Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

МАРИ ДАНИЕЛЬ БУРРЭ ДЕ КОРБЕРОН

ИНТИМНЫЙ ДНЕВНИК

ШЕВАЛЬЕ ДЕ-КОРБЕРОНА,

французского дипломата при дворе Екатерины II.

UN DIPLOMATE FRANCAIS A LA COUR DE CATHERINE II. JOURNAL INTIME DU CHEVALIER DER CORBERON, CHARGE D'AFFAIRES DE FRANCE EN RUSSIE

Пятница, 24. – К брату.

Я посылал тебе сегодня письмо с Лормуа, бывшим конюшим Великого Князя, выгнанным в отставку, как все, состоявшие при Великой Княгине. С ним поступили возмутительно; не заплатили ему 15.000 р. долга, не прислали обещанного подарка, и дали всего 500 р. Ну и воспевает же он им хвалебные песни за это! Он мне советует продолжать вести себя с русскими по-прежнему весело, но ни в чем им не верить, а кроме того остерегаться Гибала (Quibal) и Буассона, агентов Дюфура. Последний, служивший лакеем у гр. Андрея, француз по происхождению; он часто ходит к моему Гарри, но я нисколько не беспокоюсь о том, что он может подсмотреть и подслушать. Лормуа уверяет, что после Великой Княгини остался долг в 3.000.000 р.; он это знает из верного источника.

Суббота, 25. – К брату.

Лормуа уехал сегодня вечером, и без помощи маркиза не мог бы этого сделать. Маркиз дал ему 175 p., которые Лормуа пришлось внести по поручительству за одного француза и без которых ему не хватило бы денег на дорогу. Такая своевременная щедрость со стороны маркиза меня нисколько не удивляет, я тебе уже много раз говорил, что он скуп, но честен и справедлив. Мы с ним делали визиты, между прочим – к Зиновьевой и кн. Щербатовой, которым я его представил. У Щербатовой нам показывали медаль, даваемую воспитанницам монастыря, при выходе. Я тебе говорил, что медали эти бывают золотые и серебрянные, но я ошибся: оне все золотые, только разной величины. С одной стороны на них выбито изображение Императрицы, с ее именем русскими буквами, а с другой – ветки винограда разных величин, освещенные лучами солнца, в середине которого помещена роза – эмблема императрицы; вверху – надпись: «Вот как оне воспитываются» (C'est ainsi qu'ils s'elevent), а внизу – другая надпись, в которой значится что медаль служит наградой за добродетель и заслуги. Кроме того, на каждой медали выбито имя получившей и год выдачи.

День я кончил очень скучно, у гр. Чернышевой, у которой ужинал. Я тебе уже несколько раз говорил про эту даму, что она настоящая русская и сегодня она мне это доказала. Начала она с изысканной вежливости и особенного за мной ухаживанья; меня это удивило, но не надолго. Вскоре оказалось, что ей нужен девиз для кольца на кошелек, который она посылает гр. Штакельбергу. Я ей понадобился, вот она за мной и ухаживает. Обещав составить девиз, я внутренно решил не исполнять своего обещания. Людям надо платить тою же монетою, которою они сами расплачиваются.

Воскресенье, 26. – К брату.

Во вторник Великий Князь едет на Каменный остров класть первый камень своего дворца. Поездка его в Берлин еще не решена окончательно, а может быть ее пока не хотят объявлять, по политическим причинам. Горе свое он давно позабыл. Говорят, его развлекает одна из фрейлин Императрицы. Опять начали устраивать частные спектакли. Фельдмаршал Голицин строит театр; о спектаклях говорят и у Головиных, и у Спиридовой; я приглашен повсюду.

Вторник, 28. – К брату.

Мы с маркизом обедали у кн. Щербатова. Чем более я бываю в этом доме, тем более остаюсь им доволен. Это один из тех домов, в которых менее всего придерживаются национальных предрассудков. Хозяйка дома очень умна и знает свет. Она недовольна монастырем и взяла оттуда свою дочь, ничему хорошему, по ее словам, не научившуюся. К тому же здоровье дочери пострадало от плохой [83] пищи, так как в монастыре царствует безобразное скряжничество. Воспитанием она тоже не особенно довольна, а что касается образования, то дочь ее, получившая медаль, писать правильно не умеет. Впоследствии мы узнаем больше – воспитанницы, привыкшие притворяться, не говорят пока всего, что думают и не рассказывают обо всем, что видели. Вот уже два года как их жалобы стараются заглушить всякими развлечениями, но очарование разбивается, оне перестают бояться м-м Ляфон, а когда совсем про нее забудут, то заговорят. Кн. Щербатова очень боится за другую свою дочь, которая еще в монастыре. Она отдала туда своих детей надеясь на кн. Долгорукую 98, которая тогда управляла монастырем, обладая всеми нужными для того качествами; но м-м Ляфон, с помощью Бецкого, сумела выжить Долгорукую и села на ее место. В виду рассказов об уме и достоинствах Бецкого, ты можешь вообразить, мой друг, что эта м-м Ляфон какая-нибудь особенная женщина, по крайней мере одаренная талантами и знаниями. Но ты ошибешься: ничего подобного. Все ее заслуги состоят в уменьи оседлать Бецкого, этого глупого и тщеславного старика, всю жизнь работавшего более для себя чем для родины. Я не буду говорить о происхождении м-м Ляфон; она, говорят, дочь здешнего торговца винами, и образование не заставило ее забыть винную лавку, – но что вполне верно и о чем все здесь говорят, так это то, что у ней нет никаких принципов, никакой системы. Я сам читал, мой друг, наставления, которые она давала выходившим из монастыря девицам, и могу сказать что в них нет никакой основы, никакой связи, и что даже написаны они на плохом французском языке, с орфографическими и стилистическими ошибками, так что представляют собою нечто плачевное как по мысли, так и по форме. Орфографические ошибки зависят может быть от плохой переписки, но оне во всяком случае доказывают крайнюю небрежность в надзоре за работами воспитанниц, даже тогда, когда оне работают не для себя лично, а для публики. У меня хранится целая тетрадь этих наставлений, которую я велю переписать для тебя со всеми ошибками; ты тогда сам будешь судить о справедливости тех безбожных похвал, которые расточаются подобным учреждениям и их творцам.

Проведя часть вечера у Бемеров, где читал один роман, я отправился ужинать к гр. Головиной, где была Нелединская, над которой я шутил по поводу отношений к Андрею Разумовскому и ее непостоянства. Она говорила, что это ей не нравится, уверяла, что не забывает отсутствующих, а в то же время давала понять, что не оттолкнет утешителя. К такому предложению не следовало быть глухим, но я остался глух, потому что надо же быть нравственным, и хоть я – цыган, но сердце мое менее склонно к иным сделкам чем ум. Эта дама увезла меня в своей карете, к себе, и я даже посидел у нее, но вышел столь же чист, как и вошел.

Среда, 29. – К брату.

Сегодня я, мой друг, с аббатом и молодым кн. Щербатовым 99 ходил по лавкам. Видел тульские клинки, очень не дорогие; вполне отделанная шпага, с портупеей, цепочками и проч. стоила мне пять рублей. Молодой князь – полное ничтожество – ни идей, ни живости, ни деликатности. Затем мы отправились к Бильо. Бедная женщина в горе: сын ее, живший в Москве, бежал в Украину с тремя тысячами рублей, принадлежавших брату, который живет здесь. Этот молодой человек был любимцем матери, но игра заставила его уже наделать много глупостей. Между прочим Бильо жаловалась мне на глупости, которые делает Лессепс; завтра я объясню тебе в чем дело. Все это последствия малоумия нашего консула и его тщеславия.

Ты будешь смеяться, когда я расскажу тебе об очаровательном обеде вдвоем, который я имел сегодня. Я обедал с одним англичанином... У нас было [84] одно только блюдо, но за то превосходное; а главное – некому было мешать. Шекспир был, впрочем, третьим среди нас, и мы веселились по-деревенски, так как это происходило у Перро. Поевши, поговоривши, почитавши Шекспира, мы занялись политикой, но не по образцу Нормандеца, который всюду вносит неприятную сухость, а как мудрые граждане и философы. Перро сказал мне, что английские ройялисты очистили Бостон, что Испания вооружается, Англия – тоже, и что семейный договор (Pacte de famille) может вызвать ссору; желаю, чтобы ничего этого не случилось. Барон Сакен, которого я видел, перед обедом, уверяет, что дела Разумовского плохи, так как открыта систематическая его переписка с Дармштадским двором, и в этом состоит главная его вина. Затем – Великий Князь кажется не поедет в Берлин, так как Орловы тому препятствуют, а их влияние усиливается, в ущерб Потемкину. Что касается той фрейлины, которая состоит будто бы в связи с Великим Князем, то это едва ли верно. Мне говорили только, что через три дня по смерти Великой Княгини его свели с какою-то девочкой, чтобы утешить. Это средство подействовало – слезы его высохли, если когда-нибудь текли.

Четверг, 30. – К брату.

Час по полуночи, а солнце уже встает. Россия – положительно страна крайностей; то солнце не сходит с горизонта, а то совсем не хочет над ним подниматься.

Сегодня был у меня Жилляр (Gillard). Он не любит Рибаса из кадетского корпуса, и говорит, что этот Рибас ввел там сократовскую любовь, со всеми ее сальностями. Не хочется этому верить.

Пятница, 31. – К брату.

Я тебе говорил, мой друг, о фальшивом характере русских. В обществе это только стесняет и сердит, но в делах – прямо губит. Несчастен тот, кому приходится иметь дела с русскими. Дам два примера, доказывающие ненависть этих людей к нам и их несправедливость вообще.

Есть здесь некий Дэмарэ, купец, которому один из Салтыковых много должен. По происшествии долгого времени, получив несколько отказов, Дэмарэ идет к своему должнику и требует немедленной уплаты. Салтыков отвечает, что ничего не должен, и рекомендует обратиться к своему опекуну. Дэмарэ настаивает, Салтыков грозит его выгнать, а когда первый сказал: «Фи, граф, неужели Салтыков так должен платить свои долги?», то последний приказал своим лакеям избить его до крови. Несчастный и теперь болен, и правосудию нет никакого дела.

Другой Салтыков, Сергей 100, задолжав 4.000 рублей некоему Годэну, французскому купцу, живущему здесь уже двадцать лет и слывущему честным человеком, предлагает ему получить в уплату вексель г-жи Грибоедовой на 10.000 р. с тем, чтобы 6.000 взять от него товаром. Годэн принимает вексель, так как сама Грибоедова его признала, но он предлагает дать только 4.000 драгоценностями, а остальные 2.000 внести деньгами. Согласились. Месяца два спустя, полициймейстер Архаров (Akarof) зовет к себе Дэмарэ, чтобы узнать подробности сделки, и без всякого суда засаживает его, в кандалах, в погреб, где тот и сидит теперь со 2-го февраля. Маркизу обещали освободить этого человека, но до сих пор обещания не исполнили. Вот, мой друг, легкий очерк русского правосудия и честности, встречаемой нашими купцами в этой стране.

Не знаю, как повернутся дела. Испания вооружается, Англия – тоже, так что и мы, пожалуй, не останемся простыми свидетелями. Мы здесь закупаем большие запасы пеньки; приехал некий Трэн (Train) для закупки леса. Лессепс заранее разгласил о приезде этого господина. Некий Сэн-Валь сообщил эту новость английской колонии, что не может быть полезным при настоящих [85] обстоятельствах. Тем более, что и в самой России несовсем спокойно, некоторые народы взбунтовались (?); турки недовольны заключенным миром. Эти волнения скорее задержат, чем ускорят ход наших дел.

Говорят, что Великий Князь далеко не так сердит на Разумовского, как можно было думать. Он не верит сплетням на счет отношений гр. Андрея к Великой Княгине. Это мне кажется очень удивительным, так как он – человек слабый и подозрительный. Верно лишь то, что возвращаясь с Каменного острова, где произвел закладку нового дворца, он не заехал к гр. Панину и даже не присылал справляться об его здоровье.

