Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГЕОРГ ФОРСТЕР

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА

ПРЕДПРИНЯТОЕ С 1772 ПО 1775 ГОДЫ

НА ВЫСЛАННОМ, ЕГО НЫНЕ ПРАВЯЩИМ ВЕЛИКОБРИТАНСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ, ДЛЯ ОТКРЫТИЙ И ВЕДОМОМ КАПИТАНОМ КУКОМ КОРАБЛЕ "РЕЗОЛЮШН"

REISE UM DIE WELT

WAEHREND DEN JAHREN 1772 BIS 1775 IN DEM VON SEINER ITZTREGIERENDEN GROSSBRITANNISCHEN MAJESTAET AUF ENTDECKUNGEN AUSGESCHICKTEN UND DURCH CAPITAIN COOK GEFUEHRTEN SCHIFFE THE RESOLUTION UNTERNOMMEN

Глава четвертая

Путь от мыса Доброй Надежды к антарктическому полярному кругу. – Первое плавание к высоким южным широтам. – Прибытие к берегам Новой Зеландии

22 ноября в 4 часа пополудни мы отплыли из Столового залива и на прощание отсалютовали порту. Беспокойная стихия, коей мы сызнова доверили теперь себя, не особенно [102] нам благоволила, так что всю ночь мы боролись с сильными порывами ветра. Море светилось примерно так же, как по пути к мысу, но не столь сильно, как тогда. На другой день в 8 часов утра мы потеряли мыс Доброй Надежды из виду и взяли курс на юг. Поскольку нам теперь предстояло плавание, какого до нас никто еще не совершал, и мы не знали, когда и где найдем возможность пополнять запасы пресной воды, капитан приказал относиться к ней бережливо. У бочки с водой был даже поставлен часовой, и каждый член команды ежедневно получал лишь определенную порцию. Кроме того, каждому разрешалось еще попить из бочки, но не брать с собой. Сам капитан умывался морской водой, и вся команда должна была следовать его примеру. Постоянно действовал также усовершенствованный господином Ирвингом дистилляционный аппарат 1, чтобы хоть как-то восполнить ежедневный расход пресной воды.

24-го пополудни после сильной бури наступила прекрасная мягкая погода, и мы поймала на леску с крючком, наживленным кусочком овечьего сала, девять альбатросов. Размах крыльев у некоторых из этих птиц был свыше 10 футов. У более молодых много коричневых перьев, взрослые же были сплошь белыми, только крылья черноватые, на конце с черными полосками, а некоторые перья с черными крапинками. В тот же день мы видели близ корабля при небольшой волне крупную бурую рыбу, весьма похожую на солнечную рыбу (Tetrodon mold).

29-го ветер, весьма бурный все три последних дня, так разошелся, что мы в течение двадцати четырех часов могли идти только под фоком 2. К тому же громадные волны часто перекатывались через палубу. Неморяку трудно было к этому приспособиться. Всю дорогу от Англии до мыса Доброй Надежды погода особенно благоприятствовала нам, и теперь оказалось, что ни одна каюта не была подготовлена к такой буре. Поэтому мощная качка что ни день производила ужасные опустошения среди наших тарелок, стаканов, бутылок, блюд и прочей посуды. В этой суматохе было нечто [103] забавное, временами мы не могли удержаться от смеха и потому спокойнее относились к невозместимым в нашем положении потерям. Хуже всего было то, что перекрытия и полы во всех каютах промокли; завывание шторма в снастях, грохот волн, мощная качка, не позволявшая ничем заниматься, – все это были впечатления новые и ужасные, не говоря уже о том, что в высшей степени неприятные. К тому же, хотя мы находились всего под 42° южной широты, воздух стал уже очень холодным, резким, а частый дождь затруднял команде службу. Чтобы как-то защитить людей от непогоды, капитан приказал раздать им одежду, специально закупленную на средства Адмиралтейства. Каждый, от лейтенанта до рядового матроса, получил по куртке и по паре длинных матросских штанов из самой толстой шерстяной ткани или крепкой фланели, называемой fearnought, которая долго не промокает. Подобно всему, что Адмиралтейство получает от поставщиков, эта одежда имеет лишь единственный недостаток: она почти всегда слишком коротка либо слишком тесна. Если вспомнить, какие неприятности вынуждена была терпеть команда господина Бугенвиля из-за недостатка необходимой одежды, станет ясно, что и в этом отношении у английских моряков дело обстоит несравненно лучше. Они всегда, особенно во время опасных экспедиций, могут положиться на справедливость и человеколюбие своего правительства, зная, что будут снабжены всем, что защитит их от опасностей в море и во всех превратностях поможет сохранить мужество. Если же такой заботы нет и матросы чувствуют, что государство не проявляет к ним никакого участия и внимания, они испытывают недовольство на службе, теряют присутствие духа и всегда готовы предаться отчаянию. А это может иметь страшные последствия в час испытания, который в этой стихии редко заставляет себя ждать и когда спасти может лишь решительность и сплоченность команды.

Такой критический миг довелось нам пережить как-то ночью. Один унтер-офицер, спавший в носовой части судна, [104] внезапно проснулся и услышал шум воды, которая быстро прибывала у его рундука и рундуков его товарищей. Он тотчас вскочил с постели и оказался по щиколотку в воде. Мгновенно об этом было доложено вахтенному. Через несколько минут весь корабль был уже на ногах. Начали откачивать воду. Офицеры с необычной и потому вызывавшей тревогу любезностью подбадривали людей, которые работали не покладая рук. Все же в какой-то момент казалось, что вода возьмет верх. Каждый испытывал страх и трепет, и темнота ночи еще более усугубляла ужас нашего положения.

Ponto nox incubat atra
Praesentemque viris intentant omnia mortem.

Virgil

(И непроглядная ночь покрывает бурное море.
Близкая верная смерть отовсюду мужам угрожает.

Вергилий [Энеида. 1, 89, 91. Пер. С. Ошерова])

For what obscured light the heav'ns did grant
Did but convey unto their fearfull minds
A doubtfull warrant of immediate death.

Shakespeare

(Померкший свет небес
Предсказывал трепещущим сердцам,
Что близится, что неизбежна гибель.

Шекспир [Комедия ошибок, I, 1.67–69. Пер. А. Некора])

Были пущены в ход все насосы и помпы, люди старались изо всех сил. Наконец, к большому нашему счастью, выяснилось, что вода проникает не через скрытую и недоступную починке щель, как все опасались, а через окно, или люк, в боцманской кладовой, который был недостаточно прочно для этих бурных мест закреплен и оказался сорван волнами. Это было уже не опасно, люк тут же снова заделали, так что на сей раз мы обошлись без особого урона, если не считать того, что вся одежда и имущество матросов и офицеров были насквозь промочены. Однако вряд ли удалось бы спасти [105] корабль, не случись этому младшему офицеру проснуться вовремя. Не помогло бы ни хладнокровие наших офицеров, ни мужество команды; нам суждено было бы потонуть, ибо в такую темную ночь при бурном море никто не смог бы прийти нам на помощь.

Примерно тогда же всем людям на борту были розданы рыболовные крючки и лески, чтобы, как только нам встретилась бы земля, каждый мог тотчас же пустить их в ход.

