лиг в одну и другую сторону от столицы, всюду его приказы исполнялись, хотя посреди его земель было несколько провинций, с коими он вел войну. Но, по нашим наблюдениям и по тому, что я мог понять из его речей, владения его почти равны Испании, ибо он посылал своих гонцов за шестьдесят лиг от Потончана, сиречь от реки Грихальва, дабы убедить признать себя подданными Вашего Величества жителей города, называющегося Куматан, до коего от его столицы не меньше двухсот двадцати лиг, ибо я отправлял испанцев осмотреть те края на расстоянии ста пятидесяти. Почти все владетели земель и провинций, особенно же соседних, большую часть года, как я уже сказал, проживали в столице, и у всех них или почти у всех первенцы находились в услужении у Моктесумы. [334]

Во всех владениях оных правителей у него стояли войска, и в них были его люди, были также его наместники и сборщики повинностей и дани, причитавшихся с каждой провинции; и всему, что каждый обязан доставить, велись счет и запись, ибо у них есть буквы и разные понятные им знаки, которые пишут на изготовляемой здесь бумаге. Каждая из провинций несла повинность особого рода, соответственно свойствам ее земель, так что Моктесуме доставляли все, что в оных провинциях имелось. А боялись его и в столице и вне ее так сильно, как ни одного государя в мире не боятся. За городом и в городе у Моктесумы было много увеселительных домов, каждый для особого развлечения, и красоту их отделки трудно описать, они были достойны великого государя и владыки. В городе же находились его дворцы, столь дивно устроенные, что, кажется, мне будет не под силу передать словами их красоту и великолепие, посему я и не стану этого делать, а скажу лишь, что в Испании нет ничего равного.

Один дворец был красоты несравненной, с чудесным садом и несколькими бельведерами, в саду возвышавшимися и изукрашенными мрамором и дивно обработанными яшмовыми плитами. Во дворце том были покои, в коих разместились бы двое могущественных государей со всей челядью. Усадьбу при доме украшали десять прудов со всеми породами водяных птиц, какие в этом краю живут, а их тут много самых разных и все домашние; для птиц морских были пруды с соленой водой, а для речных — пруды с пресной водой, каковую воду время от времени спускали для очистки прудов, а потом снова наполняли их через трубы, и каждой породе птиц давали тот корм, какой ей привычен от природы и каким она питается на воле. Сиречь тем, что питаются рыбой, давали рыбу, а тем, кто ест гусениц, — гусениц, кому требуется маис, давали маис, а кому более мелкие зерна, давали более мелкие. И уверяю Ваше Величество, что птицам, питающимся только рыбой, давали каждый день десять арроб рыбы, которую ловили в соленой воде. Для ухода за этими птицами держали триста человек, которые больше ничем не занимались. Были и другие люди, которые ведали [335] только лечением захворавших птиц. Вокруг каждого бассейна или пруда с птицами шла дорожка с богато изукрашенными беседками, куда Моктесума приходил отдохнуть и поглядеть на птиц. В этом дворце было помещение, где держали мужчин, и женщин, и детей белокожих от рождения — с белым лицом и телом, светлыми волосами и бровями. Был у него и другой очень красивый дворец с большим внутренним двором, вымощенным чудесными плитками на манер шахматной доски, и в клетках были углубления примерно на полтора эстадо, при том что каждая сторона квадрата имела шагов шесть; одна половина каждой клетки была покрыта каменной плитой, а над половиной непокрытой была деревянная, отлично сработанная решетка, и в каждой такой клетке сидела хищная птица, начиная с пустельги и кончая орлом, все породы, какие водятся в Испании, и многие другие, которых у нас и не видели. И птиц каждой породы было очень много, и на крышке каждой клетки высилась жердь, вроде как для соколов, и рядом другая, под сеткой, и на одной птицы сидели ночью и в дождь, а на другой могли для здоровья греться на солнце и на воздухе. И всех этих птиц каждый день кормили курами и ничего иного не давали. Были в этом дворце просторные залы с низкими потолками, уставленные большими клетками из очень толстых брусьев, отлично отесанных и пригнанных, и во всех них или в большинстве содержались львы, тигры, юлки, лисицы и кошки разных пород, и всех было помногу, и их тоже кормили курами вволю. И для этих зверей и птиц, чтобы о них заботиться, держали еще триста человек.

Был у Моктесумы еще один дом, где держали множество мужчин и женщин—карликов, горбунов, кривобоких и с другими уродствами, и для каждого вида уродов была отведена особая комната; также и при них были смотрители, ими занимавшиеся, а о других развлечениях в городе я уж не буду говорить, ибо их было слишком много и слишком разных.

Обиход Моктесумы состоял в том, что каждый день, как только рассветет, в его дворец собиралось более шестисот сановников и вельмож — одни усаживались, другие ходили по залам и коридорам, беседовали и проводили время, не заходя в покои государя. И слуги оных вельмож и [336] люди их свиты заполняли два или три больших двора и очень широкую улицу. И все там оставались и не уходили весь день до вечера, и всякий раз, как подавали Моктесуме еду, подавали ее и вельможам, столь же изысканную, как ему самому, а также их слугам и прочей челяди давали положенное. Ежедневно была открыта продовольственная и винная кладовая для всех, кто захотел бы поесть или выпить. А кормили Моктесуму следующим образом: к нему являлось триста или четыреста юношей с бесчисленными блюдами, ибо всякий раз на обед и на ужин ему приносили всевозможные яства мясные и рыбные, и фрукты, и зелень, все, чем богата сия земля. А так как климат здесь холодный, то под каждым блюдом или миской держали маленькую жаровню с угольями, чтобы еда не остывала. Все кушанья ставили в большом зале, где он трапезовал, так что места свободного не оставалось, и весь этот зал был устлан циновками и очень чист, а сам Моктесума сидел на небольшой, очень красивой кожаной подушке. Пока он ел, близ него сидело пять или шесть пожилых вельмож, которых он потчевал тем, что сам ел, и рядом стоял слуга, который ему подавал и убирал блюда и просил у тех, кто стоял подальше, подать то, что требовалось при трапезе. И в начале и в конце обеда и ужина Моктесуме всегда подносили воду для умыванья, и полотенцем, коим он один раз утерся, он больше уже не утирался, также и блюда и миски, в коих ему однажды принесли еду, больше не употреблялись, а подавались новые, равно как и жаровенки.

Каждый день он переодевался четыре раза, всякий раз в новое, и больше никогда то платье не надевал. Являвшиеся к нему вельможи разувались при входе, а те, кого он, бывало, назначал, чтобы они шли перед ним, шли опустив головы и глаза, согнувшись всем телом, а говоря с ним, из великого почтения и уважения не смотрели ему в лицо. И я знаю, что поступали они так по причине благоговения, ибо некоторые вельможи упрекали наших испанцев за то, что, говоря со мною, они смотрят прямо мне в лицо, что у индейцев почитается неуважением и бесстыдством. Когда Моктесума выходил из дворца, что случалось не часто, все [337] сопровождавшие его и встречавшие на улице отворачивались и ни в коем случае не смели на него глядеть, а простой люд и вовсе падал ниц и лежал, пока он не пройдет. Впереди государя всегда шел вельможа с тремя тонкими длинными жезлами, думаю, это делалось, дабы извещать, что несут самого государя. А когда ему помогали выйти из носилок, то, держа в руке жезл, шли с жезлом туда, куда направлялся Моктесума. В обиходе его было великое множество всяческих правил и церемоний, и, чтобы описать их все, надо было бы иметь больше времени, чем то, коим я ныне располагаю, и лучшую память, чтобы все упомнить, — думаю, ни у одного султана, ни у какого-либо другого языческого монарха из тех, о ком мы слыхали, не соблюдается столько разных церемоний.

В оном большом городе я раздобывал все, что может пойти на благо Вашему Священному Величеству, умиротворяя и склоняя к покорности многие провинции и земли со многими весьма крупными городами, и селеньями, и крепостями, и открывая золотые россыпи, и узнавая и разведывая многие тайны сих земель, подвластных Моктесуме, равно как и других, с ними соседящих, о коих он имел сведения, а земель тех столько и так они диковинны, что вообразить невозможно; и во всем этом помогал мне с превеликой охотой и удовольствием сам Моктесума и все туземцы из оных земель, словно они ab initio (С самого начала, искони (лат.)) признавали Ваше Священное Величество своим королем и природным господином, и с не меньшею охотой они исполняли все, что я им приказывал от Вашего королевского имени.

