Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ИОАНН ЛУКЬЯНОВ

ХОЖЕНИЕ В СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ

ВТОРАЯ РЕДАКЦИЯ

Описание великия церкви Воскресения Христова

Во градѣ Иерусалимѣ въ полунощномъ углѣ стоить церковь великая Воскресение Христово. А въ ней врата двои: на полдни одни /л. 175/ отворяютца, а другия закладены каменемъ. И какъ митрополитъ со християны и мы, гърѣшнии, с ними же вошли, и тутъ, немного пошедъ, яко съ сажень 5, лежить камень противу вратъ церковныхъ от мрамору бѣлого, огражден рѣшеткою мѣдною. С того камени положенъ бысть Христосъ во гробъ Иосифомъ и Никодимомъ; и на томъ камени Христа въ плащеницу объвивали. И тотъ камень митрополитъ и все християне цѣловали; потом и иныхъ вѣръ. А надъ тѣмъ каменѣмъ горять восмъ кандилъ /л. 175 об./ с масломъ древяннымъ от разных вѣръ. А сказывають про тотъ камень, что подлинной былъ не мраморной, но простой бѣлой. А тотъ-де камень турокъ на фъранцузовъ възялъ скарбу великую червоныхъ, и на томъ-де мѣсте положили въмѣсто тово сей камень мраморной, что нынѣ всѣми видимъ. А кандила натъ тѣмъ каменемъ полажила царица Елена, а подлино-де камень разобрали християне на благословение. И о семъ камени вѣдомости подъ-линой нѣтъ, где тотъ камень девался: тут ли, гдѣ царица Елена его въ той церкви /л. 176/ скрыла, или гдѣ онъ — Богъ весть. А что говорять, фрязи его украли, и сему, что будеть, неймѣтца вѣры украсть. [205]

И от того камени поидохомъ налево къ заподной странѣ. Среди Великия церкви стоить теремокъ-предѣлъ, а въ немъ Гробъ Господень. A предѣлъ, аки церковь, надвое перегороженъ. А какъ въ предѣл въ первой войдешъ, тут лежить камень, егоже анггелъ Господень отвалилъ от дверей Гроба Господня. И тотъ камень собою невѣликъ, кабы пудъ въ 15, а утверженъ въ помостъ, а онъ собою круголъ, что стулъ. А /л. 176 об./ зънать, онъ преже сего бывалъ великъ, да възятия турскова брали ево християне на благословение, a нынѣ турки не дають. А камень красен, что кремѣнь. А над нимъ горять 4 кандила разныхъ вѣръ с масломъ деревяннымъ. Мы же, грешнии, тотъ камень целовахомъ.

И тако поидохомъ ко Гробу Господню въ другой предѣлъ. А входъ ко Гробу Господню зѣло нуженъ: двери ниски да уски — все нагнувши и по одному человѣку, а двое в рядъ не разойдутся. А въходять человѣкъ по 5 и по шти, а болши нелзя; покълонитца да и выдуть, а иныя поидуть. Нуженъ зѣло въходъ да /л. 177/ и медленъ, нескора выходять оттудова, для тово радостьно велъми. Такъ кому-то хочетца съкоро вытить? Уже насмотритъца довали таковаго дара да и выдеть. Хошъ шумять, хошъ кричать, не гледять тово.

И когда мы вънидохомъ ко Гробу Господню и увидѣхомъ, тогда радости исполнися сердце наше; и забыхомъ скорбъ нашу, бывшую намъ на пути, и, падше, поклонихомся Гробу Господню. Тогда от такой радости не могохомъ от слез удержатися, и от очию слезы испускахомъ, а Гробъ Господень лобызахомъ, а сами рѣкохомъ: "Слава /л. 177 об./ тебѣ, Господи! Слава тебѣ, святый, яко сподобилъ еси насъ, грѣшныхъ, видѣти гробъ твой пречистый и лобзати! Что воздамъ тебѣ, Владыко святый, како меня, недостойнного, допусти со грѣхи моими окоянъными гробъ твой пречистый видѣти?!" И дивихомся человѣколюбию Божию, како от многъ лѣтъ желаемое получихомъ: прежде слышаниемъ и прочитаниемъ истории, нынѣ же Богъ сподобилъ самимъ видѣти. И тако воздахомъ хвалу Богу и Пречистой Богоматери.

И стояхомъ тутъ, и смотрихомъ, како прихождаху тутъ ко Гробу Господню на поклонение от разныхъ вѣръ /л. 178/ еретическихъ. И видѣхомъ армянъ и ормянскихъ жонъ. Зѣло много грѣшнику во удивление, удивили меня зѣло: какъ над Гробомъ Господнимъ они плачуть, такъ слезъ лужи стоять на дкѣ гробной; а иную бабу-ту насилу прочь оттощать от Гроба Господня. Дивное чюдо! Хоша еретическая у нихъ вѣра, мы же подивихомся таковому усердию.