Штормовая погода с дождями и туманами держалась до 5 декабря (В эти бурные дни мы потеряли шесть свиней и несколько овец). В этот день впервые с тех пор, как мы покинули мыс Доброй Надежды, ветер стих настолько, что мы смогли поставить верхние брамсели 3. В полдень мы находились под 47°10' южной широты. Радоваться хорошей погоде пришлось недолго, ибо после полудня снова начался дождь, и волны, катившиеся с запада, известили нас, откуда следует ждать ветра. Он действительно поднялся в ту же ночь, правда с юго-запада, и в воздухе настолько похолодало, что термометр упал с 44 [6,7°С] до 38° [3,3°С], а днем пошел снег. Ветер при этом усилился, и 7-го он так разбушевался, что после полудня мы смогли поставить только один парус.

От мыса Доброй Надежды за нами следовало множество разных буревестников, а также морских ласточек. Иногда они летели большими, иногда малыми стаями. Ни ветер, ни бурное море не заставили их повернуть обратно, напротив, казалось, их стало еще больше. Среди них выделялись капский буревестник, или пинтадо, и голубой буревестник, названный так из-за голубовато-серого оперения с черной полосой поперек крыльев. Кроме двух уже упоминавшихся видов альбатросов появлялся иногда, хотя и редко, еще и третий, который мы назвали сажевым (sooty), а наши матросы, за серо-коричневый цвет, – квакером 4. 8-го, когда море было все еще довольно бурным, а ветер весьма сильным, мы видели [106] всюду вокруг множество всех этих птиц, а также впервые – пингвинов (Со времен сэра Джона Нарборо эту птицу упоминает едва ли не каждый мореплаватель, достигавший южной оконечности Америки, и тем, кто читал сообщения Ансона, Байрона, Бугенвиля, Пернети 5 и других, пингвин столь знаком, что вряд ли есть надобность описывать его здесь. В известном смысле эту птицу можно рассматривать как амфибию, поскольку крылья ее не приспособлены для полета, они состоят лишь из крепких мускулистых перепонок, которыми пингвин пользуется как плавниками. Натуралистам уже известны десять различных его разновидностей).

Близ корабля появились скопления морской травы, называемой морской бамбук. Это укрепило в нас надежду на близость земли, ибо до сих пор считалось, что морская трава, особенно такая, как эта, растущая обычно у скал, равно как и пингвины, никогда не встречается далеко от побережья. Однако опыт показывал, что нельзя слишком полагаться на подобные знаки. Доверие к ним бывает подчас основано на случайных совпадениях и свидетельствах того или иного известного мореплавателя. Тщательное изучение свойств и условий появления морской травы и плавника позволило бы прийти к более точным выводам. Ведь трава эта вырастает не в море, а на скалах, ее срывает с них ветром или другими внешними силами, поэтому она начинает гнить, и по большей или меньшей степени этого гниения можно предположительно судить, как долго она проплавала в море, а иногда и насколько она удалилась от земли; но тут, конечно, надо принимать в расчет направление и силу ветра, волн и прочие обстоятельства.

9-го утром мы наконец смогли опять поставить большие паруса, поскольку шторм несколько стих. Напротив, термометр, несмотря на улучшившуюся погоду, упал с 9 утра до 35° [1,7°С], а днем поднялся не более чем на один градус, хотя мы тогда находились всего под 49°45' южной широты. К ночи опять похолодало, и в половине десятого термометр на палубе показывал 32° [О°С], питьевая вода по краям бочки [107] подмерзла. Этот холод как бы предвещал появление плавучих льдов, которые мы увидели на другое утро. Первой нам встретилась большая льдина; ее пришлось поскорей обходить. Еще одна такая же льдина показалась прямо перед нами, а третья виднелась примерно в 2 морских милях против ветра, она возвышалась над водой, похожая на большой белый мыс или на меловой утес.

После полудня мы проплыли мимо громадной массы льда, длиной около 2000 футов, шириной в 400 и вышиной по меньшей мере с нашу самую высокую среднюю брам-мачту, то есть примерно в 200 футов. Поскольку опыты Буайлана и Мерана (Mairan's Dissertation sur la glace. P., 1749, p. 261) показали, что массы льда и морской воды относятся примерно как 10 к 9, то, согласно известным законам гидростатики, масса льда, выступающего над водой, относится к массе подводной части как 1 к 9. То есть ежели льдина перед нами была правильной формы, как мы предполагали, то она должна была уходить под воду на 1800 футов и иметь общую высоту 2000 футов. Примем всю ширину за 400 футов, а длину за 2000, тогда одна эта глыба содержала 1600 миллионов кубических футов льда.

Такие громадные массы льда движутся на вид очень медленно и незаметно, поскольку же наибольшая часть их бывает скрыта под водой, воздействие ветра и волн мало на них сказывается. Морские течения – вот, вероятно, главная сила, приводящая их в движение, однако и самое быстрое из них не может за двадцать четыре часа отнести их на 2 английские мили. Во время этого первого плавания к Южному полюсу мы могли составить лишь предположительное мнение о происхождении плавучих льдов, подтвердить которое может только дальнейший опыт; однако, совершив путешествие вокруг света и не найдя Южного материка, в который верили все в Европе, мы утвердились в этом мнении и считаем теперь более чем вероятным, что такой плавучий лед возникает непосредственно в открытом море 6; во всяком [108] случае, неоднократные опыты ясно показали, что морская вода может замерзать (Господин Адансон, вернувшись из Сенегала, привез с собой несколько бутылок с морской водой, взятой под разными широтами, и, когда он зимой вез их из Бреста в Париж, вода в пути замерзла, и все бутылки разорвались. Изо льда затем получилась пресная вода, небольшое же количество концентрированной соленой воды, не превратившейся в лед, вытекло. См. его «Путешествие в Сенегал», с. 190. Господин Эдв. Нейрн, член Лондонской академии, в сильные морозы 1776 года ставил опыты с морской водой, известия о которых можно найти в томе 66 трудов этой академии. Опыты неопровержимо показали, что морская вода может превращаться в плотный лед, из которого при таянии получается пресная вода 7).

Плавучие льды свидетельствуют о большом различии между климатом Северного и Южного полушарий. В декабре (что в Южном полушарии соответствует нашему июню) мы находились всего только под 51°5' южной широты (что примерно соответствует широте Лондона), однако встретили уже несколько плавучих ледяных гор, и наш термометр в полдень показывал 36° [2,2°С]. Такой несоразмерный холод, видимо, связан с отсутствием в Южном полушарии материка, здесь только море, которое, будучи прозрачным жидким телом, лишь поглощает солнечные лучи, но не отражает их, как в Северном полушарии.

11 декабря в 3 часа пополудни мы проплыли мимо ледяного острова длиной по меньшей мере в половину английской мили; он находился от нас с надветренной стороны. Термометр на палубе, который в 2 часа показывал около 36°, поднялся из-за прекрасной солнечной погоды до 41° [5°С]; но когда мы проходили мимо льдов, он постепенно опустился до 37,5° [3,1°С], а затем опять вернулся к делению 41°. Разница в температуре ощущалась и телом, из чего, очевидно, следовало, что эти огромные массы льда наряду с упомянутыми причинами также способствуют охлаждению воздуха в сих неприветливых водах. Волны бились об этот ледовый остров с таким неистовством, словно это была недвижная скала; они были немногим ниже его, а пена и брызги, [110] разбиваясь, взлетали еще выше. В сиянии солнца это было прекрасное зрелище. Видимо, сталкиваясь так со льдом, морская вода накрепко замерзает; тогда многое объясняется в характере возникновения и скопления льдов.