Князь Орлов далеко не пользуется таким доверием, как говорили. Он очень груб и не годится для женского общества, за исключением известных случаев. Здесь есть г-жа Зиновьева, которая, будучи фрейлиной во время первого фавора Орлова, имела от него ребенка. Он тотчас же выдал ее замуж за Зиновьева, посланника в Испании 101. Эта милая и любезная женщина была тогда в таких же отношениях с императрицей, в каких состоит теперь графиня Брюс. Однажды, прогуливаясь с Ее Величеством, она уступила ласкам последней и призналась в своей связи с Орловым. Это признание ее погубило: прислав на другой день 10.000 р., Императрица запретила ей показываться ко двору. Теперь, в виду расстройства своих дел и возростающего доверия императрицы к Орлову, она обратилась, к нему за помощью, но тщетно: находя ее постаревшей и непривлекательной, он ей на отрез отказал.

У Бемеров был большой ужин; присутствовали пруссаки, и кн. Лобкович. Говорят, что Великий Князь окончательно решил 25 числа ехать в Берлин, где встретится с принцессой Виртемберской, невестой принца Дармштадтского, который прислал сюда свой отказ от нее. Принц Генрих остается еще здесь, а Великого Князя будет сопровождать фельдмаршал Румянцев.

Приехал сюда генерал Панин 102; вот еще загадка, об этом следует подумать.

Суббота, 1 июня. – К брату.

Нe знаю, что и думать об одной женщине, поведение которой удивительно странно и непоследовательно. Я говорю о Нелединской, которая, в Москве, показалась мне очень ветрянной, здесь, сначала – нежной, потом – опять ветряной, но всегда кажется хорошенькой и любезной. Она довольно серьезно была привязана к гр. Андрею, но отъезд его повидимому нисколько ее не опечалил; меня это очень удивило. Однажды я сказал ей все, что об этом думаю, но она упрекала меня за недоверие. Между тем на другой же день она очень меня расхваливала гр. Вахмейстеру, который думает, что я за ней ухаживаю, и ошибается. Вчера я ее встретил у гр. Головиной, и мы вместе гуляли. Она говорила о гр. Андрее, но в очень смутных и двусмысленных выражениях, причем дала мне понять, что имеет право жаловаться на него, и до такой степени за мной ухаживалa, что я не знаю, что думать. Она cделала все, что могла, чтоб удержать меня, но я не уступил, так как обещал быть у Голициной, куда и отправился. После ужина, мы пошли гулять по набережной, служащей общим местом встреч; там я опять нашел Нелединскую, подал ей руку и мы вновь поговорили. Посмотрим, что все это значит, а пока я постараюсь выведать от нее, чем ее обидел гр. Андрей; посмотрим чем это кончится. Вернулся я к себе в половине второго; ночь была дивная, удивительно светлая, в 12 часов можно читать газеты. А через месяц будет еще светлее. Но за это маленькое удовольствие приходится платить очень дорого; я не без оснований говорил тебе, что живу в стране крайностей как физических, так и нравственных.

Воскресенье, 2 июня. – К брату.

У маркиза обедал гр. Шереметев, наговоривший мне много любезностей и [86] упреков за то, что редко видимся. Мне очень приятны эти любезности, но другом его я все же не буду. Это заставило меня подумать о себе: я, как и все, люблю похвалы и меня легко поймать на эту удочку, но есть люди, которым это никогда не удастся, с которыми я никогда не сойдусь. Шереметев, по общему отзыву, добрый малый, то есть не имеет особенных недостатков; Пюнсегюр, в Москве, находил его даже очаровательным человеком. Но мы с маркизом думали и думаем о нем иначе. Это человек русский, лишенный разума; человек, которого путешествия не развили и которому богатство не дает счастия, потому что он не умеет им пользоваться. Он подозрителен как все мелкие души и слабые умы; он не умеет ни любить, ни ненавидеть; чувства его неопределенны, а привязанности обращаются чаще всего на льстецов и на лакеев. В его внешности и обращении есть что-то непоследовательное. Блестящая роскошь одежды, карет, ливрей, и никакой представительности в собственной особе, никаких приемов. Прибытие его возвещается скороходами (coureurs), но прибывает он, со своим блестящим кортежем, в весьма немногие дома и очень редко. Вообще Шереметев мало бывает в свете; он предпочитает сидеть дома, окруженный компанией, которой платит и которою командует. Он ни русский по манерам, ни француз по ходу идей; он любит все французское кроме самих французов, а к русским примыкает, только по национальному характеру. По богатству, он был бы первым человеком в России, если б обладал тонкостью в обращении, чувствительным сердцем и философским умом. Он завладел бы всеми женщинами, раздавил бы всех мужчин, все бы его боялись, любили, уважали.

Ездил с Комбсом кататься в Екатерингоф. Было много экипажей и толпа народа. Эти рабы, эти мужики, заменяющие здесь народ, представляют удивительный контраст с образованной частью нации. С одной стороны вы здесь видите роскошь, почти такую же, как в Париже, богатство, хорошие манеры, а рядом – грубые мужики пляшут и поют те же песни, которые вы услышете от извозчиков (ichwauchiks), на всех дорогах Империи. Цивилизация – с одной стороны, и варварство – с другой, всегда удивляют иностранцев. Точно будто два народа, две различных нации живут на одной и той же территории. Вы заранее чувствуете себя и в XIV и в XVIII столетии.

Проехавшись несколько раз, мы, по обыкновению, отправились в Летний Сад, а оттуда к гр. Головиной, где встретили княжну Трубецкую. После ужина я опять гулял по набережной, вместе с Потэ, который занимает в кадетском корпусе место, приносящее ему 600 р. в год. Он там играет роль заведующего развлечениями репетитора и режиссера спектаклей. Потэ приехал сюда по торговым делам, но любовь к театру, отвлекая его от этих дел, заставила взять место в корпусе, тем более, что они давнишние приятели с Рибасом, который в это время занял там место директора. Однакоже хитрый итальянец, вошедший в милость, не мог ужиться с нашим добродушным Потэ; Рибас хотел сделать из него домашнего шпиона, а Потэ не согласился, так что теперь они очень охладели друг к другу, и Потэ уже подумывает об отставке. Ему предлагали в Москве место на тысячу рублей, с готовой квартирой, отоплением, освещением и даже пищей, причем он должен будет управлять вокзалом, который учреждается каким-то обществом. Этот Потэ наговорил мне много хорошего о Щербатовых, о которых я тебе писал несколько раз, и он же сообщил мне причину сумасшествия бедной княгини, так как она действительно сошла с ума.

Среди ее родных есть некий кн. Прозоровский, успешно дравшийся с Пугачевым; этот господин обладал слишком крупными преимуществами, по сравнению с мужем княгини, для того, чтобы последняя могла остаться к нему равнодушною, и не осталась. Желая, однакож, задушить опасную страсть, она употребила на это все усилия своей воли, и вышла из борьбы чистою, но [87] потерявшей рассудок. Сколько дам, на ее месте, предпочли бы его сохранить!

Говорят что горничная покойной Великой Княгини получила отставку и две тысячи рублей, да несколько платьев, которые Императрица велела ей отдать; а между тем врачам и хирургам, невежество и небрежность которых были причиною смерти бедной принцессы, дано 10.000 р.

P.S. Только что узнал от одного русского, что тот Шереметов, о котором я тебе говорил, не что иное как человек очень ограниченный, помирившийся с отсутствием ума и предпочитающий хорошему обществу какую-то французскую потаскушку, которую содержит и от которой почти не выходит. Другие мне говорили, что это самый богатый, но в то же время и самый дрянной человек в Европе.

Понедельник, 3. – К брату.

Сегодня у меня был гp. Брюль и мы говорили о делах, которые не двигаются. Ему советуют повидаться с кн. Орловым, который сам желает его видеть, но он боится, как бы князь не предложил ему жениться на Зиновьевой. Ты знаешь, мой друг, что эта фрейлина, племянница князя, имела от него ребенка, за что он ей назначил 100.000 р. и настолько же бриллиантов; но нужно найдти мужа, а Брюль не желает быть таковым. Ему может быть предложат здесь место, но я и того брать не советую – вмешательство кн. Орлова поставит его в неловкое положение.

Вторник, 4. – К Альбертине Бемер.

Сегодня я ужинал у г-жи Спиридовой, которая так беспокоит вашу сестру, боящуюся, чтобы она меня не соблазнила. Спиридова очень мила, но пуста, и с претензиями. Ее красивая и грациозная фигура действительно могла бы быть опасной для меня, если бы соединялась с образованием и постоянством. Мы с ней говорим о стихах, о литературе, о маленьких, пустеньких, рассказцах и проч. Она теперь переводит с русского на французский язык немецкую поэму Гесснера: Потоп. В тот же день я обедал у кн. Щербатовой, которая пригласила меня ужинать, вместе с ее дочерью, но я отказался, потому что не хочу ссориться с Шарлоттой.

Вы знаете Биржу, это хваленое место прогулок, которое действительно могло бы назваться хорошим, если бы не было лучших. Я там был сегодня утром. Вид приходящих и уходящих коммерческих судов доставляет мне удовольствие; я люблю это зрелище, но здесь оно лишь слабо напоминает мне Амстердам, через который я проезжал в октябре 1774 г. В тамошнем порте стояло тогда 3000 судов, да ожидалось еще 5000. Ну а здесь их и всего то бывает несколько сотен, включая барки. А говорят о виде! Это справедливо лишь для того, кто не видал ничего другого. Все в мире относительно, все друг с другом связано. Абсолютной ценностью обладают только честные и твердые люди, для таких же честных и твердых, как они. Вы, мой друг, принадлежите именно к числу таких людей; но вы и Шарлотта, кроме того, еще и достойны любви. Судите же сами, прочна ли моя к вам дружба, основанная на таких непоколебимых принципах.

Среда, 5. – К брату.

Есть здесь, мой друг, некий гр. Нессельроде, который прежде состоял на прусской службе и был очень близок к королю, а потом перешел на службу ландграфини дармштадтской 103. Он приехал сюда в надежде получить место при Великой Княгине, а она тем временем умерла. Это очень умный, остроумный и разговорчивый человек. Он много рассказывал о прусском короле и начертил мне, одним почерком пера, его профиль, говорят, очень похожий. Я бы его награвировал. Гр. Нессельроде даст мне прочесть письмо Вольтера к королю прусскому.

Четверг, 6. – К брату.

Мы с маркизом ездили сегодня [88] смотреть фарфоровый завод, находящийся в 12 верстах от города. Директором его состоит один финляндец, живущий здесь с женой, которая очень не дурна. Завод плохо обставлен, хороших работников в нем мало, а продукты слишком дороги. Самое здание, о 19 окнах по фасаду, стоит в глубине двора, засаженого деревьями, на берегу Невы, другой берег которой, в этом месте, принадлежит уже Швеции.

Ничего особенно хорошего я там не видал. Рисунки посредственны, а тесто, не совсем белое, наклонно к остеклению. Нам показывали глину, из которой оно приготовляется; она привезена из Оренбурга и я взял себе кусочек на образец. Очаги, в которых производится обжигание, устроены не так как в Саксонии: там огонь помещен внизу, а здесь он на одном уровне с изделиями. Правда, здесь употребляют более уголь чем дрова, а его, по словам директора, требуется гораздо меньше.

Вечером был большой концерт у жены фельдмаршала, кн. Голициной. Матюшкина еще утром, через моего лакея, рекомендовала мне быть на этом концерте, и я послушался. Концерт был очень хорош. У меня там завязалось маленькое приключение. Проходя в одну из боковых комнат, мы с Вахмейстером встретили дочь полицейского чиновника, Зыбину и молодую Теплову. Я им загородил дорогу и, задержав Зыбину, стал говорить ей любезности и даже поцеловал. Она нисколько не противилась, глазки у нее заблестели, и я думаю, что будь, мы одни, дело этим бы не кончилось.

Пятница, 7. – К брату.

Итак, мой друг, Тюрго и Мальзерб 104 остались за флагом. Первый пал жертвой коварства, а последний сам подал в отставку. Будучи способен к службе, он не хотел сидеть сложа руки, что ему пришлось бы благодаря козням врагов. Желаю, чтобы Г.Г. де-Клюньи и Амло 105 оказались способными заменить их, но боюсь, что они не имеют определенной системы и что это поведет к некоторой революции особого рода.