А Гробъ Господень придѣланъ къ стѣне, предѣланъ къ полунощной стенѣ, а полуденная — та страна свободна; возглавие и [206] подножие прибуравлено. А длина Гробу Господню 9 пядей, а поперѣчены — 5 педѣй. А надъ Гробомъ Господнимъ горять 47 /л. 178 об./ кандилъ с масломъ древянымъ, а горять день и нощъ. А в тѣ кандила масло наливають и досматривають старцы гробныя разныхъ вѣръ еретическихъ. И всякой старецъ въ свои кандила масло льетъ. А будеть видить: въ чюжихъ кандилахъ масло дагоряеть — такъ ударить въ колоколецъ; такъ пришедъ да и нальеть масла. А колоколцы от земъли приведѣны во въсякую кѣлию, гдѣ кои живуть.

А писано въ Корабейномъ странъникѣ, что де етотъ гробъ здѣлала царица Елена надъ тѣмъ подлинымъ Гробом Господнимъ. /л. 179/ А ход-де к нему подъ землею, и нынѣ грѣки въходъ забили, и ис памяти у нихъ вышло. А етотъ Гъробъ Господень здѣланъ от мрамора бѣлаго, и покрытъ цкою мраморъною жъ, и запечатанъ седъмию печатми свинъчатами. A нынѣ тѣ печати чють знать, уже стерлися; а печатаны насквозь: цъска вѣрчена да такъ и заливаны. А на сцкѣ на Гробѣ Господни на верху язва поперѣкъ разъсѣлася, толко не насквозь, да другой стороны разсѣлина не дошла. И поклонившися Гробу Господню, и тако изыдохомъ ис прѣдела, и смотрихомъ по /л. 179 об./ церъкви всюду, и дивихомся зданию церковному.

А у церкви над Гробом Господнимъ верхъ разъбитъ, турки разъбили, a здѣлать не дадуть. А дира та покрыта сѣткою медною, чтобы птицы не лѣтали. A предѣлъ надъ Гробомъ Господнимъ обитъ цъсками мраморными, a инъдѣ уже цски и вывалилися. А Великая церковь была подъписана мусиею, зѣло было узорочно, a нынѣ вся полиняла и не въ призорѣ, а се турки починить не дадуть. А Великой церкви длина — 140 ступъней. Да тут же мы стояхом, и съмотрихомъ на верхъ церкви, /л. 180/ и видѣхомъ: на стѣнахъ церковъныхъ кресты изображены въ камени Великия церкве на заподной, на полунощной и на полуденъной. А подобиемъ таковы: въ срединѣ троечастной и что у нас на Успѣнскомъ соборѣ, а по сторонамъ четвероконѣчныя; а подпись и но троечастномъ, и на четвероконечномъ — "Исус Христос Ника". A дѣлала тѣ кресты царица Елена с подлинънаго Креста Христова. А троечастной Крестъ Христовъ с возглавиемъ, а подобие таково, якоже сии обрасцы свидѣтелъствують. А верхъ надъ Гробомъ Господьнимъ аки теремокъ, что /л. 180 об./ ябълоко кругло. А на Гробѣ Господни служать французы-папежцы. А въходъ ко Гробу Господню никому не возъбраненъ, всѣхъ вѣръ ходять. А за предѣломъ Гроба Господня къ стѣне придѣланъ предѣлъ: тутъ служать кофти, а за ними хабежи. Тутъ гробъ Иосифа и Никодима выбита въ стѣну [207] могилою, а гробовъ нѣт, толко ямы. Мы же тѣ гробы цѣловахомъ и землю брахомъ, а земля красна видом.

И тако поидохомъ до церкви Воскресѣния Христова 12 ступенѣй. А въ той церкви служать грѣки. А длина той церкви 20 ступней, /л. 181/ a поперѣкъ — 10 ступенѣй. Посредѣ же той церкви Пупъ земли, покрытъ каменѣмъ, а руками человѣческими не дѣланъ, но зделанъ Божиимъ повелѣниемъ. А от Пупа земнаго 4 ступени въ той же церкви естъ мѣсто, ограждено каменѣмъ народа ради, вышина повыше человѣка. A посредѣ той ограды пропасть-щѣль, какъ мощно человѣку пролѣсть. А как въ нѣе посмотришъ, такъ темно, а глубины Богъ вѣсть. И мы про ту пропасть спрашивали, и грѣки сказали: "Богъ-де знаеть, что ето за щелъ, /л. 181 об./ мы же и сами не знаемъ, уже ис памяти вышло, такъ никто не знаеть". А в той церкви иконное писмо московское все — царское подание нашихъ государей, а писание верховыхъ мастеровъ.

И тако намъ ходившимъ въ церкви, и начаша греки въ доску бить въ церкви къ вечерни. Потомъ стали вечерню пѣть, а митрополит Птоломанской стоялъ на мѣсте. И, отпѣвъ вечерню, позъвали всѣхъ християнъ грѣческой вѣры на Голгофу уженать за трапѣзу; и тутъ трапеза была всѣмъ доволна: и брашъномъ, и виномъ. Потомъ попъ /л. 182/ Дорофѣй пошелъ з блюдомъ, а старецъ с тетратью, да брали так же: с нарочитыхъ по 8, по 6 и по 5 червонныхъ, а с нискихъ — по 5 тарелѣй. А после трапезы начахомъ опять ходити по церкви и по святымъ мѣстамъ. И хождахомъ по церкви — утѣшъно силно гулять, ненасытная радость!