Несмотря на царивший здесь холод, вокруг корабля все время видны были буревестники, альбатросы и пингвины. Особенное наше внимание привлек буревестник величиной с голубя, совершенно белый, с черным клювом и голубоватыми лапами. Стаи этих птиц обычно кружились вокруг ледовых островов и потому могли служить предвестниками льда. Из-за цвета мы назвали его снежным буревестником 8. Среди льдов иногда показывался кит или кашалот, несколько оживляя унылый пейзаж и вселяя надежду на то, не встретим ли мы на худой конец чего-нибудь вроде Южной Гренландии.

Между тем ледяных полей с каждым днем становилось все больше. 13-го мы насчитали их около 20, причем довольно больших. Одно было покрыто черными пятнами; некоторые приняли их за тюленей, другие за птиц, хотя пятна эти оставались неподвижными. Поскольку тюлени до сих пор считались несомненным признаком близости земли, мы вечером опустили лот, но на глубине 150 саженей дна не нашли. К этому времени мы находились как раз на той широте, где капитан Буве де Лозье якобы нашел мыс Сирконсисьон, по долготе же мы были на несколько градусов восточнее 9. Всем не терпелось увидеть землю, любая мелочь, даже просто черное пятно на льду, мгновенно приковывала внимание. То и дело мы вглядывались в облака перед собой: не покажется ли за ними горная вершина. Каждый рад был бы первым крикнуть: «Земля!» Порой нас вводили в заблуждение полоса тумана или вид ледяного острова в снежной мгле; ложный шум нередко поднимался и на «Адвенчере», откуда нам сигналили, будто видят землю. Мысль об открытии, сделанном Буве, особенно распалила воображение одного нашего молодого лейтенанта; он то и дело взбирался на марс и наконец 14-го в 6 часов утра совершенно всерьез заявил капитану, что [111] отчетливо видит землю. Услышав это, все вышли на палубу. Однако впереди не оказалось ничего, кроме громадного плоского ледяного поля; по краям его было множество более мелких обломков, а дальше, насколько достигал взгляд, высилась лишь масса ледяных островов всевозможной формы и величины. Некоторые из более отдаленных в свете лучей, прорывавшихся сквозь дымку на горизонте, казались выше, чем были на самом деле, и напоминали настоящие горы. Этот вид был настолько обманчив, что многие из наших офицеров продолжали считать, что видели землю, до тех пор, пока наконец капитан Кук спустя два года и два месяца (а именно в феврале 1775 года) по пути от мыса Горн к мысу Доброй Надежды не проплыл как раз по тому самому месту, где якобы должна была находиться эта земля, но не увидел там уже даже льда.

На этих обширных льдах располагались целые стаи пингвинов, пинтадо, глупышей, снежных и голубых буревестников (Aptenodytes Antarctica, Procellaria capensis, glacialis, nivea et vittata), разнообразные киты вокруг пускали водяные фонтаны. Особенно привлекли наше внимание два кита, они были покороче и потолще обычных, цвета же белого или скорее телесного. Холода, которыми встретили нас здешние ледяные моря, заставили распрощаться даже с мыслями о летней погоде, на которую мы еще надеялись в это время года. Наш термометр утром показывал 31° [-0,6°С], хотя мы находились всего лишь под 54°55' южной широты. «Погода казалась гораздо более холодной, чем показывал термометр, на это жаловался весь экипаж. Была ли причина в том, что мы приплыли из теплых широт, или же в чем-то ином, сказать не берусь».

После полудня мы прошли через обширный участок битого льда и увидели еще одно большое ледяное поле, за которым, как показалось многим, они опять увидели землю, хотя это тоже была просто полоса тумана. Ночью шел густой снег; рассвет был туманный, на море почти полный штиль. [112] Последним обстоятельством мы воспользовались, чтобы исследовать течение, а господин Уолс вместе с моим отцом решили на маленькой шлюпке повторить опыты по определению температуры моря на большой глубине. Пока они этим занимались, туман так сгустился, что оба потеряли из виду наши корабли. Легко себе представить их чувства! Оказаться в лодчонке, где, на беду, не было даже ни мачты, ни паруса, лишь два весла, в бескрайнем океане, среди льдов, вдали от обитаемых берегов и безо всякого продовольствия! Само по себе это было ужасно, а еще страшнее было думать о будущем. Не переставая кричать, они гребли то в одну, то в другую сторону. Все тщетно; кругом стояло мертвое безмолвие, и сквозь туман не видно было ничего на длину лодки. В таком положении они сочли за лучшее не двигаться, рассудив, что из-за штиля корабли далеко не уйдут, если они сами останутся на месте. Наконец вдали послышался звон колокола. Для их слуха это была небесная музыка. Они тотчас стали грести в ту сторону, продолжая кричать, и наконец услышали ответ с «Адвенчера». Они поспешили туда, несказанно радуясь столь счастливому избавлению от опасности медленной и страшной смерти. Поднявшись на борт, они вскоре попросили дать сигнальный выстрел из пушки и услышали выстрел в ответ. Это значило, что «Резолюшн» близко. Тогда оба вернулись в шлюпке на свой корабль, где их ждали убогие каюты с сырыми постелями, но все это вдруг словно приобрело гораздо большую цену, чем прежде. Этот случай, с одной стороны, показывает, какому великому множеству опасностей подвержены мореплаватели и как часто эта опасность возникает, когда ее меньше всего ожидают; но, с другой стороны, из него видно, как неустанно заботится о нашей судьбе всевластное провидение. Мы ощущаем руку его не только в шторм, когда оно благополучно проводит нас мимо подводных скал и мелей, когда оно спасает нас от неистовства волн и огня; надобно распознавать его и славить также в событиях менее значительных, на кои путешественники, да и читатели порой не обращают внимания, во всяком [113] случае обычно забывают о них, едва счастливо избегнут опасности.

Теперь на юге мы видели перед собой лишь крепкие и обширные ледяные поля. Стало ясно, что на этой широте нам дальше не продвинуться. Поэтому после нескольких тщетных попыток пробиться сквозь плотный лед мы изменили курс и поплыли на восток вдоль льдов, часто через обширные участки битого льда, который северные путешественники называют паковым. Воздух то и дело темнел от тяжелых туч, приносивших град и снег; лишь изредка мы могли наслаждаться живительными лучами солнца. Вокруг все время появлялись большие ледовые острова, их вид стал нам уже таким же знакомым и привычным, как вид облаков или моря. Многочисленность их давала нам возможность делать все новые наблюдения, а затем подтверждать их или уточнять. Так, например, мы установили, что безошибочным предвестником льдов можно считать сильное белое свечение на соответствующей стороне горизонта. Мы убедились также, что лед не всегда бывает белого цвета; часто, особенно ближе к поверхности моря, он имеет красивый сапфировый или, вернее, бериллово-голубой оттенок. Несомненно, этот цвет придает ему вода. Правда, лед бывает окрашен таким образом и на высоте 20–30 футов над морем, но это, вероятно, связано с тем, что шторм высоко взметает частицы воды и они вмерзают между частицами льда. На больших ледяных полях нередко можно было различить несколько слоев разных оттенков белого цвета, от 6 до 12 дюймов толщиной. Отсюда, мне кажется, следует, что такие крупные массы льда постоянно увеличиваются отчасти благодаря снегу; а поскольку снег бывает разный: мелкозернистый, грубозернистый, пушистый и т. п., то и слои его бывают разной плотности и, следовательно, разных оттенков.