Маркизу говорили, что гр. Андрей настраивал Великую Княгиню против пруссаков, что это не нравилось Императрице; гр. Лясси, будто бы, внушил ему эти идеи.

Великий князь, вместе с принцем Генрихом, едет в Берлин 21-го. Некоторые полагают, что накануне отъезда он захворает, чтобы остаться здесь. Между тем все распоряжения по конюшне почти уже сделаны. Одна карета предназначена для великого князя, две – для свиты, и шесть – для прислуги.

Суббота, 8. – К брату.

Сегодня утром, мой друг, Пюнсегюр прочел мне сумасшедшее письмо своего отца, завзятого экономиста, относящегося к делу со всем фанатизмом и ходульной фразистостью, свойственными таким людям. Я не верю в его знания и думаю, что у него больше слов чем мыслей. Он принадлежит к числу людей, которые только роняют экономическую науку. Ты знаешь, мой друг, что я настолько же уважаю принципы экономистов, насколько возмущаюсь дутым энтузиазмом и сектантской манерой многих из них, притом именно наименее образованных.

Вчера, в Царском селе состоялась свадьба Рибаса с Анастасией Соколовой 106 горничной Императрицы. Обед состоялся при дворе, в присутствии Великого Князя; молодые получили подарки. Этот Рибас, неаполитанец, хитер как все люди этой национальности. Я тебе рассказывал, как он объехал Бецкого и получил место директора в Кадетском корпусе. Теперь брак послужит к его дальнейшему возвышению. Ее Величество дала 10.000 р. ему и 15.000 – его жене, которая была прежде любовницей Бецкого 107, а этот [89] безумный старик, выдавая ее замуж, прибавил еще дом и тридцать или сорок тысяч. Вот, мой друг, как здесь составляются состояния. Рибас ничего не имел, когда сюда приехал, но благодаря своей ловкости, приобрел очень много. Он, конечно, талантливый молодой человек, но не безупречный, и даже очень. Это не помешало ему сделаться директором корпуса. Я тебе говорил о дружбе его с Нормандецом; я думаю, что она зиждется на хитрости одного и глупости другого. Рибас, желая прослыть испанцем и пользоваться покровительством Гр. Лясси, ухаживает за Нормандецом, который рассчитывает им пользоваться, не понимая, что хитрый итальянец смеется над ним внутренно. Перро не любит ни того ни другого из них, но уж особенно испанца, потому что тот напел на него Бецкому и помешал получить место инспектора (directeur des etudes).

Воскресенье, 9. – К брату.

Давно уже я ничего не писал тебе, мой друг, о гр. Андрее Разумовском. Сегодня я получил об нем некоторые сведения косвенным путем, через Зиновьеву, которой он писал, что сам не знает, что с ним будет. Одни говорят что он будет возвращен, а другие, в том числе гр. Брюль, этого не думают. Последнее мне кажется более вероятным.

Женитьба Рибаса наделала шума. Фельдмаршал Румянцев был посаженым отцом Рибаса (a couduit a la ceremonie nuptiale), а Императрица – посаженой матерью Соколовой. Дидро воспользуется, вероятно, случаем восхвалять доброту Ее Величества, которая бесит русских и заставляет умных людей пожимать плечами. Но Дидро прекрасно знает что делает. Ему нужно издавать Энциклопедию и сундуки ее величества будут к его услугам. Я тебе не говорил, каково было воспитание Анастасии Соколовой? Ее воспитывала м-м Клэран, по рекомендации какого-то русского вельможи, который хотел сделать ее актрисой своего театра, но Клэран отказала ему в этом в виду дурной его славы. Будучи дочерью кучера и одной бедной женщины, из милости живущей в доме Бецкого, каким образом достигла она того, что теперь имеет? Колесо фортуны, мой друг, вертится в этой стране скорей чем где либо, и совершенно незаметно подняло Рибаса с женой на теперешнюю их высоту.

У маркиза был большой обед. Он вполне основательно любит хорошо накормить гостей и соответствующим образом оплачивает повара. Но меня бесит, что он, перед своими секретарями, получающими от него не более ста пистолей, рассказывает о 1200 ливрах, которые платит повару. И он это делает вовсе не потому, чтобы не понимал разницы в их положении, как иной откупщик, платящий повару больше чем учителю, потому что обед для него важнее книги. Нет, мой друг, маркиз – человек честный и просвещенный, но он скуп, он любит деньги и тратит их насколько возможно меньше.

Штелин, секретарь академии, о котором я, в виду места им занимаемого, имел преувеличенное мнение, оказывается просто сыном лакея или даже сам служил в лакеях. Он здесь состоит еще и президентом петербургского экономического общества, в которое предложил вступить и мне. Я не дал положительного ответа – надо еще посмотреть, что это такое.

На набережной встретил Зиновьеву, с княжной Грузинской; князь Орлов подходил к их карете и сказал, что влюблен в одну из только что выпущенных воспитанниц Монастыря. Он гулял с ними в Летнем саду. Не люблю я, мой друг, самодовольного фатовства, которым отличается этот князь. Оно совсем не идет к той крупной роли, которую сыграл Орлов и еще намеревается играть. Наши вельможи ведут себя иначе; они, может быть, и делами не занимаются, и женщин любят больше чем русские, но они никогда не роняют своего достоинства.

Говорят, Орлов уже выбрал для своих забав четырех девиц, кончивших курс в Монастыре; в России всегда так поступают. [90]

Не знаю, почему Леруа не советует мне довериться фрейлине Ефимовской, которая всегда ко мне хорошо относится; ее считают глупенькой, но отнюдь не злой.

Понедельник, 10. – К брату.

Здесь часто заболевают перемежающейся лихорадкой, а некоторые даже злокачественной и гнилой; у барона Сакена, саксонского посланника, недавно двое людей умерли. Я очень боюсь за гр. Брюля, у которого колотье в груди и озноб. Ты знаешь, мой друг, как я люблю этого милого малого; я нахожу, что он похож на тебя характером и прямотою, а потому он имеет еще больше прав мне нравиться. Сегодня я у него обедал, чтобы узнать о здоровье, и нашел, что оно не изменилось со вчерашнего дня. После обеда мы ездили в загородный дом обер-шталмейстера, находящийся в 5 или 6 верстах от Петербурга, и называющийся Ах! Ах! (Ah! Ah!), по причине удивления, которое он вызывает при первом взгляде. Ничего тебе не скажу о доме, потому что, к стыду моему, я его не видел. Сады меня больше заинтересовали; но и то не надолго. Во-первых, почва там, как и повсюду под Петербургом, болотистая, хотя и осушается канавами. Эти канавы образуют несколько островков, хорошо содержимых и потому красивых. Есть там цветники, киоски, китайские беседки, и повсюду расставлены удобные садовые скамейки. На острова проложены мостики, настоящие и плавучие (паромы?). Хорошенькая, золоченая шлюпочка готова для прогулок по воде, и вообще ничто не упущено из виду для того, чтобы доставить гуляющим удобство и развлечение. Странный контраст представляют собою китайские костюмы садовников и английский наряд лакеев. Меня однакож нисколько не удивила эта рабская подражательность, царствующая в России повсюду. Ничего своего, никакого воображения, ни крошки сердца – на всем печать рабства. Влюбленный отвернется, человек со вкусом соскучится, а русский – доволен, тщеславие его удовлетворено.

Я ошибся, мой друг, посажеными на свадьбе Рибаса были Бецкий и Миних, а Соколова, говорят, незаконная дочь Бецкого; по крайней мере, все так думают.

Мне рассказывали, что Пюнсегюр, желая сблизиться с одною из воспитанниц Монастыря, попробовал выдать себя за учителя игры на арфе, и отправился к своей избраннице в сопровождении одного музыканта. Но музыкант этот был так плохо принят, что Пюнсегюр, ожидавший за дверью, предпочел ретироваться. Приключение это – если только рассказ верен, за что я не ручаюсь – легко объясняется скудоумием и тщеславием главного действующего лица. Но что верно, и что тоже меня нисколько не удивляет, так это желание аббата Дефоржа, чтобы маркиз представил его Бемерам. Последних не было, однако же, дома, чему они, вполне основательно, радуются. Этот аббат обладает всеми недостатками своего сословия: он мягок, вкрадчив и льстив по наружности, а на самом деле эгоист, интриган и гордец. Ты понимаешь, что такой человек не может быть моим другом. Он-то бы, пожалуй и хотел, но этого никогда не будет. Он слишком за мною ухаживает, чтобы я мог его полюбить; я его даже не уважаю.

Бедный Роджерсон, врач Императрицы, очень болен гнилой горячкой, а может быть и воспалением мозга; сегодня вечером он был особенно плох. Мне бы очень было его жаль; он пользуется здесь хорошей репутацией как врач, всеми любим, уважаем, и будучи тридцати лет от роду, может сделать хорошую карьеру. Я пожалел бы его и как хорошего, образованного, умного человека, так как такие люди очень редки; так как здесь привыкли к отравлениям, то говорят, что и Роджерсон отравлен своими собратьями. Я этому не верю.

Граф Панин тоже не поправляется; хирурги в беспокойстве.

Вторник, 11. – К брату.

Я кажется говорил тебе, мой друг, о некоем Потэ, директоре [91] удовольствий в кадетском корпусе, француз по происхождению. Сначала он был другом Рибаса, но когда тому повезло, то он совершенно отшатнулся от Потэ, так как последний отказался служить ему шпионом. По случаю женидьбы Рибаса, среди кадет возникла мысль устроить ему праздник, и сам Рибас, под рукою, подстрекал кадет поручить устройство Потэ. Последний был поставлен этим в затруднительное положение, так как генералу Пурпру (Pourpre?), полициймейстеру корпуса (directeur du Corps quant'a la police) праздник был бы неприятен, потому что ему, своему главному начальнику (?), никогда таких лестных знаков внимания кадеты не оказывали. Как бы то ни было, составили дивертисмент, под названием «Венец Цитеры», просмотреть который поручено было нам с Пюнсегюром, хотя я не знал, что последний также получил это поручение. Имея понятие о кознях и сплетнях, царствующих в корпусе, я туда не ходил, репетиций пьесы не видал и не желал видеть. Между тем Пюнсегюр, страшно расхваливший эту плохую компиляцию из комических опер и пасторалей, очень хотел попасть на самое представление. Ему посоветовали одеться так, чтобы быть принятым за купца.

Вчера утром, мой друг, я получаю от него приглашение пожаловать вместе с ним к 3 часам в кадетский корпус к Перро. Я ничего не знал, ни о чем не просил, и потому ответил, что не знаю пойду или нет, но справлюсь пойдет ли маркиз. Оказалось, что маркиз не пойдет, а я привык следовать его примеру. Только что я принял это решение, как получаю письмо от Потэ, в котором он, от имени Перро, просит нас не приезжать. Это вполне согласовалось с моими намерениями и я послал письмо Потэ к Пюнсегюру, с указанием на сделанный им ложный шаг. Он посмеялся над этим, и я тоже. А все-таки очень неприятно компрометировать себя участием в глупости. Сам Рибас, говорят, не хотел, чтобы мы с Пюнсегюром попали на его праздник – чувствовал, должно быть, смешную сторону последнего; и я не буду удивлен, если это ему было подсказано Нормандецем, большим приятелем Пюнсегюра. Он сам-то был там, вместе с Бемером. Удивительно мелочный человек этот Нормандец!

Ездил к Загряжской, она была дома, но не приняла меня. Бильо после говорила, что я не должен удивляться такому обращению, что это вполне в русском вкусе.

Опять стали говорить о возвращении гр. Андрея. Положительного ничего не известно, но он писал великому князю из Ревеля и получил ответ.