В сих хлопотах и других не менее полезных для блага Вашего Величества я провел время от 8 ноября 1519 года до начала месяца мая нынешнего года, мирно и спокойно проживая в оном городе и разослав немало испанцев во многие и разные места, замиряя и заселяя сию землю и с нетерпеньем ожидая возвращения кораблей с ответом на реляцию, посланную мною Вашему Величеству о здешней земле, дабы послать с ними вот эту, что нынче отправлю, и все золотые вещицы и драгоценности, приобретенные здесь [338] мною для Вашего Величества; и в это время ко мне явились несколько здешних туземцев, подданных Моктесумы, из тех, что живут на морском побережье, и сказали, что невдалеке от горы Сан-Мартин, расположенной вблизи берега, у входа в залив Сан-Хуан появились восемнадцать кораблей, а чьи они — не знают, ибо, как только заметили их в море, тотчас поспешили ко мне, дабы меня известить. И вслед за этими индейцами пришел некий уроженец острова Фернандина с письмом от испанца, оставленного мной у моря на тот случай, ежели придут корабли, сообщить их командам обо мне и о селении, основанном мною вблизи оного залива, дабы они знали, куда идти. И в письме том говорилось, что «в такой-то день напротив гавани Сан-Хуан появился один-единственный корабль», а он, мол, сколько хватало глаз, высматривал по морю и, других кораблей не увидев, подумал, что это и есть тот корабль, который я отправил к Вашему Священному Величеству, ибо настал уже срок ему вернуться; и для большей уверенности он, мол, ждет, чтобы оный корабль вошел в гавань и он мог разузнать точнее, и тогда сразу же пошлет мне реляцию.

Прочитав письмо, я отправил двух испанцев, одного по одной дороге, другого по другой, дабы им не разминуться с гонцом, которого могут выслать с оного корабля. Я велел им дойти до той гавани и узнать, сколько туда прибыло кораблей, и откуда они, и что привезли, а затем немедля возвратиться ко мне и сообщить, что узнают. Подобным же образом я отправил еще одного испанца в Вера-Крус известить тамошних испанцев о том, что мне стало известно о прибывших кораблях, дабы они тоже разузнали о них и меня известили; и еще одного испанца отправил я к капитану, коего послал с полутора сотнями солдат основать селение в провинции Куакукалько; каковому я писал, чтобы он, где бы ни застал его мой гонец, остановился и не двигался дальше, пока я не пришлю ему второе письмо; я, мол, получил известие, что в гавань прибыли какие-то корабли; как потом выяснилось, он, получив мое письмо, уже знал о прибытии кораблей; я же, отправив гонцов, две недели не имел никаких известий, никаких ответов на мои вопросы, что меня немало тревожило. По прошествии двух [339] недель явились ко мне другие индейцы, тоже подданные Моктесумы, от коих я узнал, что корабли уже стали на якорь в гавани Сан-Хуан и команды их высадились на берег и что прибыло на кораблях восемьдесят лошадей, и восемьсот человек, и десять или двенадцать пушек, и все это было изображено на здешней бумаге, дабы показать Моктесуме. И они рассказали, что испанец, коего я оставил на берегу, и два посланных мною гонца схвачены новоприбывшими и что этим индейцам говорили, будто капитан того войска не отпускает моих гонцов и они попросили об этом известить меня.

И, узнав сие, я надумал послать монаха из моего войска с письмом от себя и другим письмом от алькальдов и рехидоров селения Вера-Крус, находившихся со мною в оном городе. Письма были адресованы алькальду и солдатам, прибывшим в гавань, и в них я весьма подробно описывал все, происшедшее со мною в сих землях, и то, сколь много городов, и селений, и крепостей я завоевал, и покорил, и замирил, и привлек на службу Вашему Величеству, да еще взял в плен верховного владыку всего здешнего края; писал и о том, что нахожусь в оном большом городе, и о том, каков он и сколько золота и драгоценностей я приготовил для Вашего Величества. И еще писал, что направил Вашему Величеству реляцию о здешней земле и прошу их соблаговолить известить

меня, кто они и являются ли подданными Вашего Величества, жителями подвластных Вашему Величеству королевств и владений, и написать, прибыли ли они в сии края по Вашему королевскому приказу, дабы заселить их и остаться, или же должны ехать дальше либо возвратиться, и не испытывают ли в чем-нибудь нужды, ибо я готов им помочь чем смогу. В противном же случае я именем Вашего Величества требую, чтобы они немедля покинули эти земли и не высаживались здесь со своим оружием, и ежели они этого не исполнят, я выступлю против них со всем своим войском, состоящим из испанцев и здешних туземцев, и возьму их в плен и перебью как незваных пришельцев, вздумавших вторгнуться в королевства и владения моего короля и повелителя.

И после ухода монаха с посланием через пять дней в город Теночтитлан пришли двадцать испанцев из оставленных [340] мною в селении Вера-Крус и привели с собою священника и еще двоих клириков из Вильи, от каковых я узнал, что эскадра с войском, зашедшая в гавань, принадлежит Диего Веласкесу и прибыла по его приказу и капитаном у них некий Панфило де Нарваэс 11, житель острова Фернандина. И что они привезли восемьдесят лошадей, и много пушек, и восемьсот пеших солдат, среди коих, сказали мне, восемьдесят аркебузиров и сто двадцать арбалетчиков, и что оный Нарваэс явился сюда, называя себя капитан-генералом и наместником губернатора всех сих земель — вышеупомянутого Диего Веласкеса. И на это, мол, у него имеются грамоты от Вашего Величества, и что посланные мною гонцы и оставленный на побережье испанец взяты в плен оным Панфило де Нарваэсом и он их не отпускает ко мне. И от них он знает, что я основал Вилью в двенадцати милях от той гавани, знает и об оставшихся там людях, а также об отряде, отправленном мною в Куакукалько и находящемся в тридцати лигах от гавани, в провинции, называющейся Тучитебеке, равно знает обо всем, что я, служа Вашему Величеству, совершил в сем краю, и о городах и селениях, покоренных и замиренных мною, и о большом городе Теночтитлане, и о золоте и драгоценностях, мною приобретенных; от них же он узнал обо всем, что со мною здесь приключилось. И что оный Нарваэс отправил их обратно в Вера-Крус, дабы они, ежели удастся, поговорили от моего имени с находящимися там людьми и склонили их на его сторону, побуждая восстать против меня. И они принесли мне более сотни писем, посланных Нарваэсом и его приспешниками жителям селения, в коих говорилось, что они должны верить словам священника и его спутников, выступающих от его, Нарваэса, имени, и что от его же имени им будут оказаны многие милости, а кто пойдет супротив него, тем придется весьма худо, и многое другое было в тех письмах написано, и священник и его спутники рассказали мне все. И почти одновременно с ними явился испанец из отряда, направлявшегося в Куакуалько, с письмами от капитана, звавшегося Хуан Веласкес де Леон 12, каковой извещал меня, что прибывшие в гавань — это люди Панфило де Нарваэса, который послан Диего Веласкесом со всем этим [341] огромным войском; и еще он прислал мне письмо от Нарваэса, переданное ему через некоего индейца как родичу Диего Веласкеса и шурину Нарваэса, каковой ему писал, что, мол, от моих гонцов узнал, что он со своим войском находится в том месте, и требует, чтобы он немедля привел всех своих солдат к нему, исполнив тем свой родственный долг, ибо он, Нарваэс, уверен, что я держу его при себе насильно; и еще многое другое писал ему Нарваэс.

Капитан же, куда более приверженный к служению Вашему Величеству, не только отказался исполнить то, о чем писал в письме Нарваэс, но, отправив мне письмо, немедля сам повернул со своим отрядом обратно, дабы соединиться со мною. И, расспросив священника и двух клириков, с ним пришедших, обо всех обстоятельствах и намерениях Диего Веласкеса и Нарваэса, я понял, что они направили всю эту эскадру и войско супротив меня за то, что я послал реляцию и здешние диковины Вашему Величеству прямо, а не через оного Диего Веласкеса. И еще я узнал, что явились они со злобным умыслом, дабы убить меня и многих людей из моего войска, на коих загодя составили список, также узнал и то, что Фигероа, судья, проживавший на острове Эспаньола, и другие судьи и чиновники Вашего Величества, там проживавшие, узнав, что Диего Веласкес снаряжает эскадру и с каким намерением он сие делает, они, разумея, сколь великий ущерб и вред для Вашего Величества может принести прибытие Нарваэса сюда, послали к Диего Веласкесу одного из судей, лиценциата Лукаса Васкеса де Айльона 13, дабы он своей властью потребовал и приказал не посылать эскадру; каковой судья явился к Диего Веласкесу и застал его с вооруженным войском на мысе острова Фернандина уже готовым к отплытию; и там судья потребовал от него и от всех воинов эскадры отказаться от похода, ибо он будет лишь во вред Вашему Величеству. И пригрозил им многими карами, но, несмотря на все его требования и приказы, Диего Веласкес эскадру отправил, и лиценциат Айльон тоже отплыл с ними, надеясь предотвратить ущерб, могущий произойти от прибытия эскадры сюда. Ибо и ему, и всем прочим было очевидно, с каким дурным намерением и умыслом оная эскадра отплывала. [342]