Хотя, как уже говорилось, большие ледяные поля вынудили нас повернуть на восток, мы отнюдь не забывали, что наша задача – исследовать область за полярным кругом. Едва море становилось немного свободнее ото льда, мы снова поворачивали на юг. Слабый ветер не позволил вначале [114] продвинуться далеко. На другой день ветра почти совсем не стало, и мы воспользовались этим, чтобы вновь спустить шлюпку и продолжить исследование течения и температуры воды. Мы также не преминули описать и зарисовать буревестников, которые часто летали вокруг, тем более что нескольких, из любопытства подлетевших близко, мы подстрелили. Мы старались держать курс на юг, но ветер в тот день подул с зюйд-зюйд-оста, и пришлось изрядно повернуться к западу.

На другое утро довольно свежий ветер понес нас мимо множества ледяных островов. Помимо птиц, обычно сопровождавших нас, мы видели нескольких китов. Пассажиры по старой традиции весьма весело отпраздновали первый день Рождества в обществе морских офицеров. Что до наших матросов, то им опасное соседство айсбергов, окружавших нас, ничуть не помешало встретить этот праздник разгулом и выпивкой, к каковой они казались сейчас особенно расположенными.

На следующее утро мы проплыли через обширное пространство битого, или так называемого пакового, льда, который имел иногда вид грязный и подтаявший. Заходящее солнце подарило нам небывало прекрасное зрелище. Оно окрасило искристым золотом вершину ледяного острова, лежавшего на западе, остальной лед сиял ослепительным пурпуром.

Полное безветрие, последовавшее 27-го, позволило нам устроить охоту со шлюпки на пингвинов и буревестников. С первыми нам не особенно повезло, зато мы позабавились их резвостью и разнообразными выходками. Они, например, ныряли, долго оставаясь под водой, затем, едва появившись над поверхностью, снова ныряли друг за другом, все это невероятно часто и быстро; наконец они умчались прочь, сразу оказавшись вне досягаемости выстрела, так что нам пришлось отказаться от охоты на них. Лишь к одному мы смогли приблизиться на расстояние выстрела и больше десяти раз попали в него дробью, однако в конце концов пришлось его убивать пулей. Когда мы его подняли, выяснилось, что дробь просто отскакивала от твердых гладких перьев. Оперение у [115] этого животного, которое можно считать промежуточным звеном между птицами и амфибиями 10, очень плотное, оно состоит из длинных, узких, чешуевидных перьев, лежащих одно на другом, и очень хорошо защищает пингвина от холода и воды, в которой он главным образом пребывает. Кроме того, природа снабдила его еще и толстой кожей, равно как и обильным слоем жира, которым он как бы облит; все это помогает ему переносить вечную зиму сих суровых мест. Вообще все устройство тела его свидетельствует о мудрой предусмотрительности природы. Его неуклюжее туловище с широким животом, двумя отнесенными далеко назад лапами и плавниками, которые заменяют ему крылья, великолепно приспособлено для движения в воде. Подстреленный нами пингвин весил одиннадцать с половиной фунтов. Не хуже защищены от холода и голубые буревестники, которых можно встретить повсюду в этом громадном океане; в здешних краях они садятся на гладкую поверхность моря громадными, во много сотен, стаями. Как и у пингвинов, у них плотное толстое оперение. Из каждого корня растет вместо одного два пера, а именно обычное перо и пух, причем одно помещено в другом; таким образом создается очень теплый покров. Поскольку эти птицы почти постоянно пребывают в воздухе, природа снабдила их очень сильными и длинными крыльями. Мы встречали их в море между Новой Зеландией и Америкой на расстоянии добрых 700 английских морских миль от суши – расстояние, которое невозможно преодолеть, не обладая особенно крепкими костями, мускулами и длинными крыльями. Судя по тому, что их можно встретить по всему морю так далеко от суши, они, по-видимому, подобно всем хищным животным как из числа птиц, так и из числа четвероногих, способны долгое время обходиться без свежей пищи. Впрочем, наши наблюдения могли в равной степени свидетельствовать как в пользу этого мнения, так и против него. Например, когда мы застрелили одного, он изрыгнул массу густой слизистой пищи, по виду лишь недавно переваренной, и другие тотчас с жадностью набросились на нее; [116] очевидно, они долго постились и сильно голодали. В этих ледяных морях, видимо, всюду водятся разнообразные медузы, которые в хорошую погоду поднимаются на поверхность, становясь кормом прожорливым птицам.

Мы радовались всякому поводу для таких небольших наблюдений. Среди унылого однообразия, в каком мы вынуждены были проводить здесь, в этой пустынной части света, часы, дни и месяцы, они иногда служили нам хоть каким-то развлечением. Едва ли не постоянный густой туман; дождь, град и снег, спешившие сменить друг друга; воздух, несмотря на середину лета, холодный настолько, что термометр стоит почти на точке замерзания; кругом – бесчисленные ледяные острова, постоянно грозящие нам крушением; на еду каждый день – сплошная солонина, что тоже портит кровь не меньше мороза и сырости... Все эти тяготы вместе взятые заставляли нас мечтать о лучших временах, когда мы окажемся наконец в более мягком климате. К счастью, наша команда была набрана в Англии из людей здоровых и крепких; несмотря на все трудности, они держались бодро и не болели цингой. За последнее они, несомненно, должны были благодарить предупредительные, или так называемые профилактические, средства, прежде всего бульонные таблетки, или студнеобразный мясной отвар (Такие бульонные таблетки, называемые portable soup, в больших количествах изготовляются в Лондоне и в других английских портах из свежего мяса, особенно говядины, а также костей и прочих отходов; все это вываривается до консистенции бурого студня или клея и разливается в маленькие формы. Видом эти таблетки напоминают столярный клей; их можно употреблять и в таком качестве. Храниться таблетки могут много лет, если их беречь от сырости и плесени; они очень удобны и полезны во время долгих, особенно морских, путешествий, когда не хватает свежего мяса. Одного-двух лотов, разрезанных и разведенных или разваренных в горячей воде, хватает на хороший крепкий отвар или суп для одного человека. Продаются они на фунты и стоят весьма дешево, поскольку на них идут кости и отходы. Ничего лучшего поварское искусство наверняка никогда не изобретало. У нас на корабле было 3000 фунтов таких таблеток в жестяных коробках, каждая по 25 фунтов), а также кислую капусту, [117] которыми мы запаслись в изобилии, так что каждый мог получить достаточную порцию. Лишь два-три человека из команды, предрасположенные к болезни, не смогли избежать цинги. Особенно страдал плотник по имени Джордж Джексон, заболевший уже на десятый день после нашего отплытия с мыса Доброй Надежды. У него начали загнивать десны, а зубы так расшатались, что стали торчать криво. Пробовали его лечить мармеладом из желтой моркови, или каротели, которую нам особенно рекомендовали против цинги и запас которой у нас имелся, но она мало чем помогла. Тогда наш врач господин Паттен стал лечить его свежим суслом или солодовым настоем, и это средство за несколько недель постепенно поставило больного на ноги, зубы его укрепились, а десны как будто наросли заново. Но поскольку он по-прежнему оставался предрасположенным к болезни, ему пришлось и дальше пить сусло, что уберегло его от новых приступов цинги. Мы не могли нарадоваться целебной силе солодового настоя; это средство, конечно же, надо брать во все дальние путешествия, следует лишь старательно беречь его от сырости и плесени, из-за которых он во многом теряет свои качества, как нам довелось убедиться под конец нашего плавания.

Новый (1773) год начался со снега и холодного резкого ветра, который понес нас обратно на запад к меридиану, где Буве якобы открыл мыс Сирконсисьон. Здесь мы опять увидели тюленей и пингвинов; это возродило во многих надежду увидеть землю, и они усердно вглядывались вдаль. Мы плыли так довольно долго, покуда не убедились, что ожидания наши, увы, напрасны, и потому перестали доверять, как прежде, якобы достоверным приметам.