Ужинали мы с маркизом у кн. Щербатова; князь говорит что м-м Ляфон сделала его дочери строгий выговор за то, что в доме ее родителей критикуют воспитание, даваемое в монастыре. Он писал по этому поводу письмо к м-м Ляфон, очень хорошее письмо, которое, однакож, было бы еще лучше, если б не содержало в себе крупных орфографических ошибок. Между прочим я был удивлен тем, что князь, потомок Рюрика, титулует ее «превосходительством», и вообще относится к ней с уважением. Но у него, в монастыре, дочь, зависящая от м-м Ляфон, и в этом лежит ключ к разгадке. Говорят, что м-м Ляфон не особенно прочна на своем месте, и что Рибас, который ее не любит, всеми мерами старается осмеивать ее и находить недостатки в ее деятельности.

Среда, 12. – К брату.

Все понемногу открывается, милый друг, и чаще при помощи случая чем благодаря старательным изысканиям. В стране интриг полезно все знать, ни к чему нельзя относиться индифферентно, но если сам думаешь и поступаешь прямодушно, то с трудом замечаешь всякие тонкости и даже относишься к ним презрительно.

Ты помнишь, мой друг, что я писал тебе о княгине Трубецкой, о предпочтении, которое я ей оказывал и к которому она относилась с удовольствием. Ты помнишь также один ужин у гр. Чернышовой, где эта женщина [92] подвергла нас глупейшему допросу; я тебе рассказывал, как отношение кн. Трубецкой ко мне изменилось с тех пор, как трудно мне стало видеться с нею и проч. Запутанные речи ее гувернантки, м-м Серест, принужденность княжны с нею, полуобъяснение, которое я имел у Бемеров и Нелединской, когда убедился, что Трубецкая отдает мне справедливость, все это теперь почти открылось благодаря моему разговору с шевалье де-Серестом. Я ему прямо высказал мои сомнения и заявил, что они меня очень беспокоят. Он ответил, что я был слишком доверчив, что насчет моих отношений к княжне возникли сплетни; что один Андреевский кавалер оказал мне плохую услугу, роспустив слух, что я человек резкий, злорадный, никого не щадящий и пишущий на всех эпиграммы, правда – не глупые. Я хотел узнать от него имена, но он отказался сообщить их мне, говоря, что это может повести к ссорам, так как сколько бы честных слов я ни давал, а моя живость и вспыльчивость возьмут верх и дадут мне средства отомстить моим хулителям. Мне не хотелось, однакоже, упустить добычу, и я пригласил Сереста вместе пообедать, на что он согласился. За обедом я возобновил разговор и два часа сряду старался выведать от него что возможно, но он постоянно отказывался назвать мне имена. Но когда я упомянул о нашем разговоре с княжной, в воскресенье, за ужином, причем она мне сказала, что знает все сплетни, роспускаемые на наш счет, то Серест воскликнул! «О: это она говорила про другое», то есть уж про что то новое. Наконец, мой друг, он взял с меня слово не видеться с княгиней до понедельника, когда обещал объяснить мне все. Ты можешь себе представить, с каким нетерпением я жду этого объяснения, желая знать, какие еще новые сплетни роспускаются на мой счет. Впрочем, во время нашего загадочного разговора, Серест намекнул, что я во всем этом играю далеко не плохую роль, что женщины любят оказываемое им предпочтение, но не желают, чтобы оно проявилось слишком резко, и что, кроме того, большинство сплетен обусловливается завистью.

Четверг, 13. – К брату.

Кадет, о котором я тебе часто говорил, (?) мой друг, называется Ахвердов (Acvedof); он живет у Бецкого, и состоит в первом батальоне.

Барон Гриммер, русский уполномоченный в Польше, возвращается в Варшаву.

Суббота, 15. – К брату.

Сделав множество визитов, я ужинал у Голициных. Матюшкина просила меня написать ей эпитафию, на подобие той, которую я написал, в Касселе, для самого себя. Вот эта эпитафия:

C'y – gst qui toujours eut vecu,

S'il avait toujours eu maitresse;

Mais page eteignant la tendresse,

Il cessa d'aimer et mourut, 108

Я ей сказал, что сначала нужно жить, а потом уже претендовать на эпитафию, но она настаивала, и я обещал. За ужином присутствовал один очень богатый голландец, по имени Хансвит (Hansvit), по крайней мере, так это имя произносится. Ты видишь, насколько оно удобно для шуток и над ним действительно шутили. Затем принялись шутить над рогатыми мужьями (cocus), и это слово показалось таким невинным и милым, что с удивительной для француза легкостью переходило из уст в уста; мне казалось, что я присутствую на представлении Школы мужей Мольера. Поистине мой друг, я не перестану говорить, что русские заимствовали у нас все самое дурное; нашу вежливость они заменили гримасничаньем, а сальности и глупости принимаются ими за свободу в обращении и хороший тон.

Воскресенье, 16. – К брату.

Поездка великого князя в Берлин решена; в будущую субботу он едет [93] в Ригу, где подождет отъезда принца Генриха, соединится с ним в Мемеле и вместе поедет в Берлин, где король Прусский может держать его сколько хочет. Русские плохо понимают свои интересы, а все-таки громко осуждают этот проект. Князь Орлов сильно против него восстал, но он редко показывается при дворе, предпочитая ухаживать за воспитанницами монастыря. Гр. Панин, здоровье которого все еще плохо, не был уведомлен о предположениях двора относительно путешествия Наследника.

Сегодня я ужинал у кн. Щербатова, который занимался пустой декламацией; он знает русскую историю, у него есть идеи, но в нем, мой друг, есть также и большая доля педантизма!.. Была дочь его, Спиридова, критиковавшая всех и все. Упрекая других в злоречии, они сами оказываются злоречивее прочих. Так устроен мир!

Суббота, 22. – К брату.

Я наконец, открыл, друг мой, в чем состоят сплетни, распущенные на мой счет, оттолкнувшие от меня кн. Трубецкого и обусловившие сдержанность его дочери.

Серест сообщил мне, что андреевский кавалер, говоривший, что я очень резок и что меня следует остерегаться, есть некий Пассек. Но это еще не все; уверяют, что я, в мужском обществе, где трунили над моими отношениями к княжне, не только будто бы рассыпался в похвалах ей, но и признался в своей любви, и признал княжну своей любовницей! Сама княжна, впрочем, этого не знает, она отдает мне полную справедливость.

Ты видишь, мой друг, какие низкие клеветы распространяются в этой стране на человека, который никому не сделал зла. Говорят, что это из ревности, потому что княжна не обращает никакого внимания на клеветников, а меня несколько отличает. Может быть и так, но все-таки не тяжело ли быть предметом глупых и злостных сплетен? Серест берется примирить меня с князем, а что касается княжны, то она, по его словам, и так не верит сплетням, презирает их и сумеет оценить мое поведение.

Воскресенье, 23. – К брату.

Ужинал у кн. Щербатова. Маленькая Спиридова передавала нам новости, сообщенные ей мужем из Царского Села, где он теперь находится. Великий князь едет завтра; его провожают: Куракин, Гагарин, Нарышкин, Румянцов и другие, которых я не знаю. Может быть завтра узнаю, так как приглашен на проводы в 11 час. утра. Эта Спиридова, мой друг, очаровательна и далеко не так сильно любит своего мужа, как старается показать; говорю тебе это не с ветра.

Понедельник, 24. – К брату.

Я уже говорил тебе, мой друг, что все русские суть, в глубине души, нечто иное как простые мужики. Правда, они выработали себе изящную внешность, но натура все-таки берет верх и «как только маска падает, так остается человек, а герой исчезает».

Князь Вяземский, о котором я тебе несколько раз говорил как о плохой копии с наших отпетых кутил, произвел у себя в лагере дебош, совершенно немыслимый даже для последних. Составив проект гомерической попойки, он набрал приятелей и отдал приказ никого не выпускать из лагеря. В этой кампании был Нелединский, напившийся как извозчик, и между прочим Потэ из кадетского корпуса. Последнего тоже решились напоить и велели не давать ему ничего кроме водки, но лакей, француз, подменил водку чаем. Тогда компания постановила лить ему в горло пунш насильно. Рассерженный Потэ отнесся к ним как к канальям и стал драться, что только усилило любовь к нему с их стороны.

Сегодня утром был у г-жи Спиридовой, которая показала мне свои письма, написанные к мужу еще тогда, когда он был женихом. Написаны они по-французски, и очень недурно. По одному из них можно судить о духе, царствующем в среде фрейлин: сплетни, [94] зависть, интриги – вот этот дух. Были между ними две кузины, Синявина (Sinevin) и Зиновьева, обе никуда негодные, по отзыву кн. Гагарина и других. Первая была влюблена в Спиридова перед его женитьбой и потому ревновала Щербатову и завидовала ей. Как это печально для человечества, друг мой, что мужчины или женщины, собранные вместе, почти всегда портят друг друга!

Барон Нолькен уехал сегодня в Дерпт. Мы с ним вместе обедали. Была там г-жа Пушкина, которую мне очень было жаль, так как здоровье ее плохо и она ужасно печальна. Все надеются на ее выздоровление, но я думаю, что напрасно. После обеда мы с Пюнсегюром уехали в загородный дом Гр. Чернышевой.

Прибыли мы туда в 7 часов. Дом этот находится в 13 верстах от города, влево от Петровской дороги, стоит на возвышении и очень хорош. Здание красиво и удобно; оно построено в форме креста, причем средний зал, освещенный сверху, очень похож на салон в Марли. Распределение комнат очень удобно, так что помещений оказывается гораздо больше, чем можно думать с первого взгляда. Сада нет, но окрестности очень красивы. Против дома начинается канал, ведущий к довольно широкому озеру, с правой стороны которого есть островок, а на этом островке – прелестнейшая беседка, в которой можно бы было проводить вдвоем время самым восхитительным образом. Между тем теперь в этой беседке царствует скука и натянутость, а я, кроме того, был подвергнут в ней инквизиторскому допросу. Чернышева злонамеренно заговорила со мной о княжне Трубецкой, и нарочно стала настаивать на этом разговоре; я немножко покраснел, она меня в этом обличила, чем заставила покраснеть еще больше. По истине, мой друг, не могу я переносить эту женщину!

Вторник, 25. – К брату.

Великий Князь, вчера, в коляске, с фельдмаршалом Румянцовым, уехал в Берлин. За экипажем не было даже, кажется, лакея; это по прусской моде.

Поедет он тихо, употребит 24 дня на дорогу и 14 дней на остановки в разных местах. Свиту Его Высочества составляют: Румянцев, Куракин – уехавший больным, обер-гофмейстер Соминков (?), псковский губернатор Нарышкин, чтец Николаи, хирург, камердинер Дюфур и проч. Гагарин, о котором прежде говорили, остался дома.

Принц Генрих должен ехать сегодня после обеда. Внимание этому принцу было оказано неслыханное. Говорят, Великий Князь признался ему даже, что получил от своей жены рога. Затем Принц получил много подарков: шкатулку, шпагу, сапфировые украшения на мундир и шляпу и проч. Русские говорили, что все это стоит тысяч шестьдесят, да и не мудрено – Императрица всегда делает богатые подарки: подкуп здесь вошел в систему.

Среда, 26. – К брату.

Маркиз уехал с Пюнсегюром к Гр. Чернышовой на два дня. Эта дама очень мною недовольна, по словам маркиза, которого она надувает. Письмо, написанное мною для Порталиса, очень ее рассердило, а также предостережение, которое я ей сделал у жены Захара Чернышева, хотя за него она бы должна быть мне благодарна. Я решил не отказываться от своих прав на ее уважение и признательность; если она захочет, так я ей это докажу в присутствии мужа. В сущности ей просто досадно, что я знаю ее историю с Порталисом, авансы, которые она ему делала, и фальшивое, безчестное поведение по отношению ко мне. Мне, конечно, все равно, что она думает; я презираю таких женщин, которые не обладают даром даже забавлять меня. Поэтому буду являться к ней возможно реже.

Четверг, 27. – К брату.