Я отправил священника с письмом к Нарваэсу, в коем писал, что узнал от оного священника и от прибывших с ним людей о том, что он, Нарваэс, капитан войска, доставленного на этих кораблях, и что я этому рад, ибо уже готов был подумать дурное, тщетно дожидаясь возвращения посланных мною гонцов; но поскольку он знает, что я нахожусь в сем крае ради служения Вашему Величеству, мне удивительно, что он не написал мне и не послал гонца с известием о своем прибытии, хотя знает, что меня это должно обрадовать, ибо в давние времена он был моим другом, а также потому, что, по моим предположениям, он прибыл сюда ради служения Вашему Величеству, чего и я более всего желаю; удивляет меня также, что он послал подстрекателей и соблазнительные письма людям моего войска, которые служат Вашему Величеству, с предложением восстать против меня и перейти к нему, словно бы одни из нас были неверные, а другие христиане или одни были слугами Вашего Величества, а другие врагами. И просил его впредь соблаговолить больше не действовать таким образом, но сообщить мне цель своего прибытия; и еще я писал, что, как мне сказали, он величает себя капитан-генералом и наместником правителя Диего Веласкеса и велит так оповещать о себе по всей земле; и будто он назначил алькальдов и рехидоров и вершит правосудие, чем наносит большой урон Вашему Величеству и нарушает все законы. Ибо земля сия принадлежит Вашему Величеству и заселена вашими подданными, и в ней уже есть и суды, и городские капитулы (Капитул — городской совет), а потому не след ему назначать своих людей на сии должности, ниже самому исполнять их, не имея на то дозволения, разве что он привез от Вашего Величества на то грамоты; и ежели он таковые привез, то прошу соблаговолить показать их мне и капитулу Вера-Крус, и тогда я и капитул подчинимся им как письмам и грамотам нашего короля и природного господина и будем их исполнять, насколько сие будет совместимо со служением Вашему Королевскому Величеству. Ибо я нахожусь в здешней столице, и держу тут пленником их государя, [343] и храню большое сокровище в виде золота и драгоценностей, в коем есть доля Вашего Величества, а также моего войска и моя, каковое я не решаюсь оставить из опасения, что ежели выйду из города, то здешний люд восстанет, и все это золото и драгоценности могут быть утрачены, как и сам город, и главное, что, потеряв оный город, мы потеряем всю эту землю. И еще дал я священнику письмо для лиценциата Айльона, каковой, как я потом узнал, еще до прибытия оного священника был Нарваэсом арестован и отправлен в Испанию с двумя кораблями.

В день ухода священника явился ко мне гонец от испанцев из Вера-Крус, через которого меня извещали о том, что целое войско здешних туземцев, стакнувшись с Нарваэсом, восстало, особенно же индейцы из города Семпоальяна и их приверженцы. И что ни один из них не желает служить в нашей Вилье, ни в крепости, ни другие услуги оказывать, как бывало прежде. Ибо они говорят, мол, Нарваэс им сказал, будто я плохой человек и он пришел, чтобы захватить меня и всех людей моего войска в плен, после чего они покинут эту землю. И что с Нарваэсом прибыло большое войско, а у меня войско мало. И что у него много лошадей и много пушек, а у меня мало, и что они предпочитают встать на сторону сильнейшего; и еще извещали меня из Вильи, что от тех индейцев им стало известно, что Нарваэс стал на постой в городе Семпоальян и прекрасно знает, сколь близко находится от Вильи. И что, судя по сведениям о злобном умысле Нарваэса супротив нас всех, они полагают, что он готовится оттуда напасть на них, имея на своей стороне индейцев оного города. И посему они меня извещают, что уходят из Вера-Крус, дабы не вступать в бой и избежать поражения, и поднимаются в горы к одному правителю, подданному Вашего Величества и нашему другу, и там надеются пробыть, пока я не пришлю им приказ, что делать дальше.

И я, уразумев, сколь великая беда назревает и что весь здешний край из-за подстрекательств Нарваэса восстает, решил, что ежели я отправлюсь туда, где он находится, то индейцы угомонятся, ибо в моем присутствии они не посмеют бунтовать, и также я надеялся, что, когда обуздаю [344] Нарваэса, грозящая нам великая опасность рассеется. Итак, в тот же день я выступил в поход, оставив в крепости большой запас маиса и воды, и пятьсот человек защитников, и несколько пушек. И с другой частью моего войска, числом около семидесяти человек, пустился в путь, прихватив несколько знатных вельмож Моктесумы. С ним же я перед уходом весьма обстоятельно потолковал, сказав, что он должен помнить, что он подданный Вашего Величества и вскоре получит от Вашего Величества многие награды за оказанные услуги. И что я оставляю на его попечение моих испанцев и все золото и драгоценности, подаренные им и предназначенные для Вашего Величества; я же, мол, иду к прибывшему в сии края войску, дабы узнать, чье оно, ибо до сих пор не мог этого выяснить, но думаю, что это плохие люди и что они не подданные Вашего Величества. И он мне пообещал доставлять испанцам все необходимое и надежно хранить оставленное ему и принадлежащее Вашему Величеству и сказал, что его люди, идущие со мною, поведут меня по таким дорогам, чтобы я не выходил за пределы его владений, и они позаботятся доставлять все, что мне понадобится, и он меня просит, ежели окажется, что прибывшее войско — это плохие люди, то чтобы я его о том известил, и он немедля прикажет собрать побольше воинов, дабы они помогли мне сразиться с пришельцами и изгнать их с его земли. За каковые слова я его поблагодарил, уверив, что Ваше Величество за это окажет ему многие милости. И я дал много драгоценностей и одежды ему и одному из его сыновей и многим вельможам, при нем находившимся в это время.

И в городе, называющемся Чурультекаль, я встретился с Хуаном Веласкесом, капитаном, коего я, как уже упоминал, отправил в Куакукалько и который со всем своим отрядом уже возвращался. И, отобрав нескольких хворых солдат, которых я отослал в город, я с ним и со всеми его людьми продолжил путь. И в пятнадцати лигах от города Чурультекаль я встретил монаха из моего войска, мною посланного разузнать, что за люди прибыли в эскадре. Монах этот нес для меня письмо от Нарваэса, каковой мне сообщил, что привез грамоты на владение этой землей от Диего [345] Веласкеca. И еще он требовал, чтобы я немедля явился к нему, дабы ему подчиняться и исполнять его приказы, и извещал, что он основал поселение и назначил там алькальдов и рехидоров. И от оного монаха я узнал, как схватили лиценциата Айльона, и его писца, и альгвасила и отправили их в Испанию на двух кораблях. И как его самого пытались подговорить, чтобы он привлек на их сторону людей из моего войска и склонил их перейти к Нарваэсу, и как они перед ним и перед несколькими индейцами, что с ними пришли, похвалялись своим войском, и пешим, и конным, и показывали артиллерию, которая была на кораблях, и ту, что уже выгрузили на сушу, дабы его устрашить, и говорили ему так: «Подумайте сами, как можете вы устоять против нас, ежели не выполните наши требования». И также он мне сказал, что застал вместе с Нарваэсом правителя той земли, подданного Моктесумы и его наместника во всех его владениях от горных перевалов до морского берега, и узнал, что с Нарваэсом велись переговоры от имени Моктесумы и были ему подарены золотые вещицы и что Нарваэс также дал индейцам какие-то безделушки. И еще он узнал, что Нарваэс отправил оттуда гонцов к Моктесуме, велев передать, что он, Нарваэс, его освободит и что он пришел схватить меня и всех людей моего войска, а затем уйдет и оставит эту землю. И что, мол, золота ему не надо, а он только хочет, арестовав меня и моих людей, возвратиться восвояси и оставить сию землю и ее жителей свободными. Короче, я понял, что в его намерения входит своевольно завладеть этой землей, не обращаясь к кому-либо с просьбой о его признании. И поскольку ни я, ни люди моего войска не желали иметь его своим капитаном и судьей, он от имени Диего Веласкеса выступил против нас, чтобы нас разгромить, и ради того вошел в союз со здешними туземцами, особливо же с Моктесумой через его посланцев. И, понимая, сколь очевидный ущерб и вред может произойти для Вашего Величества от всего вышесказанного, и зная, сколь большое войско он привез и что вдобавок он имеет приказ Диего Веласкеса, как только ему удастся схватить меня и загодя намеченных людей из моего войска, всех нас повесить, я, однако, не преминул сделать попытку войти [346] с ними в сношения, почитая уместным объяснить ему, сколь великий вред причиняет он Вашему Величеству, и убедить его отказаться от своего дурного намерения и злобного умысла, и с тем я продолжил свой путь.

Не доходя пятнадцати лиг до города Семпоальян, где расположился на постой Нарваэс, я встретил идущего от них ко мне их священника, который побывал в гарнизоне Вера-Крус и с которым я отправил Нарваэсу и лиценциату Айльону письма, и еще одного священника и некоего Андреаса де Дуэро, жителя острова Фернандина, каковой приехал с Нарваэсом. В ответ на мое письмо они от имени Нарваэса повторили мне его требование, чтобы я ему подчинился, и признал своим капитаном, и уступил ему сию землю. В противном случае мне, мол, придется куда как худо, ибо у Нарваэса войско большое, а у меня малое, и кроме того, что он привез с собою много испанцев, большинство здешних туземцев его поддерживают; а ежели я ему уступлю сию землю, он даст мне корабли и съестных припасов, привезенных им, каких я захочу, и разрешит на тех кораблях отплыть мне и моим людям, которые пожелают уехать, со всем добром, какое мы захотим увезти, и он не будет нам чинить в том никаких препятствий.

И один из оных священников сказал мне, что самим Диего Веласкесом было велено заключить со мною такой уговор, и на то он, мол, дал полномочия Нарваэсу и тем священникам. И велел соглашаться на все условия, какие я поставлю.