Теперь мы уже находились западнее меридиана, где Буве якобы совершил свое открытие, и, поскольку ветер за ночь переменился на северо-западный, мы снова взяли курс на восток. Пришлось опять идти через места, где 31 декабря мы встретили большие льды, но их уже отнесло, и мы смогли продолжить плавание на юго-восток. [118]

9-го утром показался большой ледяной остров, окруженный множеством обломков. Так как погода была мягкая, мы легли в дрейф и спустили шлюпку, чтобы набрать как можно больше льда. Эти обломки потом разложили на палубе, разбили там на куски и побросали в бочки. После обеда часть льда растопили в котлах и горячую воду слили в те же бочки, так что лед, находившийся там, растаял. Таким образом, в открытом море, под 61°36' южной широты, мы получили запас пресной воды, достаточный на тридцать дней. Спустя два дня нам предоставилась возможность еще раз пополнить этот запас. Хотя от холода и воды болели руки, команда проделала эту неприятную работу с большой охотой. В напечатанной книге капитана Кука об этом плавании помещен рисунок одного из таких ледяных островов; рядом с ним видны корабль и шлюпки, на которые грузят лед. Мы видели в этих местах несколько больших китов. На глаз они были длиной футов 60. Мимо нас проплыли небольшие льдины, на которых было много пингвинов. Вода, полученная из растопленного льда, была совершенно пресной и чище на вкус, нежели та, которой мы запаслись на мысе Доброй Надежды. Единственный ее недостаток заключался в том, что при замерзании из воды уходил содержавшийся в ней воздух, поэтому у всех, кто пил ее, распухали железы в горле. Это всегдашнее свойство воды, вытопленной из снега и льда; вот почему среди жителей гор, не имеющих обычно другой питьевой воды, так много людей с большим зобом, который у них считается признаком красоты, отличающим их от других народов 11. Некоторые члены экипажа, несведущие в естествознании, всерьез тревожились, как бы лед, растаяв, не разорвал бочки, в которые его поместили. Им не приходило на ум, что, раз лед плавает на воде, значит, он занимает больший объем, чем она. Чтобы разъяснить им это, капитан велел занести сосуд, заполненный мелким льдом, в теплую каюту; растаяв, лед занял несравненно меньше места, чем прежде. Видимо, морякам не слишком присуща способность здраво рассуждать и делать разумные выводы. [119]

17-го утром мы прошли антарктический полярный круг и теперь находились в тех холодных широтах Южного полушария, где до нас не бывал никто из мореплавателей. За несколько дней до того мы встретили новую разновидность буревестников, коричневой окраски с белым брюшком и с большой белой отметиной на крыльях. Похоже, что они и живут в этих местах; мы встретили уже не одну, а двадцать–тридцать таких птиц, поэтому мы назвали их антарктическими буревестниками 12. Чтобы познакомиться с ними поближе, мы подстрелили несколько штук, но, к сожалению, ни одна из птиц не упала достаточно близко от корабля, чтобы можно было поднять. В 5 часов пополудни мы увидели впереди более тридцати больших ледяных островов, а в воздухе на горизонте – сильное белое сияние, предвещавшее еще больше льдов. Скоро мы прошли через обширную полосу мелкого битого льда; он выглядел ноздреватым, пористым и грязным, и его наконец собралось так много, что он не позволял подниматься волнам; поэтому море казалось теперь совсем ровным, хотя ветер дул с прежней силой. За этим крошевом, насколько мог охватить взгляд с мачты, простиралось к югу необозримое поле крепкого льда. Стало ясно, что дальше на юг здесь продвинуться невозможно, поэтому, когда мы находились под 67°15' южной широты, капитан Кук приказал обоим кораблям развернуться через северо-восток на север 13. За все время этого плавания в южных широтах мы пока не встретили никакой земли, но повсюду видели много китов, снежных, серых и антарктических буревестников.

19-го и 20-го мы видели птицу, которую один из наших спутников, бывавший на Фолклендских островах, назвал порт-эгмонтской курочкой (Эта же птица упоминается в описании первого плавания господина Кука на «Индевре» (Хауксуорт, т. 3, с. 48)). Собственно, это была большая северная чайка (Larus cataractes), часто встречающаяся в высоких широтах, как у Южного, так и у Северного полюсов 14. [120]

Эту птицу также считают предвестником земли; однако мнимые приметы столь часто обманывали наши ожидания, что мы стали меньше на них полагаться. 27-го мы еще раз увидели такую чайку среди разных буревестников и альбатросов; высоко поднявшись, она парила над кораблем и вертела головой, словно с большим любопытством разглядывала нас. Это было для нас нечто новое; все другие морские птицы в здешних местах держались ближе к поверхности воды.

Вечером 29-го мимо нас в разных направлениях проплыло несколько морских свиней; они двигались с невероятной скоростью, во всяком случае в три раза быстрее, нежели корабль под парусами, хотя мы в тот раз при добром ветре делали в час восемь с половиной английских морских миль. По расцветке они напоминали сороку – с большим белым пятном на боку, которое шло почти до верхних спинных плавников 15. После полудня мы видели маленькую черно-белую птицу, которую одни приняли за разновидность зимородка, другие – за чистика (Alca alle. Linn.) (Мартенс в своем описании Шпицбергена называет этот вид птиц Rotges 16). Эти птицы редко или никогда не залетают дальше мест, откуда можно видеть землю. Но поскольку мы видели ее на отдалении и недостаточно ясно, не исключено, что это был просто буревестник.

Между тем у нас имелся и другой, менее сомнительный признак возможной близости земли: несмотря на свежий ветер, море оставалось довольно спокойным и гладким. Кроме того, еще будучи на мысе Доброй Надежды, мы узнали, что где-то в этих местах в 1772 году обнаружили землю два французских капитана, господа Кергелен и Сент-Аллуарн; так что на всякий случай в ту и в последующую ночь мы держали корабль в дрейфе. Поскольку во Франции умышленно не сообщалось о подробностях этого плавания, хочу сообщить здесь сведения, которые я узнал в Капстаде от французских офицеров. Господин Кергелен, лейтенант французского флота, командовал кораблем «Фортюн»; под его началом [121]находилось еще одно судно поменьше, «Гро-Вантр», которым командовал господин Сент-Аллуарп. Оба корабля в конце 1771 года отплыли от острова Иль-де-Франс, или Маврикий. 13 января 1772 года Сент-Аллуарн увидел два острова и назвал их Счастливыми; на следующее утро он увидел еще один остров, который из-за его формы был назван Круглым. Примерно в это же время Кергелен обнаружил землю, высокую и на вид весьма обширную. Он послал своего офицера в шестивесельной шлюпке, чтобы познакомиться с ней поближе. Но поскольку дул сильный ветер, Сент-Аллуарн опередил шлюпку Кергелена и открыл залив, который в честь своего судна назвал бухтой Гро-Вантр. Войдя туда, он отправил в своей шлюпке несколько человек, чтобы они водрузили на берегу французский флаг и таким образом формально заявили о правах владения на эту землю. Из-за сильного ветра это удалось сделать лишь с большим трудом. Выполнив свое поручение, моряки вернулись на борт «Гро-Вантра», куда за ними последовала также и команда шлюпки, посланной Кергеленом. Между тем «Фортюн», слабые мачты которого не могли оказывать достаточного сопротивления шторму, отнесло миль на 60 от берега, и командир корабля господин Кергелен решил вернуться на Маврикий. Господин Сент-Аллуарн этого не знал; три дня он искал в море своего спутника, а не найдя, некоторое время продолжал обследовать новооткрытые берега, причем однажды в бурю он потерял принадлежавшую «Фортюну» шлюпку, команда которой осталась на его корабле. Обогнув северную оконечность острова, он обнаружил, что берег понижается к юго-востоку; затем он проплыл вдоль этой стороны около 20 английских миль, но берег оставался везде гористым, недоступным и почти безлесным. Тогда он взял курс на Новую Голландию и через Тимор и Батавию наконец также достиг берегов Маврикия, но сам вскоре умер. По возвращении Кергелена в Европу его сразу послали опять в плавание на 64-пушечном корабле «Ролан» в сопровождении фрегата «Луазо», которым командовал капитан Розневе. Однако во время этого плавания он не сделал [122] никаких открытий, поскольку должен был по неизвестным причинам возвратиться, едва увидев землю, открытую в прошлый раз 17. Северный берег этой земли находится под 48° южной широты и примерно 82° восточной долготы от Ферро, то есть расположен в 6° восточнее Маврикия и примерно в 64°20' восточнее Гринвича 18.