Сегодня утром сделал визит Эйлерам, у которых давно не был. Невестку старого геометра нашел окруженной детьми; это мне понравилось. На этих днях представлю Эйлерам шевалье де Лилль, у которого есть письмо к старику. [95]

Я тебе говорил о поездке к Головиным; я к ним попал в четвертом часу, благодаря тому, что мой извозчик пропутался два часа сряду. У Головиных я нашел большую кампанию: там были воспитанницы монастыря с м-м и м-ель Ляфон. Первая очень приличная и добродушная с виду женщина, но если она угодна Бецкому, который боится противоречий и привык чтобы его водили за нос лестью, то едва ли она годна, чтобы стоять во главе учреждения. После обеда, сервированного в двух залах, все вышли в сад и там танцовали. Забыл тебе сказать, что перед танцами, происходившими в аллее, которую замостили досками и окружили занавесями, м-ель Дугни (Dougni) помирилась c м-м Ляфон. Произошло это очень быстро, с обеих сторон пролиты слезы, может быть и неподдельные, как это обыкновенно бывает. Воспитанницы держали себя недурно; в их глазах блещет желание повеселиться и свет им кажется, я полагаю, очень соблазнительным. Я танцовал с девицей Симоновой, молоденькой, хорошо сложенной и обладающей тонким благородным профилем. В 8 часов бал кончился, так как в 9 надо быть в постели. Еще забыл тебе сказать, что дочь м-м Ляфон представляет собою полную противоположность матери. Ее живая и решительная физиономия свидетельствует об уме и современном настроении. Она очень любезна, хорошо поддерживает разговор и легко отбивается от нескольких спорщиков сразу. Претендует на ум и удачно поддерживает эту претензию. Остаток вечера прошел в прогулках, танцах и езде. Я говорил с Нелединской о гр. Андрее. Она вспоминает о нем с грустью и жалуется на обиды, нанесенные ей перед отъездом, на которые всякая другая женщина отвечала бы ненавистью, «а в моем сердце они вызывают печаль» – говорила она. – «Если бы я только потеряла его! Мое горе гораздо тяжелее!»

Не знаю, какие это такие тяжелые обиды; конечно, уж не сплетни насчет покойной великой княгини. Может быть его склонность к Барятинской? Влияние женщин Нелединская сама отрицала, что же касается Барятинской, то не думаю – оне до сих пор друзья. Мне не хочется очень распрашивать, так как она всегда плачет при этих разговорах. Чтобы развлечь, я заговорил о ее предполагаемом путешествии. Она ждет продажи своего имения, причем, за уплатой долгов, у ней останется 12,000 р. дохода. Но надо подождать пока операция будет кончена. У русских так мало взаимного доверия, они так опасаются друг друга, что не смеют, как у нас во Франции, поручить кому-нибудь окончание своих дел в своем отсутствии. Небрежность и мошенничество суть два неудобства, с которыми здесь постоянно и последовательно встречаешься.

Перед отъездом, я должен был оказать внимание матери Нелединской, гр. Головиной. Это – добродушная старушка лет пятидесяти, глухая и болезненная, но не тяготящаяся своим положением. Она хорошо принимает гостей и я хотел заявить ей мою благодарность, посвятив несколько времени разговору с нею, что всегда нравится старикам.

Суббота, 29. – К брату.

В полдень приходил Серест, прочитавший мне письмо от Пиктэ, который, в виду неудачи своего ходатайства перед кн. Орловым, ждет помощи только от пистолета, которым завтра и просит снабдить его. Он просит Сереста приехать в Царское Село. Я стал искать средства спасти этого человека от самоубийства, к которому он способен прибегнуть. Серест говорит, что все двери перед ним закрыты, даже дверь голландского резидента. Я поехал к последнему, чтобы уговорить его сжалиться и снабдить несчастного суммой, нужной для того, чтобы уехать морем потихоньку. Но Сюарт сделал мне весьма основательное возражение, состоящее в том, что Пиктэ, по своему отношению к колониальным делам, является государственным преступником, и что в нашем положении было бы очень не тактично доставлять ему средства к побегу, так как этот чисто-гуманный поступок был бы приписан русскими каким-нибудь [96] корыстным мотивам. Таким образом мы порешили, что Серест должен завтра отправиться к Пиктэ и уговорить его в последний раз попытать счастья у кн. Орлова, а в случае неудачи, мы посмотрим как поступить.

Эта история, мой друг, омрачила мою душу, а веселость безшабашной Бильо вновь рассеила мрак. Я обедал у нее с несколькими капитанами только что прибывших судов. После обеда я заставил ее разболтаться, так как она всегда знает какие-нибудь новости. По ее словам, поездка в Берлин, очень обеспокоившая народ, окажется, пожалуй, для великого князя гибельною, если прусский король вздумает задержать его. Кроме того, она уверяет, что принц Генрих выполнит поручение своего брата, возобновив союз между ним и Императрицей, союз выгодный для него и который чуть было не был разрушен великой княгиней, к их удовольствию скончавшейся. Другие думают, что принц Генрих не достиг своих целей. Каковы бы оне ни были, но он может еще вознаградить себя в Берлине, где великий князь останется до тех пор, пока это будет угодно его прусскому величеству.

Татары бойко работают; говорят, что они умертвили 2000 русских. Турки предложили кн. Репнину смягчить один из параграфов трактата, относящийся к татарам; Совет и Сенат будто бы согласились и только одна Императрица, из тщеславия, не утвердила их мнения, что и было причиною вышеупомянутой войны. Я ни за что не ручаюсь, но верю в возможность этого. Кн. Потемкин отказался от дома, который Императрица ему предложила; говорят, что он не нашел этот дом достаточно хорошим, но делает вид, что совершенно доволен.

Воскресенье, 30. – К брату.

Я еще не говорил тебе, мой друг, о шевалье д'Иле, который был в Копенгагене, а теперь проведет несколько времени здесь. Это очень порядочный малый, искусный в своем ремесле моряка и очень его любящий. Сегодня я его представил Штелину, Эйлеру и барону Сакену, а дорогой мы все время разговаривали. Он меня спросил о некоем мичмане (enseigne de vaissean) Капоне (Capon), называющем себя здесь кавалером Капони. Д'Иль знаком с ним и потому интересуется его судьбою, но он не знал, что этого Капона прислали сюда родители, за дурное поведение, как мне сообщил маркиз.

Я узнал новость, которая требует подтверждения: Ревель и Рига заложены (sont hypotheques) голландцам за русские долги. Это, еще месяц тому назад, говорили д'Илю в Стокгольме. Надо справиться в чем дело. Д'Иль уверяет, что английский посланник в Копенгагене имел много неприятностей по поводу истории с королевой 109. А англичане продолжают терпеть неудачи в своих делах, в Америке 110.

Сакен, русский посол в Дании, пользуется там большим, влиянием; повидимому ее величество начинает смотреть на Данию, как на провинцию своего государства. Характер датчан, так же, как и шведов, по словам шевалье д'Иля, видевшего и тех, и других, чрезвычайно подозрителен. Они нас ненавидят, боятся и все-таки нам подражают.

У гр. Андрея Разумовского, от которого я получил сегодня письмо, перекосило, говорят, рот на сторону. Апоплексический удар! В его-то годы! Мы, во Франции, называем это результатом отравы, и мы правы. Меня беспокоит судьба гр. Андрея; я хотел бы поскорее видеть его выехавшим из этой страны, где убийства, отравления и пр. столь обыкновенны.

P.S. Гр. Головкин назначается, говорят, в Дрезден, вместо Белозерского; он очень порядочный человек.

Понедельник, 1 июля. – К брату.

Протекло уже, мой друг, шесть месяцев этого года, который я не [97] рассчитывал сплошь провести вдали от тебя, а между тем, надежде на наше свидание не суждено, должно быть, исполниться и в продолжение шести следующих месяцев. Конца моего здесь пребывания не видать и – признаться ли тебе, друг, мой? – я начинаю менее желать его, так как с Петербургом меня теперь связывают такие нежные чувства, каких я не ожидал иметь. Я тебе часто говорил о милой девушке, с которой я познакомился вскоре по приезде сюда и которая тогда же показалась мне опасной для моего спокойствия. Опасность эта, с течением времени, возрастала, а теперь уже я могу сказать, что та привязанность, которая служила для меня сначала приятным развлечением, превратилась теперь в деспотическое чувство, вполне мною овладевшее. Я теперь покоя не имею от радости видеть себя любимым и от страха потерять эту любовь, пасть в глазах той, которую люблю. Ты знаешь, мой друг, крайнюю мою живость, впечатлительность и чувствительность, а стало быть можешь себе представить, что я испытываю. Шарлотта молода и красива; тысячи людей желали бы ей понравиться; она предпочла меня, я вполне счастлив, но кто знает, на долго ли?

Обедал у Голицыной, в ее загородном доме, в 18 верстах от Петербурга, по Петергофской дороге. Местоположение прекрасное, сады очень хороши, хотя не подстрижены, и самый дом не дурен. Из столовой видно море и вообще вид великолепный. Была там Матюшкина; играли в пословицы. Ужинать я отправился к Бемерам.

Вторник, 2. – К брату.

Сегодня мы были с маркизом в монастыре для малолетних девиц. Бецкий предупредил нас, что мы явимся нечаянно, и что он нарочно выбрал этот день, чтобы видеть учреждение без всякой подготовки. Мы, в самом деле, были в это время у Бецкого, на набережной, а потом, вместе с ним поехали в монастырь; сначала в квартиру м-м Ляфон. У нее мы нашли нескольких воспитанниц, которые нас потом и водили повсюду. Несмотря на предполагаемую нечаянность нашего визита, нас ждали, как сообщила мне одна из девиц. Благодаря этому, вероятно, мы повсюду нашли порядок, что, говорят, не всегда бывает.

Видел я там м-ль Ляфон, о которой говорил тебе раньше. Она мне не показалась так хороша, как в первый раз. У нее много претензий, не идущих ни к ее положению, ни к фигуре. Может быть мне это только кажется, в силу предубеждения, так как я кое-что об ней слышал. Говорят, что она веселого характера и, по-видимому, не ошибаются. Была она влюблена в Денона и устраивала для него очень приятные ужины. Рибас, узнавший про эти маленькие развлечения, нашел их неподходящими, а так как он – правая рука Бецкого, то кредит м-ль Ляфон значительно понизился.

Забыл тебе сказать, что, осматривая очаровательный дом старика Бецкого, мы были и в том доме, в конце сада, который он подарил Рибасу с женой. Рибас принял меня очень любезно и просил посещать его.

Среда, 3. – К брату.

Утро провел в академии наук, вместе с шевалье д'Илем. Не стану тебе рассказывать, что я там видел, упомяну только о штанах из женской кожи, которые нам показывали; кожа толстая и плотная.

Фаворит, обвешанный всеми своими лентами, уехал, наконец; провожали его всеобщими проклятиями, но он зато увез много денег. Говорят, он получил шестьдесят или семьдесят пять тысяч пенсии, да 20,000 единовременно. Едет он прямо в свое губернаторство.

Вторник, 16. – К брату.

С 3-го числа, мой друг, ты не получал от меня писем и я не имел ни силы, ни смелости писать тебе. В воскресенье, 7-го, я был при дворе, в Петергофе, прекрасном загородном дворце Императрицы, на берегу моря, с очень хорошими садами и фонтанами. Но лучшее его достоинство состоит в местоположении. В этот день мы [98] представляли ко двору многих французов, как моряков, пришедших на «Тампонне», под командою Вердена, так и других, приехавших по сухому пути, как например: де-Мэма, Вассэ, д'Аттильи, а также испанца маркиза де-ля-Жамайк 111. Удивительно, что из всей этой компании, самыми приличными по тону и манерам оказались моряки. Особенно один, по имени Маркери, человек очень достойный, хороший танцор и весьма просвещенный экономист. Мы встретились с большим удовольствием и я был столь же очарован, сколько польщен этим знакомством. Вечером, возвращаясь с гр. Брюлем из Петергофа в Петербург, то есть, проехав около 30 верст, я очень утомился. Это утомление, соединенное, должно быть, с простудою, заставило меня прохворать восемь дней.