Я им ответил, что еще не видел грамоты от Вашего Величества, согласно коей я должен бы уступить сию землю, и ежели таковая у Нарваэса есть, то пусть он ее представит мне и капитулу селения Вера-Крус, по чину и обычаю Испании. И тогда я готов повиноваться и исполнять его приказы, а до тех пор ни за какие посулы не стану делать то, что он велит, но лучше я и мои люди умрем, защищая сию землю, ибо мы ее завоевали и приобрели для Вашего Величества и сделали мирной и безопасной и не хотим быть предателями и изменниками нашему королю.

Делали мне они многие другие предложения, дабы привлечь на свою сторону, но я ни на что не соглашусь, пока не [347] увижу грамоту от Вашего Величества, согласно коей я должен уступить; таковую они так и не показали мне, и в заключение оба священника и оный Андреас де Дуэро и я согласились на том, что Нарваэс с десятком своих людей и я с десятком своих встретимся, обещая друг другу безопасность, и когда он мне покажет грамоты, ежели они у него есть, тогда я дам ответ. И я, со своей стороны, послал подписанную мною расписку, также и он прислал мне таковую, скрепленную его подписью, но мне думалось, что он не намерен ее соблюдать, а, напротив, готовится к тому, чтобы при встрече они как-то исхитрились поскорей меня прикончить; и впрямь, для этого были назначены двое из того десятка, что должен был с ним прийти, а прочим велели напасть на тех, что придут со мною. Ибо, говорили они, когда я буду убит, их дело будет выиграно, как действительно было бы, кабы Господь, который один в подобных случаях может спасти, не помог бы нам, послав предупреждение от тех самых, кто участвовал в вероломном заговоре, доставленное вместе с присланною мне распиской; узнав об их замысле, я написал Нарваэсу письмо и другое письмо посредникам, сообщая о том, что узнал про его злой умысел и потому не намерен идти на встречу с ним, как было договорено.

И затем я послал им свои требования и приказания, предлагая Нарваэсу, ежели он имеет какие-то грамоты, предъявить их мне, а до тех пор чтобы он не смел называть себя ни капитаном, ни судьей и не вмешивался бы в дела, подлежащие ведению таковых под страхом кары, которую я ему назначу. Равным образом я приказывал и повелевал всем людям Нарваэса не признавать оного Нарваэса ни своим капитаном, ни судьей и не подчиняться ему, но по прошествии некоего срока, указанного лигою в оном письме, явиться ко мне, и тогда я им скажу, что они должны делать, дабы служить Вашему Величеству, а пока предупреждаю, что в противном случае буду поступать с ними как с изменниками и клятвопреступниками и дурными подданными, восставшими против своего короля и пожелавшими захватить его земли и владения и отдать их под власть того, кому они не принадлежат, кто их не покорял и не имеет на них [348] законного права. И что, в силу сего приказа, ежели они ко мне не явятся и не исполнят сказанного в нем, я выступлю против них, дабы их схватить и взять под стражу, как велит правосудие. И ответом, который я получил на сие от Нарваэса, было то, что он велел схватить писца и другого человека, коих я уполномочил предъявить ему мой приказ, и отобрал у них нескольких индейцев, пришедших с ними, и все они сидели под замком, пока не явился от меня другой посланец, чтобы узнать, что с ними, и тут опять люди Нарваэса стали похваляться своим войском и угрожать, ежели не уступим им сию землю. Тогда я, видя, что никакими способами не могу предотвратить столь великую беду и ущерб и что здешние туземцы все пуще волнуются и бунтуют, препоручил себя Господу и, отбросив всякий страх перед возможной для себя опасностью, рассудил, что смерть на службе моему королю, ради защиты и охраны его земель, дабы не дать их захватить, принесет мне и людям моего войска изрядную славу, и отдал приказ Гонсало де Сандовалю, главному альгвасилу, схватить Нарваэса и тех, кто себя величали алькальдами да рехидорами; я дал ему восемьдесят человек и велел им идти под его началом, а сам с остальными ста семьюдесятью, ибо всего нас было двести пятьдесят человек, не взяв ни пушек, ни верховых, отправился пешком вслед за нашим главным альгвасилом, дабы оказать ему помощь, ежели Нарваэс и его приспешники станут сопротивляться.

И в тот день, когда главный альгвасил и я со своими отрядами добрались до города Семпоальян, где расположился Нарваэс, он, узнав о нашем появлении, вышел в поле с восемьюдесятью верховыми и пятьюстами пехотинцами, оставив прочих солдат на квартире, коей им служила главная мечеть того города, изрядно крепко построенная, и почти на лигу приблизился к месту, где стоял я с моим войском; и как о приходе моем он узнал через толмача от индейцев, но меня не встретил, то подумал, что его обманули, и воротился на квартиру, держа все же солдат наготове и выслав двух дозорных почти за лигу от оного города. Я же, предпочитая избежать лишнего шума, решил, что мне лучше напасть ночью и, ежели удастся, неслышно подкравшись, идти прямо [349] туда, где живет Нарваэс, коего я и все мои люди хорошо знали в лицо, и схватить его. Когда мы его захватим, думал я, особой драки не будет, ибо все остальные наверняка охотно подчинятся моему справедливому требованию, особливо же потому, что большинство отправлено сюда Диего Веласкесом против воли и под угрозой, что у них отнимут рабов-индейцев на острове Фернандина.

И получилось так, что в день Пасхи Святого Духа, вскоре после полуночи, я проник в ту мечеть, но прежде мы наткнулись на выставленных Нарваэсом дозорных, и мой передовой отряд около часу ночи захватил одного из них, а другой сбежал; от захваченного дозорного я узнал, как они там расположились, и, дабы другой, ускользнувший от нас, не опередил меня и не успел оповестить о моем приходе, я поспешил как только мог, однако тот дозорный все же опередил меня почти на полчаса. Когда я ворвался в их мечеть, все люди Нарваэса уже были при оружии и лошади оседланы, все были готовы к бою и разбиты на отряды по двести человек. И мы подошли так бесшумно, что, когда нас заметили и подняли тревогу, я уже направлялся через двор к помещению, где проживал Нарваэс и где было в сборе все его войско, завладевшее также тремя или четырьмя башнями той мечети и прочими укрепленными ее частями. И в одной из тех башен, где укрылся Нарваэс, он расставил вдоль лестницы девятнадцать пушек, но мы взобрались по ней так быстро, что они успели поджечь заряд только в одной пушке, которая, благодарение Богу, не выстрелила и не причинила нам вреда. И так мы поднялись на башню, туда, где была опочивальня Нарваэса, там он и полсотни его солдат отбивались от главного моего альгвасила и его отряда, и хотя Нарваэсу многократно предлагали именем Вашего Величества сдаться, он все упорствовал, пока наши не подожгли то помещение, и лишь тогда Нарваэс и его люди сдались. И пока главный альгвасил бился с Нарваэсом, я со своим отрядом преграждал вход в башню остальным его солдатам, сбежавшимся на подмогу, и захватил всю их артиллерию, чем укрепил свой отряд. Таким образом, почти не имея убитых, кроме двух человек, сраженных выстрелами, мы в течение [350] часа захватили всех, кого надо было захватить, а у прочих отобрали оружие, и они обещали подчиниться правосудию Вашего Величества, говоря, что до сих пор их обманывали, уверяя, будто у Нарваэса есть грамота от Вашего Величества, а я, мол, поднял бунт и стал изменником, и еще многое другое им толковали...

И когда все они узнали правду и им открыли дурное намерение и злой умысел Диего Веласкеса и Нарваэса и то, с какой коварной целью Нарваэс предпринял этот поход, все они возрадовались, что Господь повернул все по-иному и так уладил. И уверяю Ваше Величество, что ежели бы сам Господь тут не вмешался тайной своей силой и победу одержал бы Нарваэс, произошла бы величайшая из бед, какие когда-либо претерпевали испанцы. Ибо он тогда исполнил бы свое намерение и приказ Диего Веласкеса, сиречь повесил бы меня и многих из моего войска, дабы не оставить свидетелей содеянного. И, как узнал я от индейцев, у них был уговор, что ежели Нарваэс меня захватит, как он обещал, — а это без жертв бы не обошлось, пострадали бы и он, и его люди, и многие из них, а также из моего отряда погибли бы, — тогда они перебьют солдат, оставленных мною в городе, а потом соединятся все вместе и ударят по тем, кто уцелеет здесь, так что и сами индейцы, и их земля будут свободны, а от испанцев и памяти не останется. Уверяю, Ваше Величество, что буде им это удалось бы и они осуществили бы свой замысел, то и через двадцать лет было бы невозможно снова покорить и замирить сей край, нами уже покоренный и замиренный.

Два дня спустя после взятия в плен Нарваэса, видя, что в том городе столь огромное войско не прокормить, тем паче что город был уже сильно разорен, ибо люди Нарваэса, в нем расположившиеся, разграбили его, а жители, покинув свои дома, сбежали, я отправил двух капитанов и с каждым по двести солдат: одного — основать селение на перевале Куакукалько, куда я, как сказано выше, уже посылал его с этой целью, а другого к реке, которую когда-то видели с кораблей Франсиско де Гарая, в чем я не сомневался. И еще двести человек отправил я в Вера-Крус, распорядившись доставить [351] туда корабли эскадры Нарваэса. Я же с остальной частью войска засел в оном городе, дабы раздобывать то, что надобно для блага Вашего Величества. И отправил гонца в город Теночтитлан известить испанцев, мною там покинутых, о том, что у нас произошло. И оный гонец возвратился через двенадцать дней и принес письма от оставшегося там алькальда, каковой сообщал, что индейцы осадили их крепость со всех сторон, и во многих местах подожгли, и сделали подкопы и что испанцы оказались в весьма трудном и опасном положении и их наверняка перебили бы, кабы Моктесума не приказал индейцам не трогать наших, и что покамест они все еще в осаде, и хотя стычки прекратились, однако никому из них не дают выйти из крепости ни на шаг.