В 1772 году французское правительство назначило господина Мариона начальником исследовательской экспедиции, состоявшей из двух кораблей: «Маскарен» и «Де Кастри»; одним командовал капитан Крозе, другим – капитан Клемюр. В январе того же года он открыл под 46,5 и 47,5° южной широты и 37, 46,5 и 48,5° восточнее Гринвича несколько маленьких островов. Все они, однако, были невелики, высоки, скалисты, безлесны и почти вовсе бесплодны 19. Оттуда оба корабля направились к южной оконечности Новой Голландии или к Вандименовой земле, которую открыл Тасман, а оттуда к Новой Зеландии, где сам господин Марион и двадцать восемь человек из его команды были убиты, о чем я расскажу в свое время. Командование перешло к господину Крозе, который вернулся через западную часть Южного моря к Филиппинским островам, а оттуда на Маврикий. Эти открытия французских мореплавателей были нанесены на превосходную карту Южного полушария, которую нарисовал господин Вогонди под наблюдением герцога де Круа и которая была опубликована в начале 1773 года.

31-го вечером, находясь примерно под 50° южной широты, мы миновали большой ледяной остров как раз в тот самый момент, когда он со страшным треском разламывался на куски.

На другое утро мимо корабля пронесло большой пучок водорослей, а после полудня капитан Фюрно с «Адвенчера» крикнул нам, что видел целое поле плавучих водорослей, а также множество ныряющих буревестников, похожих на тех, что встречаются в английских морях. Не исключая, что это может означать близость земли, мы дрейфовали всю ночь и лишь с рассветом снова подняли паруса и поплыли на восток, сопровождаемые множеством птиц, среди которых [123] были черные буревестники, а также несколько морских ласточек с вилкообразными хвостами; матросы обычно называют их яичными птицами (Egg-bird) 20.

Днем мы находились под 48°36' южной широты. Зная, что где-то на этой широте сделали свои открытия французы, мы после полудня взяли курс на зюйд-зюйд-вест, однако на другой день нас там ожидал такой сильный ветер, что пришлось убрать брамсели и до 8 часов следующего утра, 4-го (февраля), идти только под одним большим нижним парусом. Проплыв в намеченном направлении до полудня и не увидев никакой земли, мы повернули на северо-запад, дабы поискать землю в той стороне. Двигаясь так, мы 6-го достигли 48° южной широты и примерно 60° долготы к востоку от Гринвича; не обнаружив земли и здесь, мы отказались от дальнейших поисков и в соответствии с главной задачей нашего путешествия опять взяли курс на юго-восток. Навстречу нам, с востока, дул довольно сильный ветер, но море при этом оставалось спокойным, поэтому мы решили, что на востоке должна быть земля (Поскольку высокие горы задерживают ветер и он не волнует поверхность моря). Теперь, когда господин Вогонди опубликовал свою карту, она подтвердила наше предположение; судя по ней, 2 февраля, то есть в день, когда мы дальше всего продвинулись к востоку по широте, где обозначены открытые французами острова, мы находились всего в 2° западнее от них. Хотя саму землю мы не нашли, тем не менее сослужили географии службу, поскольку, обойдя эти места вдоль и поперек, неопровержимо доказали, что французами был открыт всего лишь небольшой остров, а отнюдь не северная оконечность материка, якобы находящегося в этих местах, как думали вначале.

Утром 8-го лег необычайно плотный туман, и мы потеряли из виду своего спутника, «Адвенчер». Поэтому капитан приказал весь этот, а также и следующий день каждые полчаса стрелять из пушки. Однако ответа мы не дождались. Не помогли и сигнальные огни, которые мы жгли в течение обеих ночей. [124]

Все попытки разыскать наших спутников были тщетными, и 10-го утром мы оказались перед лицом печальной необходимости продолжать свой трудный путь на юг в одиночестве. Теперь в этих опасных ледяных широтах мы были лишены единственной до сих пор надежды на то, что если потерпим крушение, нам придет на помощь и спасет нас другой корабль. Все глубоко переживали эту потерю, и редкий из матросов не вглядывался в морскую даль, сетуя на разлуку с «Адвенчером» и на необходимость в одиночестве плыть теперь по этому бескрайнему неизведанному океану, где вид верного спутника вселял в нас наибольшую бодрость и помогал лучше перенести тяготы плавания. Пингвины, маленькие ныряющие буревестники, а главное, разновидность настоящих ныряльщиков вызывали у нас не менее болезненную мысль, что, пока мы тут боремся со льдами и бурями, «Адвенчер», возможно, встретил поблизости землю. И в самом деле, согласно карте Вогонди, мы в то время находились чуть-чуть южнее ее 21.

17-го примерно под 58° южной широты мы набрали много ледяных обломков и наполнили ими питьевые бочки. Все время нас сопровождали разнообразные буревестники и альбатросы, а то и большая северная чайка (Larus catarractes), которую наши люди называли порт-эгмонтской курочкой; мы видели также пингвинов, несколько тюленей и китов. Накануне ночью мы наблюдали красивое явление, появлявшееся и в эту, и в последующие ночи. Оно представляло собой длинные колонны яркого белого света, которые поднимались на востоке от горизонта почти до зенита и постепенно захватывали всю восточную часть неба. Иногда верхний конец их отклонялся в сторону; это во многом напоминало северное сияние нашей части света, однако в отличие от него не имело иного цвета, кроме беловатого, тогда как наши северные сияния обычно бывают окрашены, особенно в огненные и пурпурные цвета. Иногда за светом этого южного сияния (aurora australis), о котором, насколько мне известно, не упоминал до сих пор ни один путешественник, [125] не было видно звезд, а иногда они лишь бледно проглядывали сквозь него. Небо в это время по большей части было ясным, а воздух такой холодный, что термометр обычно показывал точку замерзания.