Лежа в своей комнате, я узнал о приключении, совершившемся в Петергофе, и служащем не к чести русских, особенно главного действующего лица. В среду был бал при дворе, причем кто-то распространил, под рукою, что Вассэ прекрасно танцует. Гр. Иван Чернышев донес об этом Императрице, и Вассэ заставили протанцовать, как на театре, менуэт, контрданс и аллемандр. Ты достаточно хорошо знаешь, мой друг, завистливость русских, чтобы угадать, что произошло. Они со вниманием следили за танцами, но только для того, чтобы их раскритиковать. Когда Вассэ кончил, Иван Чернышев опять обратился к Императрице с просьбой дозволить произвести сравнение французской ловкости с русскою, причем вызвать молодого гр. Миниха, который, действительно, хорошо танцует. Хотя этот молодой человек еще перед балом заявил императрице о смерти своего дяди, Скавронского, и просил извинения, что по этому случаю, танцовать не будет, но тут Иван Чернышев его уговорил постоять за славу России. Уподобившись марионетке, Миних согласился, и когда он кончил, то все присутствовавшие, с Чернышевым во главе, воскликнули: «вот это танцы!».

А сам молодой атлет, сияя радостью, сказал окружающим дамам: «я отомстил за честь России!» Видал ли ты, мой друг, где-либо такое нахальство и фатовство? Не думаю, потому что ты не живал в полярных странах.

Другое обстоятельство меня гораздо более занимает и тревожит, это – письмо, написанное мне Шарлоттой восемь дней тому назад. Она, под каким-то предлогом, приехала с матерью в город и послала мне письмо с каким-то солдатом, который, вместо меня, отнес письмо к Нормандецу. Нормандец, возвратившись домой, находит это письмо, распечатывает его несмотря на чужой адрес, находит слишком нежным и является на другой день к Бемерам с выговорами и жалобами. Шарлотта защищается как может, а женщины умеют защищаться!.. Приезжаю я; мне рассказывают всю историю, говорят, что наши сношения открыты, что весь свет об них говорит и что надо удвоить предосторожности. Признаюсь, эти дипломатические ходы мне не нравятся, мой друг; я рассердился, голова у меня пошла кругом, воображение настроилось на мрачный лад и я счел себя нелюбимым более, несмотря на тут же данные доказательства противного. На другой день пришло письмо от Брессона, упрекающее меня в непостоянстве и пробудившее в моем сердце былые чувства. А как я страдал! Как я проклинаю свою впечатлительность!

Среда, 17. – К брату.

Ужинал у кн. Щербатовой. Нашел всю семью в саду, занятою приготовлением кушанья. Каждый сам себе готовил свое блюдо и можешь себе представить, было ли оно вкусно. Но было много смеха, а веселость, как ты знаешь, есть лучшая приправа к обеду, даже самому изысканному. Спрашивал кто будет новым фаворитом (Шарлотта просила меня узнать об этом), так как звезда Завадовского видимо закатывается – его повысили, сделали генерал-аншефом, а это верный признак отдаления. Заместителя его зовут Безбородовым (Besborodof); это – [99] украинский полковник, по росту, силе, жизненной энергии вполне достойный нового поста...

Суббота, 20. – К брату.

Недавно видел г-жу Нолькен, жену Шведского посланника, только что вышедшую за него замуж и прибывшую сюда два дня тому назад. Она недурна, но страшно застенчива. Был у Щербатовых, где узнал о милостях, дарованных в четверг флоту Императрицею. Эволюций, впрочем, никаких не было, а потому и я не присутствовал, тем более, что мне нездоровится. Церемония, однакож, была, говорят, красивая, а главное – шумная, так как сопровождалась пальбою. Ее величество пожаловала адмиралу Грейгу ленту Александра Невского и раздала морякам 345000 р. деньгами.

Я много разъезжаю и очень скучаю. Вчера ужинал у обер-мундшенка; у него прекрасный сад и хорошие огороды, много фруктов и цветов. Это в пяти верстах от Петербурга.

Бильо сообщила мне оригинальную новость. Она уверяет, что здешняя колония делает все, что может, чтобы добиться замещения маркиза де-Жюинье графом Адэмаром, нашим посланником в Брюсселе. Маркиз будто бы не пользуется достаточным влиянием; про него говорят только, что он «добрый человек». Ему вредит пристрастие к Чернышовым. Бильо прибавила, что я за то здесь преуспеваю; очень бы желал этого. Говорят, что я остер и насмешлив, но ведь с этими людьми иначе нельзя: они любят только того, кого боятся.

Воскресенье, 21. – К брату.

Мы думали, что в Петергофе будет куртаг и сильно ошиблись. Граф Брюль, собиравшийся везти меня туда, все-таки сдержал слово и мы отправились обедать к Ивану Чернышову, но прежде я заехал к Бемерам.

Тон Чернышовых был сегодня более милостивым. Я много говорил с маркизом де-ла-Жамайк, который проникнут массонскими идеями и кажется очень интересным. Я обещал дать ему шифр для переписки об этих вопросах. После обеда приехал барон Дюбен (Duben), который по интригам Остермана и против воли покойного короля был шведским посланником в Польше. Этот человек, продавшийся России, приехал сюда искать службы; но он человек дюжинный и не опасен.

Пробовали надеть скафандр на одного мужика, и он очень хорошо держится под водою. Затем плавал маленький негр гр. Чернышовой и мы удивлялись его способности нырять и долго оставаться в воде.

Часть общества ужинала у фельдмаршала Голицына, в том числе были и мы с Брюлем. Играли в пословицы; Пюнсегюр играл на арфе, и засиделись так долго, что я лег спать только в половине четвертого.

Забыл тебе сказать, что маркиз говорил мне о торговой компании, образующейся среди русских; он боится, как бы это нам не повредило. А я думаю, что опасения его неосновательны, так как русские не могут долго быть ни моряками, ни коммерсантами. Наш посланник хочет быть дальновидным! Довольно бы было с него и простого здравомыслия.

Среда, 24. – К брату.

В делах – ничего интересного; фавориты – Орлов, Завадовский, Безбородов – все на своих местах. Второй из них испытывает некоторые неудовольствия, но он держится за Орлова и потому положение его продолжает быть прочным. Говорят, что полицмейстер Архаров вызывается сюда из Москвы, чтобы получить свою долю фавора от монархини, которая уже даровала ему таковую в Москве. Влияние м-ель Брюс, говорят, будто бы падает. Слухи о назначении кн. Репнина военным министром не прекращаются; скоро он приедет в Петербург и тогда мы увидим, справедливы ли они.

Флот Императрицы, плавающий теперь в Финском заливе и долженствующий вернуться к 14 августа, состоит из пятнадцати кораблей о 60-74 пушках [100] и семи фрегатов; галер при нем нет. Наши моряки с Тампонны находят, что русские суда плохо построены – в них слишком много ели.

Наша габара (gabare) недавно ушла в море с марк. де-ля-Жамайк, де-Мэмом, д'Аттильи, Вассэ и Пюнсегюром. Они идут в Копенгаген, откуда Тампонна вернется в Тулон. При дворе всем этим господам дали прозвища: Вассэ прозвали кавалером Сердечкиным (de Cocur), д'Аттильи – маркизом Верным (de Foi?), Жамайка – бароном Невинным (Innocent), а де-Мэма – тем же самым (de Meme). Таков, мой друг, обычай в этой стране: все смешное тотчас же подхватывают и забавляются. Игра Пюнсегюра на арфе заслужила ему прозвище царя Давида. Думаю, что он вернется сюда к сентябрю; по крайней мере маркиз того желает и Чернышовы его поддерживают, потому что он за ними ухаживает, а они не хотят выпустить его из рук, что могло бы случиться, если б он подпал моему влиянию. Все думают, что я только и жду отъезда Пюнсегюра, чтобы начать действовать, то есть отвлекать маркиза от Чернышовых, от которых он не выходит. Все об этом говорят; русские говорят, что он поступил к ним нахлебником, что Чернышов его надует. Говорят даже, что и теперь Чернышовы над ним смеются, только он не замечает этого. Я там бываю очень редко, несмотря на зазыванья маркиза. Печально видеть, что такие люди овладели маркизом и слышать сплетни по этому поводу. Желаю, чтобы это не повредило ему в Париже, как вредит здесь. В Петербурге он не пользуется вниманием. Говорят даже, что недолго и останется здесь. Французские моряки очень его осуждали. Его громко порицают за слабость и смеются над нею. Недавно он оправдал это мнение, не заступившись за своего лакея, которого поколотили. Вообще он всегда останется дюжинным человеком.

Я познакомился с двумя английскими семьями; одна из них купеческая: муж – базельский негоциант, мистер Вельден, а жена – бывшая любовница Петра III, до сих пор разыгрывающая императрицу, что в ее положении довольно смешно, но что все терпят из-за ее дочери, девицы очень милой, талантливой и образованной. Другая семья – здешнего англиканского священника Таута (Taught). Это меня заставило заниматься английским языком, и я теперь всякий день читаю по-английски.

Был несколько раз у Головиных и разговаривал с Нелединской о гр. Андрее. Она все жалуется, плачет и старается его забыть. Ко мне она выказывает большую дружбу, что и меня заставляет относиться к ней дружески. Это не единственная куртизанка (femme galante), обладающая чувствительным сердцем. У нее живет четырнадцатилетняя девочка, Юрасова, которая со мной заигрывает (fait des agacerics plaisantes).

Воскресенье, 4 августа. – К брату.

Сегодня, мой друг, был последний куртаг в Петергофе. Сверх ожидания и без всякого предупреждения, много танцовали. Говорят, что причиной этого была весть о помолвке великого князя с принцессой Виртембергской. Весть эту привез сегодня Императрице один из офицеров полка его величества, получивший в награду чин капитана и прекрасную табакерку.

Мы с маркизом обедали у гр. Чернышовой, которая скоро переезжает в город. Я там видел Загряжскую, очень повеселевшую и более обыкновенного доверчивую. Мы дружелюбно разговаривали и она нашла, что я обладаю особенным талантом вызывать ее на разговор.

Несколько дней тому назад мы с гр. Брюлем ездили смотреть русский флот на море. Поехали мы на шлюпке, из Петергофа в Кронштадт, с одним морским офицером. Выехали в 8 часов вечера, а приехали почти в полночь. Отправившись на другой день, в 8 часов утра, на парусном боте, мы в полтора часа доехали до стоянки флота, в 20 верстах от Кронштадта. Ветер был довольно силен, нас качало и даже несколько раз волны захлестывали палубу, но я морской болезни не испытал.

Флот, как я тебе уже говорил, состоит из четырнадцати кораблей по [101] 60-80 пушек, и семи фрегатов. Адмирал Грейг, шотландец, принял нас на борту своего корабля, откуда мы отправились обедать к контр-адмиралу Барчу (Barch), русскому, очень веселому и добродушному человеку; говорят, что он получил место в Морской Коллегии, хотя предпочитает, по-видимому, оставаться на своем корабле. Капитанам здесь отдают честь музыкой, играющей при прибытии и отбытии, а для приема адмиралов команда выстраивается и кричит ура; иногда корабль салютует им пушечными выстрелами. После довольно хорошего обеда, мы вернулись к адмиралу Грейгу и смотрели на примерный морской бой между двумя половинами флота, стоявшего в две линии. Бой продолжался семь минут, причем из каждой пушки было выпущено по 7-9 выстрелов. Это зрелище очень меня заняло. Приготовления к бою и самый бой заняли около часу. Я не был удивлен скоростью маневров, но любовался порядком и крайней чистотою на судах, а также субординацией, царствующей на борту. Мы бросили якорь и провели остаток дня в еде, питии и слушании разговоров на русском языке, а затем легли спать. Кн. Гагарин уступил мне койку в своей каюте.

На другой день, во вторник, поднялся сильный туман, заставивший нас остаться на якоре. После обеда мы ездили на шлюпке осматривать мортирный фрегат (fregate a bombes) или гальот. При нас выпустили шесть бомб по 200 ливров. Выстрелы были так сильны, что пришлось затыкать уши; один раз я забыл сделать это и почувствовал в правом ухе довольно сильную боль. При выстреле, от толчка, судно погружается в воду фута на два.