И еще сообщал он, что во время боев у них отобрали большую часть провианта, мною оставленного, отчего они терпят великую нужду, и те четыре бригантины, что я велел построить, сожжены, и они умоляют меня, ради Господа Бога, не медля ни часу поспешить на помощь. Узнав, в сколь трудных обстоятельствах оказались испанцы, я подумал, что ежели их не выручу, то индейцы не только перебьют их и пропадет все золото, и серебро, и драгоценности, в коих была доля Вашего Величества, наших испанцев и моя, но мы утратим также самый прекрасный, самый благоустроенный город из всех, какие в последнее время открыты в сем краю, и ежели он будет утрачен, мы потеряем все прочие завоеванные провинции, ибо город тот был глава всему и все ему повиновались. И я тотчас отправил гонцов к посланным мною капитанам с отрядами, извещая их о том, что мне написали из оного города, и приказывая немедля, где бы их ни застали, повернуть обратно и по ближайшей большой дороге идти в провинцию Тласкальтека, где нахожусь я со своим отрядом, а сам я со всей артиллерией, какую удалось собрать, и с семьюдесятью верховыми вышел им навстречу, и когда мы соединились и произвели смотр, то насчитали оных семьдесят верховых да пятьсот пеших солдат. И с этим войском я как можно скорее направился к столице, и на всем пути никто не выходил нам навстречу от имени Моктесумы, как прежде бывало, и весь тот край был в разорении и почти [352] безлюден; это навело меня на тревожные мысли, и я заподозрил, что оставшиеся в городе испанцы убиты и что все здешние жители объединились и готовятся напасть на нас на каком-нибудь перевале или в другом месте, где у них будет более выгодное положение, нежели у меня.

И с такими тревожными мыслями я продвигался, соблюдая всяческую осторожность, пока не пришел в город Тескуко, а он, как я уже писал Вашему Величеству, тоже стоит на берегу оного большого озера. Там я расспросил кое-кого из жителей об испанцах, оставшихся в большом городе. Мне ответили, что испанцы живы, тогда я попросил дать мне каноэ, дабы я мог послать своего человека это проверить; и пока он туда ездил, я потребовал, чтобы при мне оставался житель того города, показавшийся мне познатней, ибо из тех старейшин и знатных особ, кого я знал, не было видно ни одного. Этот индеец велел доставить каноэ и отправил нескольких индейцев с тем испанцем, которого я посылал, а сам остался со мною. И когда оный испанец садился в каноэ, дабы плыть в город Теночтитлан, он увидел на озере другое каноэ и подождал, пока оно не подошло к причалу, и в том каноэ прибыл один из оставшихся в городе испанцев, от коего я узнал, что все там живы, кроме пяти или шести убитых индейцами, и что доныне они еще в осаде и им не дают выходить из крепости и не снабжают съестными припасами, кроме как за большую плату; правда, с тех пор как индейцы узнали, что я иду туда, они стали обходиться с нашими получше, а Моктесума говорит, что ждет не дождется, чтобы я пришел, и тогда они смогут опять выходить в город, как бывало. И с посланным мною испанцем Моктесума прислал ко мне своего гонца, дабы сказать, что я, должно быть, знаю, что случилось у них в городе, и посему он, мол, опасается, что я прогневался и иду с намерением причинить ему зло; и он просит меня не гневаться, ибо сам он огорчен этим не меньше, чем я, и все это произошло без его ведома и согласия и еще многое другое он велел мне сказать, дабы смягчить гнев, который, по его предположениям, во мне должно было вызвать происшедшее; и он просил меня снова поселиться в его городе и обещал, что впредь они будут так же [353] исполнять все, что я ни прикажу. Я же послал ему сказать, что никакого зла на него не держу, ибо знаю его благорасположение к нам, и что я сделаю так, как он просит.

И на другой день, а был это канун дня Иоанна Крестителя, я отправился в путь и, не дойдя трех лиг до столицы, заночевал; а в день святого Иоанна Крестителя, прослушав мессу, двинулся дальше и, вступив в город около полудня, увидел, что народу на улицах мало и некоторые ворота на перекрестках и заставы на улицах убраны, что мне не понравилось, хотя я подумал, что они это сделали, испугавшись своих бесчинств, и что, войдя в город, я сумею их успокоить. С такими мыслями я подошел к крепости, в которой, равно как в главной мечети, рядом с нею стоявшей, и расположилось все приведенное мною войско, а те, что были в крепости, встретили нас с такой радостью, будто мы воскресили их из мертвых, когда они уже не чаяли быть живы, и тот день и ту ночь мы провели и великом веселии, полагая, что вокруг уже воцарился мир.

И на другой день, после мессы, я отправил гонца в Вера-Крус, дабы сообщить добрую весть, что наши христиане живы, и что я вошел в город, и что никакой опасности нет. И гонец мой через полчаса вернулся, растерзанный и израненный, крича, что все жители города идут на нас и все мосты убраны; и вслед за ним обрушивается на нас со всех сторон тьма-тьмущая индейцев, и было их столько, что все улицы и кровли домов были ими заполнены, и нападали они с ужасающими воплями и воем, какие и вообразить трудно, а камни из их пращей полетели так густо, что показалось, будто повалил с неба град, и стрел и дротиков было так много, что они усеяли все стены и дворы и мы едва могли меж ними пробираться. И я сделал в двух-трех местах вылазку, и они сражались с нами весьма яростно, и при одной из вылазок наш капитан вывел отряд в двести человек, и, прежде чем они успели отступить, у него убили четверых, ранили его самого и многих солдат, а когда сделал вылазку я, то ранили меня и еще многих испанцев. Мы же убили мало индейцев, потому что они прятались от нас за мостами и, бросая камни с кровель и террас, наносили нам большой урон, и [354] несколько домов с плоскими кровлями нам удалось захватить и сжечь. Но подобных домов было так много, и были они построены крепко, и столько на кровлях кишело народу, столько собрано было камней и всякого оружия, что нам было не под силу захватить все дома и помешать индейцам расправляться с нами в свое удовольствие.

Крепость они осаждали с ожесточением, во многих местах пытались ее поджечь, и большая ее часть сгорела, и ничего нельзя было поделать, пока мы не преградили путь огню, обрушив стены и погасив пламя большим обломком стены. И кабы я не поставил там сильный отряд аркебузиров и арбалетчиков да несколько пушек, они бы у нас на глазах ворвались в крепость, и мы не смогли бы их остановить. И так мы сражались весь тот день, пока совсем не стемнело, но даже в темноте они не оставили нас в покое — вопили и тревожили нас до зари. В ту ночь я приказал починить двери в обгоревшей части и укрепить ненадежные места крепости; я осмотрел все комнаты и солдат, которые в них расположились, и предупредил, что утром надобно сделать вылазку, и распорядился лечить раненых, которых было более восьмидесяти.

И лишь только рассвело, неприятельские полчища принялись атаковать нас еще намного яростней, чем накануне, и было их так много, что артиллеристам не требовалось целиться, они били прямо в гущу толпы. И хотя огнестрельное оружие причиняло большой урон, ибо стреляли мы из тринадцати аркебузов, не считая мушкетов и арбалетов, потери неприятеля были незаметны и неощутимы, ибо там, где пушечное ядро валило десять — двенадцать человек, толпа сейчас смыкалась, и казалось, никакого урона они не понесли. И, оставив в крепости отряд, какой можно было оставить, я снова сделал вылазку и захватил несколько мостов и сжег несколько домов, и мы в тех домах перебили множество индейцев, их защищавших, но было их столько, что, умертвив даже еще больше, мы нанесли бы им ничтожный урон; вдобавок нам приходилось сражаться весь день напролет, а они дрались час-другой, потом менялись, и все равно народу у них было с избытком. [355]

В тот день ранили еще пятьдесят или шестьдесят испанцев, но, правда, ни один не умер, и мы сражались дотемна и, изнемогшие, воротились в крепость. И, видя, сколь великий вред причиняют нам враги, имея возможность беспрепятственно ранить и убивать наших, а то, что мы хотя и наносим им урон, но при таком их множестве он незаметен, мы всю ту ночь и следующий день употребили на изготовление трех огромных деревянных щитов, под каждым из коих помещалось двадцать человек, и они шли под его прикрытием, дабы уберечься от камней, бросаемых с кровель, и внутри его прятались арбалетчики и аркебузиры, а остальные были вооружены пиками, кирками и железными прутьями, чтобы пробивать стены домов и разрушать земляные валы, коими перегородили улицы. И пока мы занимались этими приготовлениями, неприятель не оставлял нас в покое, и, когда мы стали выходить из крепости, индейцы попытались ворваться внутрь, чему мы с большим трудом воспрепятствовали.