24-го примерно под 62° южной широты мы опять встретили крепкое ледяное поле, и капитан, к величайшей радости всех нас, окончательно решил дальше на юг не пробиваться. Мы достаточно долго уже находились в море без свежей пищи; время года, когда в этой холодной части света можно делать открытия, почти миновало; погода с каждым днем становилась все более суровой и позволяла нам заранее почувствовать, сколь страшной в этих морях должна быть зима; да и ночи становились гораздо длиннее, а наше плавание из-за этого все более опасным. Поэтому можно понять, как мечтали наши моряки, изнуренные столь долгим плаванием и недостатком здоровой пищи, о местах, где можно было бы отдохнуть и набраться сил, и как рады они были покинуть края, где на это не было никакой надежды. Однако до 17-го числа следующего месяца капитан все еще не спешил исполнить свое намерение; мы продвигались пока на восток между 61 и 58° южной широты. Все это время то и дело дул восточный ветер, приносивший обычно туман и дождь, так что не раз мы могли разбиться о высокий ледяной остров. Эти острова обычно имели странную, разрушенную форму, и вид их бывал довольно живописен. Особенно громаден был один из них с отверстием посредине наподобие грота, причем сквозным, так что через него можно было видеть. Иные напоминали формой храмы, в других воображение могло увидеть что угодно, и это позволяло порой разогнать скуку, которая теперь начинала нас одолевать все сильнее, поскольку каждодневное созерцание морских птиц и морских свиней, тюленей и китов давно потеряло для нас интерес.

Несмотря на такое хорошее предохранительное средство, как кислая капуста, у некоторых уже появились признаки цинги, то есть стали болеть десны, труднее стало дышать, появились синие пятна, сыпь, онемение членов и зеленые [126] жирные частицы в моче. Больным было прописано свежее пивное сусло, и у иных сей страшный недуг прошел совсем, а некоторым, во всяком случае, полегчало. Суровый климат весьма скверно сказался также на овцах, которых мы взяли на мысе Доброй Надежды. Они запаршивели, превратились в сплошную кожу да кости и почти перестали есть. Козы и свиньи принесли потомство, но в штормовую погоду новорожденные либо появлялись на свет мертвыми, либо вскоре коченели от холода. Словом, все говорило за то, что пришла пора покидать высокие южные широты и спешить в гавань, где можно было бы освежить силы наших людей и спасти хотя бы немногих оставшихся овец, предназначенных в подарок жителям островов Южного моря.

16-го, когда мы находились примерно под 58° южной широты, море ночью стало светиться. В столь высоких широтах, да еще при таком холоде, это нам показалось странным. Правда, свечение было не столь сильным, как у мыса Доброй Надежды; были видны лишь отдельные искры. Термометр в полдень показывал 33,5° [0,8°С], и ночью 16-го и 19-го мы опять наблюдали южное сияние, причем во второй раз столбы света образовали дугу по всему небу и были ярче всех, виденных нами когда-либо прежде.

Как уже было сказано, мы теперь наконец шли к северо-востоку, держа курс на южную оконечность Новой Зеландии. Дул сильный ветер, и мы часто видели водоросли, в частности траву, растущую у скал, а также множество буревестников и других морских птиц. Особенно позабавили нас крупные серые чайки, преследовавшие большого белого альбатроса. Несмотря на размах своих крыльев, он никак не мог от них улететь, а они каждый раз атаковали его снизу, целясь в живот, где он, как они, видимо, знали, был наиболее беззащитен. У альбатроса не оставалось иного выхода, как только сесть на воду; здесь его страшный клюв мог, видимо, внушить им должное уважение. Чайки – сильные и хищные птицы. На Фарерских островах они порой рвуг на куски даже ягнят и уносят мясо в свои гнезда. Альбатросы на вид менее [127] агрессивны и питаются в основном мелкими морскими животными, особенно моллюсками и медузами. Севернее 50° южной широты мы увидели их вокруг себя множество, на юг же так далеко, как мы, проникли лишь немногие, из чего следует, что для них привычен умеренный климат.

Чем дальше мы уходили на север, тем больше встречалось нам тюленей, плывших от берегов Новой Зеландии. А 25-го мы увидели на воде ствол дерева и множество пучков водорослей, вид которых вдохнул в наших матросов новые силы. Вскоре мы заметили на северо-востоке землю, она тянулась к востоку и была еще очень далеко. Однако благодаря попутному ветру в 5 часов пополудни мы оказались уже всего в нескольких милях от скалистого изрезанного берега, где можно было наверняка найти просторную бухту или пролив. Дальше в глубине виднелись высокие горы. Ввиду близости берега был брошен лот, который на глубине 30 саженей не достиг дна. Тем более неожиданным оказался для нас крик вахтенного с марса, что рядом скалы. Пришлось поскорее разворачивать корабль, а поскольку к тому времени стемнело и шел дождь, мы ради безопасности отошли от берега подальше.

На следующее у-гро выяснилось, что мы находимся у крайней оконечности Новой Зеландии, южнее мыса Уэст-Кейп; этих мест капитал Кук во время своего первого плавания на «Индевре» еще не обследовал.

Так закончилось наше первое путешествие в высокие южные широты, в ходе которого мы провели четыре месяца и два дня, не видя земли. Но все это время всемогущее провидение хранило нас от особых несчастий, уверенно провело через многие опасности и помогло, за некоторыми исключениями, оставаться неизменно в добром здравии. Это тем более достойно удивления, что на протяжении всего плавания от мыса Доброй Надежды до Новой Зеландии нам беспрестанно приходилось бороться с трудностями, новыми для многих из нас и потому особенно опасными. Разорвало наши паруса, наши снасти превратились в клочья, корабль немилосердно швыряло по волнам, или же ветер накренял [128] его так, что трудно было держаться не только матросам, работавшим наверху, но и даже в каютах и на палубе, – все, что можно сказать о жестоких штормах, для которых не пожалел таких черных красок правдивый летописец путешествия Ансона, составляло лишь ничтожную и, пожалуй, не самую важную часть наших бедствий.

Нам, сверх того, пришлось столкнуться с необычайной суровостью климата; на матросов и офицеров то и дело обрушивались дождь, град и снег; снасти и такелаж покрывались льдом, раня руки работавших; запас свежей воды можно было пополнить только плавучим льдом, но, пока удавалось достать его из ледяной воды, руки коченели и обдирались в кровь; постоянно грозила опасность столкнуться с высокими ледяными горами, коими полон бескрайний Южный океан. Опасностей было так много и они обрушивались столь внезапно, что людям редко удавалось вкусить положенный отдых, потому что в любое мгновение вахтенные смогли кликнуть на помощь, а корабль все время надо было вести с неусыпной осторожностью и поворачивать как можно быстрее. Словом, те долгие месяцы, что мы провели в открытом море, не видя земли и не имея свежих припасов, были поистине сплошной чередой трудностей и бедствий. Удочки и бечевки, розданные еще в ноябре, до сих пор ни разу не понадобились, поскольку море в этих высоких широтах всюду было бездонно и мы не видели ничего, кроме китов. Но раз нам не посчастливилось встретить землю, ничего иного ждать не приходилось, ведь, как известно, поймать на удочку рыбу вдали от берегов и отмелей, на бездонных глубинах можно лишь в жарких широтах.

Atrum
Defendens pisces hiemat mare.

Horatius

(Бурное море не выдаст
рыбы к столу твоему.

Гораций [Сатиры, II, 2.16-17. Пер. М. Дмитриева]) [129]

Наконец, ко всем этим тяготам следует добавить и мрачное уныние, царящее под антарктическими небесами, где зачастую нас неделями окутывал непроглядный туман и где редко увидишь радостный лик солнца – а это одно способно повергнуть в уныние даже самых решительных и бодрых людей.

Когда размышляешь обо всем этом, кажется поистине удивительным знаком божественного покровительства, что мы не испытали всех тех последствий, коими грозили нам все эти многообразные и многочисленные опасности.