Утром мы осматривали пороховой погреб, где оставались с полчаса. Этот погреб находится на самом дне судна, под водою. Он довольно обширен и освещается фонарем в два квадратных фута, установленным на массивном пьедестале и состоящем из толстых, выпуклых стекол, защищенных проволочной сеткой. В фонаре горят несколько свечей, зажигаемых из другого помещения, отделенного особой лестницей. В погребе помещается 700 боченков и 200 картузов с порохом. Для того, чтобы снабдить один 74-х-пушечный корабль, по 50 выстрелов на пушку, нужно 300 боченков пороха. Порядок, царствующий в погребе, доставил мне большое удовольствие. Адмирал Грейг говорит, что на английских судах в пороховых погребах устроены краны, дозволяющие затопить их водою в случае пожара. После ужина, по сигналу, все суда были иллюминованы – на каждом из них появился белый фейерверочный огонь, дозволяющий видеть все вокруг, несмотря на темную ночь.

Справлялся я чем кормят матросов; пища хорошая, состоящая из овощей, затем четыре раза в неделю – мясо, а остальные дни – соленая рыба и масло. Сухари из черного хлеба, но очень хороши, я пробовал. Всякий день полагается по чарке водки и свиное сало (couenne?) сколько угодно. Одежда вся, с ног до головы, казенная, но жалованья полагается всего только по восьми рублей в год, поэтому матрос всегда нуждается в деньгах.

В среду мы сделали визиты нескольким капитанам, на их кораблях; на каждом пришлось выслушивать комплименты, закусывать соленым мясом и пить вино или ликеры, так что мы вернулись назад нагруженные пятью завтраками, сверх которых положили еще обед. После обеда уехал на шлюпке, а Бресоль остался.

Возвращение в Петербург было довольно продолжительно; мы провели ночь в море и прибыли только на другой день, в 8 часов утра, при сплошном тумане, мешавшем видеть город. Приехав домой, я получил от тебя пакет, переданный мне кн. Барятинской. В нем было письмо от м-ель де-Бреан и несколько милых строчек от м-ель де Бриссоль. Последния меня порадовали и опечалили, так как я живу далеко от нее, а ее чувствительная душа очень сходится с моею. Шарлотта меня любит, друг мой, в этом я не сомневаюсь, но я желал бы быть любимым так, как сам люблю, как Шарлотта любить не может, потому что она дает мне [102] только частичку того чувства, к которому способно ее сердце, а мы этой частичкой удовольствоваться не можем. Вчера мы с ней виделись, она высказала мне доверие и привязанность; мне не на что жаловаться, я могу быть недоволен только сам собой.

Пятница, 9. – К брату.

Употребив большую часть дня на писание, я отправился к Нелединской. Поверишь ли, мой друг, что эта женщина, которую считают куртизанкой, успокоила мою душу, столь тревожную за последнее время? У этой женщины есть сердце; она понимает самые тонкие оттенки, ускользающие от внимания других. Разговор с нею мне нравится, потому что мы сходимся во мнениях и она внушает мне доверие. Она предложила мне ехать в театр. Я все время сидел в ее ложе, и мы разговаривали. Разговор начался с гр. Андрея, а потом перешел на мнение, которое Нелединская желает, чтобы я имел о ней, на доверие и дружбу, которые она ко мне чувствует, с условием, чтобы я был искренен. Мне нужно было сделать визит Щербатовым, после чего я вернулся ужинать к Нелединской. Она была одна; мы вновь начали прежний разговор, который я приправлял маленькими ласками, принимаемыми так, как будто им не осмеливались верить. В моем кармане нашлись стихи сочиненные мною для Разумовского, о котором мы говорили во время спектакля. Написаны они довольно горячо. Я их прочел, и с большим успехом. «Не могу говорить, как я тронута» – сказала мне Нелединская, – «когда вы это сочинили?» Я отвечал, что, сочиняя, имел в виду ее, что она внушила мне те чувства, которыми согреты мои стихи. По правде, мой друг, удивительно была соблазнительна эта женщина! Хорошенькие глазки, устремленные на меня и горящие страстью, которую я описывал; сладострастная улыбка; белая, нежная шейка и отдающееся молчание... Я припал к ее руке, и пошел бы, пожалуй, дальше, если бы мы не сидели у окна, не ждали гостей и я не желал бы оставаться другом... Когда я кончил читать, пришел гр. Брюль и мы сели ужинать.

Суббота, 10. – К брату.

Приходил Фальконэ поговорить со мною о Помеле, напечатавшем свою записку в Энциклопедическом журнале. Фальконэ, сильно занятый работою в настоящее время, не может отвечать ему в газетах ничем, кроме простого опровержения, которое и напишет, когда будет посвободнее.

Бильо подтверждает слухи об отъезде маркиза. У Воронцовых, кажется, ей говорили, что маркиз уедет в сентябре, вместе с Пюнсегюром, который теперь путешествует по Швеции и Дании, a к тому времени вернется, я же останусь поверенным в делах. Очень хотел бы этого, но рассчитывать не смею, слишком уж было бы хорошо. К сожалению, на небрежность маркиза действительно все жалуются: французы не находят у него поддержки, иностранцы его не уважают и смеются над тем, как его объехал Иван Чернышов. Отсутствие твердости, по отношению к делам французов, очень ему вредит. Сам Остерман жалуется на медленность в доставлении отзывов, и на то, что маркиз присылает последние с секретарем, вместо того, чтобы переговорить лично. Все это вместе вредит ему, а пристрастие к Лессепсу тоже не может поправить дела.

Был у консула и встретил там Сереста, который говорит, что многие русские и русские хорошо меня рекомендовали кн. Барятинской, и что если между мужчинами у меня и есть враги, то отношение ко мне женщин должно меня в этом утешить. Признаюсь, мой друг, без всякого тщеславия, что это меня очень порадовало, так как позволяет надеяться на такое же приятное существование как в Касселе. Кроме того Серест не теряет надежды помирить меня с княжной Трубецкой.

Воскресенье, 11. – К брату.

Имел свидание с Пиктэ, у Леруа. Я там был сегодня утром и мы [103] проговорили часа два. Я поручил Пиктэ собрать справки насчет того, как ко мне относятся высокопоставленные люди и свет вообще. Между прочим, разговор обо мне шел на одном парадном ужине, где были Воронцов и Шувалов. Последний говорил и за и против меня, смотря по обстоятельствам. Пиктэ думает, что он и здесь, как в Москве, избегает меня, потому что считает влюбленным в его жену. Вообще, по справкам, собранным Пиктэ, оказалось, что меня считают способным вносить напряженность в общество, потому что я стремлюсь влезать в душу каждого, слишком тонко это делаю и беспощадно критикую все, что в этой душе найду. Но все же за мною признают общительность, способность вести разговор, развлекать и проч. Вообще, говоря между нами, в обществе делают сравнения весьма для меня лестные. Пиктэ советует познакомиться с Воронцовым, знания которого помогут мне разобраться в коммерческих вопросах, так как он сторонник торгового сближения с Францией. Я кажется говорил тебе, мой друг, о проекте удалить маркиза и оставить меня поверенным в делах. Пиктэ слышал от Воронцова, что Бакунин 112 узнал эту новость из канцелярии Панина, которому кн. Барятинский писал о ней в одной из своих депеш.

Видел Зиновьеву, которая вернулась в город, но скоро рассчитывает уехать в деревню. Здоровье ее все-таки плохо и грудь слаба; нарыв, образовавшийся на груди, немножко облегчил ее страдания, но все же она меланхолично настроена. Мы много говорили о кн. Барятинской, которой она меня представила. У нее большие проекты на эту зиму – хочет образовать у себя комитет, в который и я, может быть, буду принят, по крайней мере, она меня об этом просила.

Обедал у Нелединской, которая ко мне попрежнему хорошо относится. Меня очень смущает сомнение, в котором она находится по поводу моего образа мыслей на ее счет. Иногда она считает меня влюбленным в нее, а иногда ей кажется, что я только играю роль влюбленного – это выходит очень забавно. После обеда я ей прочел конец (l'Homme sensible), что ей доставило удовольствие. Мы говорили об англоманстве; она убеждена, что я не создан быть англичанином и что мой сплин зимою пройдет.

Говорят, что Нелединская, которая была прежде любовницей кн. Барятинского, откровенно заявила ему, что не любит его больше. Он, говорят, был от этого в отчаянии, но утешился с маленькой Клерофиль (Clerophile), которая больше ему подходит. Гр. Брюль думает, что желание Нелединской ехать во Францию объясняется привязанностью к Барятинскому, и что гр. Андрея она уже позабыла; а я думаю напротив, потому что она уже меня просила помирить ее с последним.

Вернувшись, я зашел пожелать доброй ночи маркизу. Он мне сообщил, что в Португалии начались волнения, что португальцы вторглись в испанские владения и произвели там резню.

Говорят, что на одном сеймике в Польше также произошел бунт; ранили русского офицера, командовавшего отрядом, а поляк, зачинщик бунта, был убит выстрелом из ружья. Перед смертью он просил прощения у офицера и сознался, что сам был виноват. Некоторые думают, что тут замешан Браницкий; он принадлежит к числу недовольных, так же, как Огинский.

Американские дела становятся интересными для всей Европы; как бы пожар не перекинулся из Нового Света в Старый.

Понедельник, 12. – К брату.

Все утро, мой друг, я употребил на писание писем. Обедал у маркиза. После обеда ждал одного русского моряка, который обещал представить меня м-ель Бонафини, итальянской певице, недавно приехавшей сюда. К ней мы и отправились. Нас встретила женщина высокого роста, около 23 лет от роду, довольно красивая, с очень хорошими [104] глазами и превосходной косой. Она недурно говорит по-французски и разговаривать с нею довольно приятно, насколько об этом можно было судить во время визита, продолжавшегося четверть часа. Говорят, она очень талантлива. Затем я поехал ужинать к Бемерам. Застал там большую кампанию: м-м Вельден, Г.Г. Вельден и Визен и пр. Дочь м-м Вельден очень мила; она пела по-итальянски, а потом – по-французски, дуэт со мною. Шарлотта также пела, и, если не обращать внимания на произношение, лучше чем м-ель Вельден.

Вторник, 13. – К брату.

Я, мой друг, написал много писем, чтобы отправить их во Францию с Пиктэ, который едет на днях. Обедал у консула. Бильо подтверждает слухи об отставке маркиза и пр. Потом я поехал к Матюшкиным; молодая графиня передала мне утром, с лакеем, что меня примут, а между тем их не было дома. Поехал к Нолькену, а оттуда домой, где мне сказали, что маркиз ждет меня у Барятинской; потом и я поехал туда. По внешности, она мне понравилась: хорошенькая талия, красивое лицо, благородство, непринужденность и немножко претензии. Княгиня наговорила мне много любезностей по поводу моего драматического таланта, о чем ей рассказывали во Франции и пр. Были там Матюшкины, мать и дочь; последняя опять говорила мне об эпитафии. Мы много разговаривали, и смеялись над кн. Голициным, с которым она, по ее словам, вспоминала обо мне в деревне; я стал его расхваливать и это ее насмешило. Ты знаешь, мой друг, молодой князь влюблен в нее; желал бы, чтобы они поженились и говорят, что такой проект уже существует.

Говорил ли я тебе, мой друг, о приеме, оказанном Барятинскому Императрицею? Она ему, при первой встрече, сказала: «Ах, Боже мой! А я думала, князь, что вы пополнели 113! От вас так и пахнет Парижем, из которого вы приехали!»

Удивительно, что Екатерина II, которую так расхваливают в Европе, способна к такой мелочности. Париж ей покоя не дает; все, кто там побывал, ей не нравятся, и восторг, с которым к нему относятся, ее оскорбляет. Так же думает и кн. Орлов. Он нас не любит и недавно, на придворном обеде, доказывал, что смешно, в России, изучать французский язык и говорить на нем. А князь Щербатов, который мне это рассказывал, ответил ему, что нужно же любить свою кормилицу.

Среда, 14. – К брату.

Обедал на даче обер-шенка, Нарышкина, где, кроме меня, не было никого посторонних. Разговаривали о моей поездке к эскадре, что произвело впечатление и всем понравилось. Судя по слухам, я однакож думаю, что гр. Иван Чернышов недоволен этой поездкой. Кн. Лобкович желал также осмотреть флот, но он уж теперь в гавани.