И тогда Моктесума, бывший все еще нашим пленником, при котором находился один из его сыновей и многие захваченные вместе с ним вельможи, попросил повести его на кровлю крепости, он, мол, будет говорить с вождями нападающих и убедит их прекратить атаку. И я приказал его вывести, и он, выйдя на выступ кровли, намеревался обратиться к индейцам, атаковавшим с той стороны, но тут кто-то из них угодил ему камнем в голову, да так сильно, что через три дня он скончался; и тогда я велел двум пленным индейцам вынести его на плечах к осаждавшему нас войску, и дальше я уж не знаю, что с ним сделали, только война из-за этого не прекратилась, но с каждым днем становилась все яростней и ожесточенней.

И в тот же день индейцы позвали меня на ту сторону крепости, где был ранен Моктесума, попросив выйти туда, ибо со мною хотят говорить их вожди; я пошел, и мы с ними вели долгие переговоры — я просил не нападать на нас, ибо для этого у них нет никакой причины, пусть лучше подумают, сколько добра я им сделал и как хорошо с ними обходился. Ответ был один — чтобы я уходил и покинул их землю, и тогда они прекратят борьбу, в противном же случае я [356] должен знать, что они либо погибнут все, либо нас прикончат. И замысел их, по всей видимости, состоял в том, чтобы выманить меня из крепости и тогда уж без труда захватить на выходе из города между мостами. Я им отвечал, пусть они не думают, будто я прошу у них мира оттого, что боюсь их, нет, меня просто огорчает, что им причиняю и буду причинять столь большие потери и должен буду разрушить такой прекрасный город; они же все время твердили, что не прекратят войны со мною, пока я не уйду из города. Когда изготовление деревянных щитов было закончено, я на другой день вывел отряд, чтобы захватить некоторые дома и мосты, — солдаты под щитами шли впереди, а за ними двигались четыре пушки и большой отряд арбалетчиков и солдат с круглыми щитами и более трех тысяч индейцев из Тласкальтека, которые пришли со мною и служили испанцам; и, подойдя к одному из мостов, мы прислонили щиты к стенам домов, приставили еще и лестницы, принесенные с собою, и на кровлях и на мосту было такое множество защитников и столько камней сыпалось на нас сверху, да таких крупных, что наши щиты поломались, и один испанец был убит и многие ранены, причем мы не сумели продвинуться ни на шаг, хотя дрались отчаянно — бой длился с утра до полудня, и лишь тогда мы в великом унынии воротились в крепость, отчего индейцы так приободрились, что уже к самым ее воротам стали подступать.

И они захватили оную большую мечеть, и на самую высокую и самую главную из ее башен поднялось более пятисот индейцев, как я полагаю, из самых знатных. И туда нанесли вдоволь припасов, хлеба, воды и прочей снеди и много камней, и вооружились они предлинными копьями с кремневыми наконечниками, пошире наших и не менее острых, и с оной башни они сильно досаждали нашим людям в крепости, ибо стояла башня совсем близко от нее. Наши испанцы штурмовали башню два или три раза, пытаясь забраться наверх, — была она очень высокая и подъем труден, ибо там сто с лишком ступеней, а у индейцев наверху было вдоволь камней и другого оружия, и то, что мы не сумели захватить соседние дома, облегчало их борьбу, и, всякий раз как [357] испанцы начинали подниматься, они тут же кубарем катились вниз, и много наших было ранено, а индейцы, окружавшие башню внизу и видевшие все это, так осмелели, что без боязни подходили к самой нашей крепости.

Тут я подумал, что ежели неприятелю удастся закрепиться в башне, то не только будут из нее причинять нам большой урон, но еще наберутся дерзости в своих атаках, и я решился выйти из крепости, хотя и не владел левой рукой из-за раны, полученной мною в первый день, и, привязав свой щит к плечу, направился к башне с несколькими последовавшими за мною испанцами и велел окружить ее внизу кольцом, что было не очень трудно, хотя стоявшие в оном кольце не оставались без дела, но, держа круговую оборону, отбивались от индейцев, которых на выручку своим навалило видимо-невидимо; я же стал взбираться по лестнице башни, и за мною несколько испанцев. И хотя, поднимаясь, мы встретили яростное сопротивление, да такое, что были убиты три или четыре испанца, но с помощью Господа и Его Пречистой Матери, чьим домом мы сделали оную башню и поместили туда ее изображение, мы все же забрались наверх, и там завязалась такая страшная схватка, что индейцы, спасаясь, прыгали на окружавшие башню карнизы шириною не более шага. И таких выступов было у той башни три или четыре, один ниже другого примерно на три эстадо, и некоторые индейцы падали наземь, и, кроме ушибов от падения, там еще ожидали стоявшие вокруг башни испанцы и приканчивали их. А те, кому удалось удержаться на выступах, сражались столь отчаянно, что мы потратили более трех часов на то, чтобы всех их перебить; таким образом погибли там все индейцы, ни один не спасся, и поверьте мне, Ваше Священное Величество, что захватить оную башню было чрезвычайно трудно, и ежели бы Господь не подрезал им крылья, довольно было бы двадцати индейцев, чтобы помешать подняться тысяче воинов. Как бы то ни было, сражались они весьма храбро, до последнего вздоха, и затем я приказал поджечь оную башню и другие, какие были в той мечети, а святые изображения оттуда были уже вынесены, и никого из наших там не оставалось. [358]

Когда индейцы потеряли эту твердыню, спеси у них поубавилось и стало заметно, что они повсюду слабеют; тогда я снова взошел на кровлю мечети и позвал вождей, которые со мною говорили прежде, а ныне пришли в смятение от того, что им довелось увидеть. Вожди эти тотчас явились, и я им сказал, что, как они сами видят, им не устоять, и что мы с каждым днем причиняем им все больший урон, и что множество индейцев погибнет, а город мы сожжем и разрушим и не остановимся до тех пор, пока ни от города, ни от них не останется и следа. Вожди отвечали, что они и сами видят, какой большой вред мы им причиняем, и что много их людей погибнет, однако они решили все умереть, только бы с нами покончить, и они просят меня взглянуть, сколько у них народа на всех улицах, и площадях, и кровлях. И они, мол, рассчитали, что, ежели их людей погибнет двадцать пять тысяч на каждого нашего солдата, все равно нам конец придет раньше, ибо нас мало, а их много, и они предупреждают меня, что все дороги, ведущие в город, разрушены, как оно и было на самом деле, ибо они попортили все дороги, кроме одной, и что нам никаким путем не уйти, кроме как по воде; и они, мол, хорошо знают, что съестных припасов у нас мало и пресной воды в обрез и долго мы не продержимся и перемрем с голоду, даже ежели нас и не убивать.

И по чести сказать, они были правы: не будь у нас иных врагов, кроме голода и отсутствия съестных припасов, мы бы и так вскорости все бы перемерли. И мы еще долго с ними толковали, и каждая сторона старалась выставить себя более сильной. И когда стемнело, я с отрядом испанцев сделал вылазку, и поскольку мы застали индейцев врасплох, то захватили у них одну улицу, на которой сожгли более трехсот домов, а обратно я пошел по другой, ибо туда уже сбежался народ, и на этой улице также сжег много домов, а главное — несколько с плоскими кровлями возле крепости, откуда индейцы сильно нам досаждали, и оной ночной вылазкой я нагнал на них изрядного страху и в ту же ночь приказал починить и наладить наши щиты, которые нам накануне повредили. [359]

И, дабы укрепить победу, ниспосланную нам Господом, я на рассвете пошел по той же улице, где нас третьего дня разгромили, и мы там опять встретили ничуть не меньшее сопротивление; но, поскольку для нас дело шло о жизни и чести, а по той улице оставалась невредима мощеная дорога, которая вела на сушу, — хотя там надо было пройти восемь длинных мостов над водою большой глубины и вдоль всей улицы было много высоких домов с плоскими кровлями и башен, — решимость наша и отвага были столь велики, что, с Божьей помощью, мы захватили у них в тот день четыре улицы и сожгли там все дома и башни до единой. Правда, наученные уроком прошлой ночи, индейцы на всех мостах устроили много весьма крепких заграждений из кирпичей и глины, таких, что наши пушки и арбалеты не могли их пробить. Но мы в тех местах засыпали каналы, навалив кирпичей и глины из заграждений и кучи камней и дерева из сожженных домов; правда, дело сие было небезопасно и многие наши испанцы были ранены. В ту ночь я выставил надежную стражу возле тех насыпей, чтобы их у нас снова не отбили, и на другой день поутру опять сделал вылазку, и Господь опять послал нам удачу и победу — хотя оные насыпи и заграждения и пробитые ими в ту ночь бреши обороняла тьма-тьмущая индейцев, мы все эти каналы захватили и засыпали.