Комментарии

1. Ирвинг, Чарлз (ум. в 1794) – хирург, служивший в английском флоте. Изобрел усовершенствованный дистилляционный аппарат для получения пресной воды на кораблях.

2. Фок – нижний парус на передней мачте корабля.

3. Брамсель – парус третьего яруса на судне с прямым парусным вооружением.

4. Голубыми буревестниками в настоящее время называют птиц вида Halobaena caerula. Они сходны по расцветке и величине с ширококлювыми китовыми птицами (Pachyptila vitata Forster) и часто встречаются вместе с ними.

Альбатрос, прозванный матросами из-за его мрачной окраски квакером (членом религиозной секты «трясунов»), принадлежит к виду Phoebetria palpebrata Forster.

5. Пернети, Антуан Жозеф (1716–1801) – бенедиктинский монах, который в качестве капеллана участвовал в 1763–1764 годах в экспедиции Бугенвиля на Фолклендские, или, как их называли французы, Малуинские острова, а впоследствии стал библиотекарем прусского короля. Форстер имеет в виду его книгу: A. J. Pernety. Journal historique du voyage fait aux iles Malouines et au detroit de Magellan. В., 1769 (другое издание – 1770 год). В 1771 году эта книга была издана в переводе на английский язык.

Нарборо, Джон (1640–1688) – английский мореплаватель, обследовавший Огнеземельский архипелаг.

6. В период второго кругосветного плавания Кука в науке еще непоколебимо господствовало мнение, что льды, встречающиеся в море, попадают туда из рек. В свете этих воззрений наличие в высоких широтах Южного полушария огромных масс плавучего льда рассматривалось рядом видных ученых как аргумент в пользу существования Южного материка; считалось, что ледяные поля берут начало от текущих там рек.

Едва ли не первым, кто выступил в печати с утверждением, что хотя бы часть распространенных в море льдов образуется непосредственно из морской воды, был М. В. Ломоносов. Он высказал эту мысль в работе «Рассуждение о происхождении ледяных гор в северных морях», написанной в 1760 году и впервые опубликованной в 1763 году на шведском языке в «Записках Шведской академии наук».

7. Адансон, Мишель (1727–1806) – французский естествоиспытатель и путешественник. Имеется в виду его труд: М. Adanson. Histoire naturelle du Senegal. Coquillages. Avec la relation abregee d'un voyage fait en se pays pendant les annees 1749–1753. P., 1757.

Нейрн, Эдуард (1726–1806) – механик, оптик и натуралист, член Лондонского Королевского общества. Публиковал свои исследования в «Philosophical Transactions» этого научного общества.

Как установили в дальнейшем исследователи, природный лед обычно значительно чище, чем вода, ибо растворимость вещества в нем крайне плохая. Однако лед может содержать различные механические примеси. Так, при образовании льда в море между ледяными кристаллами, состоящими из чистой воды, задерживаются мелкие капельки морской воды (рассол). С течением времени этот рассол стекает вниз, лед опресняется, и в нем появляются пузырьки воздуха, создающие его пористость. Поэтому многолетний лед отличается малой соленостью.

8. Снежный буревестникPagodoma nivea Forster.

9. О плавании Буве см. прим. 13 к введению.

10. Пингвины (Sphenisciformes) – отряд птиц. Мнение о том, что пингвины – промежуточное звено между птицами и амфибиями (земноводными), необоснованно. Здесь речь идет об антарктическом пингвине (Pygoscelis antarctica Forster).

11. Зоб – увеличение щитовидной железы вследствие разрастания ее лимфоидной функциональной ткани или соединительнотканевой стромы. Возникновение зоба может быть связано с рядом заболеваний. Форстер имеет в виду эндемический зоб, который действительно нередко встречается в высокогорных районах, горных долинах и предгорьях. Он обусловлен недостаточностью йода в воздухе, почве и продовольствии. Что же касается распухания горловых желез, наблюдавшегося у участников экспедиции Кука, то оно, по-видимому, было связано с простудными заболеваниями.

12. Антарктический буревестник – Thalassoica antarctica.

13. В это время Кук, сам того не подозревая, находился примерно лишь в 75 милях от Антарктиды.

14. Порт-эгмонтские курочки – видимо, большой поморник (Catharacta skua loennebergi), похожий по форме тела на чаек и относимый к тому же отряду ржанкообразных, что и чайки. Порт-Эгмонт – поселение, основанное в 1764 году английским мореплавателем Дж. Байроном на Фолклендских (Мальвинских) островах.

15. Судя по описанию и району обнаружения, это, вероятно, дельфин обыкновенный (Delphinus delphis) – млекопитающее семейства дельфиновых отряда китов.

16. Имеется в виду книга: Friedrich Martens vom Hamburg Spilzbergische oder Groenlaendische Reise Beschreibung, gethan im Jahr 1671, Hamburg, 1765.

17. Ив Жозеф де Кергелен (1745–1797) возглавил в 1771 году французскую экспедицию, которая должна была опередить Кука в поисках Южного материка. В феврале 1772 года он открыл к югу от острова Маврикий землю, которую счел за материк и объявил владением Франции. Поспешив вернуться в Европу, Кергелен представил отчет, в котором дал волю своему воображению. Он утверждал, будто обнаруженная страна, названная им Южной Францией, представляет собой «центральный массив антарктического континента» и изобилует плодородными землями и полезными ископаемыми. Кергелен добавлял, что, «хотя жителей здесь еще не обнаружено, они, конечно, имеются». За свое открытие он был награжден орденом св. Людовика и получил чин капитана.

В 1773 году во главе новой морской экспедиция Кергелен вернулся к открытой им земле, чтобы начать ее освоение. И тут он столкнулся с суровой действительностью. Холода, бури, мрачные, бесплодные и необитаемые берега заставили его переименовать Южную Францию в Землю Запустения. Не сумев основать здесь поселение, он возвратился во Францию, где был обвинен в обмане и отдан под суд.

Открытая Кергеленом земля – архипелаг, состоящий из большого (около 3000 квадратных километров) острова и более 300 мелких островов, расположенных в районе 49° ю. ш. и 69–70° в. д., то есть значительно восточнее, чем полагали в феврале 1773 года Кук и Форстер. Куку удалось найти эти острова лишь в декабре 1776 года, во время своей третьей экспедиции. Он назвал их Землей Кергелена.

18. О счислении долгот от меридиана, проходящего через остров Ферро, см. прим. 2 к гл. 2.

19. Французский капитан Никола Тома Марион-Дюфрен (1720–1772) снарядил в 1771 году на свой счет экспедицию для поиска новых земель. По дороге в Тихий океан он в январе 1772 года открыл к юго-востоку от мыса Доброй Надежды две группы маленьких островов, лежащих в районе 47° ю. ш. соответственно у 38 и 51° в. д. Об этих открытиях Кук и Форстер узнали от Жюльена Марии Крозе, капитана одного из кораблей Марион-Дюфрена, с которым они в марте 1775 года встретились в Кейптауне. В декабре 1776 года, во время своей третьей экспедиции, Кук назвал эти островные группы островами Принс-Эдуард и Крозе.

20. Яичные птицы – различные виды небольших белых ласточек с раздвоенным хвостом (здесь, возможно, Sterna fuscata), получившие такое странное название потому, что откладывают крупные яйца.

21. Обилие птиц в эти дни объяснялось тем, что «Резолюшн» находился примерно в 300 милях к юго-востоку от острова Кергелен и 60 милях к югу от острова Херд.

Текст воспроизведен по изданию: Георг Форстер. Путешествие вокруг света. М. Дрофа. 2008

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.