После обеда я был у Вельденов. Застал там девиц Ковенок; оне молоды, веселы и бойки. Молодая Вельден была очень любезна, мы с ней проговорили и просмеялись часа два; когда я стал прощаться, она велела мне передать поклон туда, куда я еду, то есть Бемерам – женщины первые замечают эти вещи, и редко ошибаются. Я действительно ехал к Бемерам, Шарлотты однакож не застал, она отправилась с Визенами гулять в Петергоф.

Читал речь Г. Формэ 114, (Formey), произнесенную им в Берлинской академии, в присутствии великого князя и Румянцова. Это – сплетение общих мест, плоскостей и низостей. Говорят, что Формэ, в этот самый день, потерял сына, и король велел на сутки задержать похороны. Великий князь, однакоже, приказал передать оратору, что он может уделить академии лишь [105] несколько минут, почему Формэ пришлось сократить свою речь, от чего она только выиграла. В конце ее он говорил о союзе дворов, прусского и русского, а также о дружбе соответствующих принцев, причем великий князь поцеловался с принцем Генрихом, и оба они поклялись в верности и незыблемости этой дружбы.

Уверяют, что прусский король, разговаривая с фельдмаршалом Румянцовым и генералом Лентулусом (Lentulus), сказал последнему, что Румянцов похож на него. Фельдмаршал заметил, что желал бы нравственно походить на человека столь достойного и оригинального. «О! на этот счет вам желать нечего – воскликнул король – вы сами оригинал».

Вечером у маркиза состоялся ужин с гостями: были м-м Остервальд и м-м Нолькен, что вышло не особенно весело. Но мы, в своем уголке, смеялись и рассказывали сказки.

Четверг, 15. – К брату.

Обедал у гр. Головиной; очень любезно упрекали в том, что редко бывал. Это, как я тебе говорил, очень хорошая семья, у них можно научиться добру. Была там Нелединская, мы много говорили, она попрежнему относится ко мне дружески. Я спросил правда ли, что она не любит больше Барятинского и заявила ему об этом. Она отвечала, что правда, что она писала ему об этом девять месяцев тому назад, но что она все-таки дружески к нему расположена. Просили меня остаться ужинать, но я дал слово маркизу быть у Щербатовых, куда и приехал в 9 часов: ужин уже начался. Встав из-за стола, репетировали некоторые сцены из Glorieux; я взял роль Геронта, которую ты так хорошо играл в Труассре 115, и которую я играю также в труппе Спиридовой. Я предпочитаю играть у нее эту роль, вместо роли влюбленного, потому, что не хочу беспокоить Шарлотту, так как мне ее жаль, хотя мотив ее беспокойства и льстит самолюбию.

Пятница, 16. – К брату.

Актриса Дефуа, разрешившаяся мертвым ребенком, чувствует себя плохо; за нее боятся.

Пиктэ уезжает сегодня в Кронштадт, а оттуда во Францию. Полиция позаботилась о том, чтобы кредиторы его не беспокоили. Я с ним посылаю письмо к тебе, к де-Верженну, и проч. Уезжая, он мне оставляет нотату о податях в России. Желаю ему большего успеха, чем здесь, где он пользуется плохой славою.

У маркиза, сегодня вечером, собралось много народа к ужину: Голицины, Матюшкины и кн. Барятинская, которая пользуется вниманием мужчин и потому привлекает на себя ревность со стороны женщин. Говорят, что она очень высокомерна, презрительна и не отдает визитов; это не правда; ее просто хотят каким-нибудь образом опорочить.

Кн. Голицин много говорил мне о своей любви; ему не идет быть влюбленным, но он не может этого скрыть. Он уверяет, что Матюшкина неисправимо легкомысленна и недавно завела себе нового любовника. Это – Салтыков, адъютант ее величества. Я не верю, потому, что данный господин не обладает нужными для того качествами.

Гр. Брюль, ночевавший у меня, говорит, что Мальтиц (Maltitz) послал письмо Матюшкиной через кн. Хованского (Kavanski), адъютанта фельдмаршала Голицина. Письмо это открыли, и Матюшкина, чтобы оправдаться в его получении, сказала, что оно ей передано Брюлем, хотя сам Хованский сознался в передаче. Нелединская уверяет, что Голицин на ней женится, но я не думаю – он считает ее слишком ветреной; посмотрим, чем кончится эта комедия.

Вторник, 20. – К брату.

Никаких известий от тебя, мой друг, и никаких надежд от министра. Слухи насчет маркиза не подтверждаются; я попробовал зондировать его самого, но он ничего не говорит, да повидимому ничего и не знает. Он [106] думает, что де-Бретейль не упускает из виду места министра иностранных дел, и что де-Верженн рано или поздно слетит; я бы этого не желал.

Говорят об отставке м-м Ляфон, потому, что Императрица узнала о беспорядках в Монастыре от той молодой девушки, которую взяла к себе. Уверяют, что Бецкий тоже не прочен и уйдет, если только его не станут удерживать. Надеюсь, что Ляфонов прогонят, для блага учреждения. Говорят, что маменька порядочно нажилась на этом месте, уплачивая расходы по учреждению только раз в 18 месяцев и пользуясь за это время двенадцатью процентами с доходов, достигающих 150.000 в год. Ей очищалось, таким образом, тысяч восемнадцать ежегодно. А дочка, говорят, просто потаскушка (coduine); она родила в Монастыре, о чем знают и воспитанницы. Сестра ее умерла от исскуственного выкидыша. Как видишь – вся семья не представляет собою ничего поучительного для юношества.

К обеду у нас собрались Рибасы, гр. Миних, Нолькены, и проч. Последний страшно ревнует свою жену; он постоянно держится рядом с нею и не любит, чтобы шутили на этот счет. Если так, то быть ему с рогами! Да и состояние-то его пошатнулось; двадцать тысяч рублей приданого еще не получены, а уже прожиты, остальные 3.000 будут выданы только по рождении первого ребенка; между тем он, как говорят, нуждается, для этого, в помощнике.

Среда, 21. – К брату.

Слухи об отставке маркиза могут зависеть, мой друг, от англо-американской распри. Говорят, что русские берут сторону англичан и посылают им на помощь десять кораблей. Не знаю, насколько это верно, но здесь, тем не менее, постоянно разоружаются (on desarme).

Обедал у Спиридовой, где говорили о спектакле. Она предполагает сыграть le Glorieux и la Jeune Indienne в день имянин ее матери, 26-го. Мне поручено предложить старшей Бемер, Каролине, роль маркизы. Любезный и вкрадчивый Измайлов участвовать не будет. Князь Голицин займет его место.

Спиридова должна ехать поздравлять одну только что разрешившуюся от бремени даму. По здешним обычаям, она должна подарить родильнице букет. Я также собрался было исполнить этот обычай по отношению к жене Ивана Чернышова, но мне сказали, что молодые люди обоего пола от исполнения его избавлены. Надо быть родственником или другом дома, или по крайней мере, пожилым человеком, чтобы иметь право поднести букет и поцеловать родильницу, как обыкновенно делается.

После обеда, я ездил на дачу, к Головиным. Нелединская больна и лежит в постели. Боюсь, как бы она не отчаялась в своем положении, так как сестра ее умерла от такой же болезни, и ей имели неблагоразумие сказать это. Мы с ней много говорили и смеялись. Она находит, что я перестал быть англоманом и трунила надо мною по этому поводу. Перед ужином, когда мы остались одни, она много темных фраз наговорила обо мне, о Матюшкиной, о моих суждениях по поводу ее характера, о моем непостоянстве и проч. Я отвечал, что ничего не понимаю. «Не так давно вы понимали и были гораздо интереснее, – сказала она, – вы ведь уж больше не англоман? Ах, какой непонятливый!». Тут я вспомнил, что мы с ней толковали о чувствах, о любви, о дружбе, и поспешил перейти на вопрос о гр. Андрее, причем заметил, что, по моему мнению, непостоянство ее, как и Матюшкиной, зависит скорее от постоянной потребности в чувстве, чем от недостатка последнего; что весьма многие страдают таким непостоянством, и что я желаю ей скорейшего успокоения. Тогда лицо ее вдруг изменилось, глаза покраснели, она заплакала и сказала: «Вы меня заставляете молчать, ну, так я ничего больше не скажу!». – «Боже мой, – сказал я, – что вас так огорчило? Вы меня не поняли!». – «Да вы всегда меня огорчаете!». – «Может ли это быть! – воскликнул я, – может ли желать вас огорчить человек, искренне вас [107] уважающий и ваш друг! Это ваша подозрительность перетолковывает мои слова в другую сторону; вы не хотите меня узнать, несправедливо меня судите». Ужин прервал этот разговор. Я пошел в столовую, а Нелединская ужинала в своей комнате. После ужина, я опять вошел к ней напустив на себя серьезность и сдержанность. Заметив это, она сказала: «Хотите взять мои цветы? Вы ведь их любите», – «Благодарю вас, отвечал, я, – куда ж я их дену? Они изомнутся в карете. Зачем вы, – продолжал я, – меня подозреваете в желании огорчить вас? Вы дурно обо мне судите и не правы». С этими словами я вышел и мы с Брюлем уехали. Поистине, мой друг, если бы мое сердце не было занято, если бы в нем не царствовала Шарлотта, то я думаю, что влюбился бы в эту молодую женщину. Она нежна, она печальна, она плачет, а всякое чувство быстро покоряет тех, которые с ним уже знакомы и его уважают.

Четверг, 22. – К брату.

Я писал сегодня утром, друг мой, когда пришел меня навестить кн. Голицин. Мы говорили о его любовных делах, которые идут так плохо, что он готов от них отказаться.

Я не обедал, потому что в четыре часа должен был быть у Щербатовых на репетиции, и пробыл там до семи, поджидая актеров, а затем мы с кн. Голициным отправились к Пушкиной, которая уже два дня как переехала в дом Строгоновых, на Невском. Ужинал у фельдмаршала; там была молодая Головина, прическа и перья которой наделали шума в Петербурге. Матюшкина очень печальна, так как у нее какое-то семейное горе; кроме того, мать ее преследует. Говорят, она уверила свою мать, что кн. Голицин, за столом, сделал ей предложение, и затем публично заплакала. Князь мне сам это рассказывал, и он верит, хотя с огорчением видит в этом притворство и ломанье. Это Зыбина ему наговорила, а он, будучи влюбленным, верит всему, как хорошему, так и дурному. На чувствующую душу все производит впечатление. Любовь сильна, но у нее, зато, большие уши.


Комментарии

98. Жену посла в Берлине.

99. Иваном Михайловичем.

100. Бывший фаворит Екатерины, когда она была еще великой княгиней, и предполагаемый отец Павла I.

101. Это не верно, личности перепутаны.

102. Петр Иванович, брат Никиты (Nitika).

103. Матери первой жены великого князя.

104. Первый министр финансов, последний – министр двора, подали в отставку 12 мая 1776 г.

105. Назначенные вместо Тюрго и Мальзерба.

106. Незаконной дочерью Бецкого.

107. Это, как оказалось, не правда.

108. «Здесь лежит тот, кто жил бы вечно, если бы вечно мог иметь любовниц; но так как годы потушили в нем страсть, то он перестал любить и умер».

109. Каролиной-Матильдой, сестрой Георга III английского и женой Христиана VI датского, обвиненной в связи с министром Струэнзе, разведенной и изгнанной в Ганновер.

110. В эту минуту заседал уже филадельфийский конгресс, провозгласивший независимость Соединенных Штатов.

111. Карл Фиц-Джемс, называемый маркизом де-ля-Жамайк (de la Jamaique).

112. Петр Васильевич, начальник канцелярии (premier commis) Панина.

113. Emplume – тройной смысл: пополнели, обросли пухом, набили карман (Примеч. перев.).

114. Сын французского протестанта, бежавшего из Франции после отмены Нантского Эдикта; сначала – член, а потом – непременный секретарь Берлинской академии.

115. Замок его брата, маркиза де-Корберона, близ Бовэ.

Текст воспроизведен по изданию: Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (из парижского издания). СПб. 1907

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.
Rambler's Top100