И тотчас по ним поскакали на сушу наши верховые, вдогонку за неприятелем и за победой; и когда я был занят починкой мостов и засыпкой каналов, ко мне прибежали с известием, что индейцы обступили крепость и просят мира и там ждут меня некоторые их вожди. И я, оставив весь свой отряд и несколько пушек, отправился только с двумя верховыми узнать, чего те вожди хотят, каковые мне сказали, что ежели я пообещаю, что им не будет никакого наказания, то они снимут осаду, и снова наведут мосты, и починят мостовые, и будут служить Вашему Величеству, как прежде служили. И попросили меня вывести к ним одного как бы их первосвященника, что был у меня и плену, а у них считался вроде главного в их вере. Его привели, и он с ними поговорил и скрепил уговор между ними и мною; и потом они как будто [360] послали — так было мне сказано — гонцов к вождям и отрядам в окрестных усадьбах с предложением прекратить осаду крепости и все прочие военные действия. На том мы расстались, и я пошел в крепость подкрепиться, но едва сел за стол, как прибежали с вестью, что индейцы снова захватили мосты, которые мы в тот день у них отбили, и что погибло несколько испанцев; сия весть меня огорчила несказанно, я уже думал, что, обеспечив себе выход, нам больше нечего тревожиться; я поскакал туда во весь опор, промчался по всей улице с несколькими верховыми, нигде не останавливаясь, и ударил по индейцам, и снова отбил у них мосты, и гнался за ними до самого берега озера.

Но пешие наши солдаты были утомлены и многие ранены, опасность нам грозила огромная, но ни один из них не последовал за мною. Посему я, уже пройдя по мостам, решил возвратиться, и тогда индейцы снова захватили мосты и разбросали насыпанные нами переходы через каналы. И по обе стороны вдоль мощеной дороги было полным-полно индейцев и на земле и на воде в каноэ; они забрасывали нас палками и камнями, и, кабы Господь неисповедимою волей своей не пожелал нас спасти, живыми мы бы оттуда не ушли, а по городу уже распространился слух, будто я убит. И, добравшись до ближайшего моста, я увидел, что все верховые, за мною последовавшие, там лежат и одна лошадь бродит сама по себе. Так что дальше двигаться я не мог, пришлось одному сражаться с неприятелем, и все же мне удалось немного расчистить дорогу, чтобы лошади смогли пройти, и когда мост освободился, я тоже его одолел, хотя от его конца до суши был зазор шириною почти в эстадо и его надо было преодолеть одним скачком, но, поскольку и я и лошадь были надежно защищены, нас не ранили, а только немного ушибли.

И так индейцы в ту ночь одержали победу и взяли оные четыре моста; я же на других четырех оставил крепкую охрану, затем отправился в крепость и приказал сколотить из дерева настил, который несли сорок человек; сознавая, сколь великая опасность нам угрожает и сколь огромен урон, наносимый индейцами каждый день, и опасаясь, как бы они [361] и эту дорогу не испортили, как сделали с другими, — ежели бы ее перерезали, нам бы не избежать голодной смерти, и вдобавок все мои солдаты не переставая твердили, что надобно уходить, причем все они или большинство были ранены и так плохи, что не могли сражаться, — я решил уходить, и в ту же ночь, собрав все золото и драгоценности, причитавшиеся на долю Вашего Величества, сложили их в одной из комнат и там, увязав в узлы, вручил чиновникам Вашего Величества, коих я от Вашего королевского имени назначил, и попросил и убедил всех алькальдов, и рехидоров, и солдат, которые там были, помочь мне это унести и спасти, для чего дал одну из моих кобыл, на каковую нагрузили все, что я сумел собрать; и я назначил нескольких испанцев, моих слуг и других, сопровождать оное золото и вести кобылу, а все прочее золото чиновники, и алькальды, и рехидоры, и я распределили и раздали нашим испанцам, чтобы каждый нес свою долю.

Так мы покинули крепость с огромным сокровищем Вашего Величества, наших испанцев и моим, и я, как мог бесшумней, вышел, прихватив с собою сына и двух дочерей Моктесумы, а также Какамасина, властителя Акулуакана, и еще брата Моктесумы, которого я было поставил вместо него, и еще других правителей провинций и городов, коих держал пленниками. И, дойдя до первого из мостов, разрушенных индейцами, мы уложили там принесенный с собою готовый мост, и было это нетрудно, ибо никто нам не сопротивлялся, кроме нескольких стражей, поднявших такой крик, что, прежде чем мы дошли до второго моста, на нас навалилась несметная рать индейцев, нападая со всех сторон, как с воды, так и с суши; я с пятью верховыми и сотнею пеших быстро проскочил, одолел вплавь все каналы и вывел своих на сушу. И, оставив этот отряд в авангарде, сам воротился в тыл, где шла ожесточенная битва, и урон, наносимый нашим, как испанцам, так и индейцам-тласкальтекам, нашим союзникам, был огромен, почти всех индейцев-союзников и других, прислуживавших испанцам, перебили; также были убиты многие испанцы и лошади и утеряно все золото, и драгоценности, и одежда, и многое другое, взятое нами, и все наши пушки. [362]

Собрав оставшихся в живых, я послал их вперед, а сам с тремя или четырьмя верховыми и двумя десятками пеших, отважившихся остаться со мною, поспешил в тыл и отбивался от индейцев, пока мы не добрались до города, называющегося Такуба, расположенного вблизи от той дороги, принесшей мне Бог весть сколько трудов и потерь; всякий раз, когда я устремлялся на неприятеля, меня осыпали стрелами, и палками, и камнями, ибо по обе стороны дороги была вода, и они оттуда могли метать в меня чем угодно, будучи сами в безопасности. Тех индейцев, что выбирались на берег, мы сбрасывали обратно, и они прыгали в воду безо всякого вреда для себя, разве что из-за того, что их было очень много, сталкивались друг с другом и при падении расшибались насмерть. И с такими трудами и опасностями я привел все свое войско в город Такуба, и больше ни один испанец или индеец у меня не был убит или ранен, кроме одного из верховых, сопровождавших меня в тылу; и они, и авангард наш, и фланги тоже сражались отчаянно, хотя главная сила нападающих напирала с тыла, откуда валом валил народ из столицы.

И, придя в оный город Такуба, я застал всех своих сгрудившимися на площади в недоумении, куда идти дальше, и я предложил им поскорее выходить в поле, пока не набежали вражеские толпы и не забрались на кровли домов, откуда можно было бы сильно нам навредить. И солдаты моего авангарда сказали, что не знают, куда им идти, когда я оставил их в тылу и сам повел авангард, пока не вывел из оного города и не остановился посреди поля; и тогда подошел тыловой отряд, я узнал, что им нанесли некоторый урон, что убито несколько испанцев и индейцев и что по дороге они растеряли много золота, которое индейцы подбирают; когда подтянулось все мое войско, непрерывно отбиваясь от индейцев, я приказал пешим солдатам захватить холм, на коем стояла башня и небольшая крепость, что они и выполнили без потерь, ибо я, не сходя с места, не давал неприятелю прорваться, пока мои не взяли оный холм; и в сем деле я испытал премногие трудности и опасности, ибо из двадцати четырех лошадей, у нас [363] оставшихся, не было ни одной, способной двигаться, и никто их верховых не имел сил поднять руку, да и пешие солдаты мои едва шевелились. Забравшись в ту крепостцу, мы немного пришли в себя, индейцы же обложили нас кругом, и так в осаде мы просидели до темноты, причем ни на один час нам не давали передышки. В этих боях, как подсчитали мы, погибло сто пятьдесят испанцев, да сорок пять кобыл и жеребцов и более двух тысяч индейцев из тех, что прислуживали испанцам, и среди них были убиты сын и дочери Моктесумы и все прочие вожди, которые были нашими пленниками.

И в ту же ночь около полуночи мы, надеясь, что нас не заметят, как можно бесшумней ушли из крепости, оставив в ней зажженные огни, не зная дороги, не видя, куда идем, и вел нас индеец-класкальтек, обещая привести в свою землю, если нам не преградят дорогу. Но вражеские часовые стояли очень близко, они нас услышали и вмиг оповестили многочисленные окрестные селения, откуда привалила несметная толпа индейцев, и они преследовали нас до рассвета, и уже на заре пятеро верховых, ехавших впереди в качестве разведчиков, наткнулись на преградившие дорогу вражеские отряды, и кое-кого из индейцев убили, остальные разбежались, думая, что вслед за теми движется большое войско конных и пеших.

И я, видя, что неприятельское войско прибывает со всех сторон, сбил плотнее свое и тех, кто был более или менее в силах, разделил на отряды и расположил в авангарде, и в тылу, и на флангах, а в середине поместил раненых; точно так же я расставил верховых, и целый тот день мы отбивались со всех сторон, из-за чего во всю ту ночь и весь день продвинулись не более, чем на три лиги; и с пришествием следующей ночи Господу было угодно указать нам башню и изрядное здание на холме, где мы опять заночевали. И на ту ночь нас оставили в покое, хотя поближе к заре поднялась у нас тревога невесть почему, скорее всего от страха, в коем мы жили, видя, какое несметное войско неотступно нас преследует. На другой день в час дня мы в описанном выше порядке тронулись дальше, имея [364] надежный авангард и тыл, и все время нас с обеих сторон сопровождали вражеские толпы, оглушительно крича и созывая жителей той весьма густо населенной земли; и наши верховые, хотя было нас мало, то и дело ударяли по ним, но большого урона не могли нанести, ибо местность там неровная, и они прятались за холмами; так шли мы весь тот день мимо каких-то озер, пока не добрались до порядочного селения, где надеялись встретить кого-то из жителей, но они при нашем появлении его покинули и разбежались по окрестностям.

И тот день я провел там, и еще другой, ибо солдаты мои, раненые и здоровые, были сильно утомлены и измучены и страдали от голода и жажды. И лошади наши тоже изрядно притомились, а в селении том мы обнаружили немного маиса, мы его поели и взяли в дорогу, и вареного и жареного; и на другой день пустились в путь, и все время нас не оставляли неприятельские толпы и, наскакивая, с криками нападали на наш авангард и тыл; однако мы неуклонно шли по дороге, которой нас вел класкальтек, и испытывали там большие труды и опасности, ибо то и дело приходилось от нее отклоняться и идти по бездорожью, и уже к вечеру мы вышли на равнину, где стояли небольшие домики, и в них провели всю ту ночь, испытывая сильный голод.

На другой день мы выступили в путь, но не успели еще выйти на дорогу, как неприятельское войско погналось за нами; беспрерывно отбиваясь, мы пришли в большое селение, расположенное в двух лигах, и справа от него увидели на невысоком холме кучку индейцев; мы подумали, что неплохо бы их захватить, ибо они находились совсем близко от дороги, и заодно разведать, не притаились ли там, за холмом, другие индейцы, кроме тех, что были на виду; и я с пятью верховыми и десятком или дюжиной пеших солдат обогнули тот холм, и за ним оказался большой, густонаселенный город, и там пришлось нам хуже некуда, ибо кругом скалы, и индейцев не счесть, а нас горстка, и мы были вынуждены отступить обратно в то маленькое селение, где провели ночь; мне в этом бою тяжко поранили голову, дважды угодив камнями, и после того, как мне перевязали раны, [365] я вывел испанцев из оного селения, ибо мне показалось, что оно недостаточно безопасно; мы пошли дальше, а индейцы в великом множестве все сопровождали нас и атаковали столь яростно, что ранили четверых или пятерых испанцев и столько же лошадей и убили у нас одну лошадь, и хотя одному Богу ведомо, как она была необходима и как мы горевали о ее потере, — после Господа нашего не было у нас другой надежды, как на наших лошадей, — нас отчасти утешило ее мясо, ибо, терзаемые голодом, мы съели ее всю целиком, и клочка шкуры не осталось; ведь с тех пор, как покинули столицу, мы ничего не ели, кроме жареного и вареного маиса, и того не всегда вдоволь, да всяких трав, которые рвали по пути.

И, видя, что с каждым днем войско неприятельское все прибывает и усиливается, а мы, напротив, слабеем, я в ту ночь распорядился для раненых и больных, которых мы везли на крупах лошадей и несли на руках, сделать костыли и другие подпорки, чтобы они сами могли держаться на ногах и идти, а лошади и здоровые солдаты были освобождены для боя. И похоже, что мыслью этой озарил меня сам Святой Дух, судя по тому, что произошло на следующий день; когда мы утром ушли из того дома и удалились от него лиги на полторы, навстречу нам, двигавшимся по дороге, повалила толпа индейцев, да такая громадная, что и спереди, и сзади, и с боков вся земля была запружена ими, местечка свободного не видать. Они накинулись на нас со всех сторон столь яростно, что мы, вовлеченные в гущу схватки, перемешавшись с индейцами, едва могли друг друга различить и, право же, думали, что пришел последний наш день — так велико было превосходство индейцев и недостаточны наши силы для обороны, ибо были мы до крайности измучены, почти все ранены и еле живы от голода. Однако Господу нашему было угодно явить свое могущество и милосердие, ибо при всей нашей слабости нам удалось посрамить их гордыню и дерзость, — множество индейцев было перебито, и среди них многие знатные и почитаемые особы; а все потому, что их было слишком много, и, друг другу мешая, они не могли ни сражаться как [366] следует, ни убежать, и в сих трудных делах мы провели большую часть дня, пока Господь не устроил так, что погиб какой-то очень знаменитый их вождь, и с его гибелью сражение прекратилось...

...И так в тот день, а было это воскресенье, восьмое июля, мы вышли из провинции Кулуа и ступили на землю провинции Тласкальтека, войдя в селение, называемое Гуалипан, с тремя или четырьмя тысячами жителей, где нас очень хорошо встретили и помогли утолить голод и оправиться от усталости, хотя съестные припасы давали нам только за плату и не желали брать ничего, кроме золота, но по причине крайней нашей нужды приходилось отдавать золото. В этом селении я пробыл три дня, и туда пришли говорить со мною вожди Магискасин и Синтенгаль и все знатные особы оной провинции, и некоторые из Гуасусинго, которые выказали большое огорчение из-за того, что с нами произошло, и старались меня утешить, говоря, что они ведь неоднократно предупреждали, что индейцы из Кулуа предатели и их надобно остерегаться, а я, мол, не хотел им верить; но раз уж я остался жив, я должен радоваться, а они будут мне помогать до конца дней своих, дабы вознаградить за ущерб, нанесенный оными предателями — к сему их обязывает не только звание подданных Вашего Величества, но и скорбь по многим убитым сыновьям и братьям, находившимся в моем войске, и тяжкие обиды, каковые в прежние времена им были нанесены. И я, мол, не должен сомневаться, что они пребудут моими верными и преданными друзьями до самой смерти; и поскольку я ранен, а все остальные мои солдаты сильно измучены, они просят нас идти в их город, находящийся в четырех лигах от оного селения, а там мы отдохнем, и нас подлечат и помогут оправиться после наших трудов и невзгод. Я, поблагодарив, принял их предложение и дал им кое-какую мелочь из уцелевших ценностей, чему они были очень рады. И вместе с ними я пошел в их город, где мы также встретили весьма радушный прием и Магискасин преподнес мне кровать из инкрустированного дерева и постельное белье, какое у них употребляют, [367] чтобы я мог спать, ибо у нас ничего не было; и всем остальным он предоставил все, что имел и мог дать.

В том городе я, еще когда шел в Теночтитлан, оставил нескольких больных и нескольких своих слуг с моим серебром и одеждой и другими домашними вещами и припасами, дабы в пути ничто меня не обременяло; и оказалось, что пропали все грамоты и акты, которые я заключал с туземцами из этих мест, и то же произошло с одеждой испанцев, которые меня сопровождали, и осталось у них лишь то, что было на них, и я узнал, что сюда являлся один из моих слуг из селения Вера-Крус, который привез съестные припасы и разные вещи для меня, а с ним прибыли пятеро верховых и сорок пять пеших солдат. И тот слуга забрал с собой оставленных мною испанцев со всем серебром и платьем и прочими вещами, и моими, и моих товарищей, да семь тысяч песо переплавленного золота, оставленного мною в двух сундуках, не считая разных драгоценностей, да еще золотых изделий на четырнадцать тысяч песо, отданных мною в провинции Тучитебеке капитану, которого я отправил основать селение Куакукалько, и многое другое стоимостью более тридцати тысяч золотых песо; и я узнал, что индейцы из Кулуа по дороге всех их перебили и забрали все, что у них было; и еще я узнал, что оные индейцы убили многих других испанцев, направлявшихся в город Теночтитлан и полагавших, что я там мирно живу и что дороги там, как было при мне, безопасны. Поверьте, Ваше Величество, от этих вестей всех нас объяла такая печаль, что и сказать невозможно; ведь кроме того, что мы потеряли стольких испанцев и столько всякого добра, мы с новой скорбью вспомнили гибель товарищей и утраты, причиненные нам в оном городе и на его мостах и на дороге оттуда; особенно же удручало меня подозрение, что подобный же удар, возможно, нанесен нашему селению Вера-Крус и что те, кого мы считали друзьями, узнав о нашем поражении, могли взбунтоваться. И, дабы узнать истину, я тотчас отправил нескольких горцев с проводниками-индейцами, наказав, чтобы, пока не доберутся до Вильи, шли не по большой дороге, и они вскоре известили меня о том, что там происходило. Господу нашему было угодно, чтобы они [368] застали там испанцев в добром здравии и туземцев, настроенных мирно, что было для нас большим утешением в наших потерях и в нашей скорби, хотя для них там весть о наших поражениях и бедах была весьма огорчительна.

В провинции Тласкальтека я пробыл двенадцать дней, залечивал свои раны, состояние коих в дороге и при небрежном уходе сильно ухудшилось, особенно же рана на голове, а также позаботился о лечении своих раненых товарищей. Некоторые скончались — кто от ран, кто от понесенных трудов, тот остался без руки, тот — без ноги, ибо раны оказались слишком опасными, а для должного лечения не было времени, и я сам тоже лишился двух пальцев на левой руке...


Комментарии

11. Панфило Нарваэс (ок. 1470—1528) — испанский конкистадор, капитан, участник завоеваний Кубы, Мексики и Флориды.

12. Хуан Веласкес де Леон (1488—1528) — испанский мореплаватель, участник экспедиций к берегам Венесуэлы и Флориды; с отрядами Кортеса участвовал в завоевании Мексики.

13. Лукас Васкес де Айлъон — испанский мореплаватель, родился в Толедо, выходец из богатой аристократической семьи. В 1519 г. в отряде Кортеса участвовал в завоевании страны ацтеков. В начале 20-х годов XVI в. обследовал побережье Флориды.

Текст воспроизведен по изданию: Хроники открытия Америки. Книга I. М. Академический проект. 2000

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.
Rambler's Top100