И увидили французы, что грѣки вышли изъ-за трапезы, и велѣлъ францужской намѣсникъ заиграть въ своя арьганы для богомолъцовъ гречесъкихъ. И когда въ тѣ арганы заиграли франъцузы, тогда не могли кто удержатися, чтобъ тѣхъ /л. 182 об./ оръгановъ не слушать. Зѣло у собакъ льстиво и сладко играють! И тѣм играниемъ многихъ во Иерусалимѣ отвратили от греческия вѣры къ себѣ въ папежскую вѣру. Тщателны сабаки, многими дарами дарять, денги дають и платье — многихъ обольстили.

Мы же ту нощь всю не спахомъ от радости, ходихомъ по святымъ мѣсътамъ и мѣрихомъ Великую церковь мѣсто от мѣста. А из той церкви Воскресения Христова и ходихомъ на лѣствицу на Лобное мѣсто. И от тово мѣста 20 ступней стоить престолъ, идѣже жидове на Господа терновъ /л. 183/ вѣнецъ плели; тутъ служать грѣки. И от того мѣста 10 ступъней стоить престолъ, гдѣ раздѣлиша воини жидовъския ризы Господни; тутъ служать грѣки же. И от того мѣста 4 ступни — гдѣ воины жидовъския меташа жребия [208] о ризе Господни. И от того мѣста 16 ступней — гдѣ Пресвятая Богородица плакалась по Христѣ во время страсти. И на всѣхъ тѣхъ мѣстахъ службы, и висять кандила склянечныя с масломъ древянным, горять безъпрестанно.

И от того мѣста къ заподной странѣ 10 ступней стоить темница; 3 /л. 183 об./ ступни — гдѣ сидѣлъ Господь нашъ Исус Христос от июдей. И тутъ горять 4 канъдила день и ношъ. Да тутъ же лежить колода каменъная, а в ней пробита 2 дири: какъ жидове наругалися Христу, и клали нозѣ его въ кладу и замкомъ замыкали. А от того места 20 ступней — гдѣ стояли Господни ученицы, плакали по Христѣ во время страсти Господни.

И от того мѣста къ полунощной странѣ въ той же болшой церкви стоить столпъ каменной от мрамору бѣлаго, за него же привязанъ бысть Господь Исусъ Христос от безъзаконныхъ июдей.

От того столпа 2 часть /л. 184/ въ великомъ Римѣ въ церкви Святыхъ апостолъ Петра и Павла; а третья часть въ Царѣградѣ въ церкви Успения Пресвятыя Богородицы, где патриярхъ служить, и тае мы часть въ Царѣградѣ видѣли и цѣловали. А у того столпа къ заподу стоять француския органы, зѣло велики, привезены изъ Риму от папы.

Да въ той же церкви, не ходя на Лобное мѣсто на лѣсницу от того мѣста 24 ступни, на восточной странѣ, позади олторя Воскресения Христова, тутъ есть врата великия и лѣсъница въ пещеру ископана, /л. 184 об./ глубоко итъти въ нея по ступенямъ каменънымъ. И такъ снидешъ долу, тутъ стоить церковь каменъная царя Конъстантина и матерѣ его Елены. И тамъ горять 3 кандила с масломъ, a посредѣ тоя церкви пещера ископана въ землю и лѣствица 7 ступней. И тамо царица Елена обрѣла Кърестъ Христовъ и два разбойнича. Стоять на томъ мѣсте 6 канъдилъ християнскихъ и одно латынское.

А одесную страну Вокресения Христова тутъ есть лѣсътвица — итить на гору высоко на Голгофу, и лѣствица каменъная, 13 ступней. А святая гора /л. 185/ Голгофа каменная, высока, на ней же распятъ бысть Господь нашъ Исусъ Христос от июдей, и тутъ пробита гора пяди. Мы, грѣшнии, то мѣсто целовахомъ. А то мѣсъто объложено сребромъ и позлащено, а ис того мѣста благовония исходить, а то мѣсто выбито кругло. А за тѣмъ мѣстамъ поставлѣнъ крестъ-распятие, а написано распятие по-латынски, и подножие нѣтъ, a нозѣ прибиты однимъ гвоздемъ. A гдѣ укануша кровъ Господня, и то мѣсто до полупяди широко, а глубины никто же вѣсть. А церковь та на Голгофѣ /л. 185 об./ вся была выслана каменѣмъ, мраморомъ пестрымъ, зѣло узорочиста. А ходять въ нѣе [209] разувъши, в однихъ чулкахъ. И у того мѣста сидить старецъ со свѣчами неотходно. А служать на том мѣсте грѣки. А от Лобнаго мѣста въправо, якобы саженя два, лежить камень круглой, въдѣланъ въ помостъ; и на томъ камени снятие было Господня тѣла со креста; а тутъ служать фъранцузы.

А сшедъ с лѣствицы, налѣво под горою святыя Голгофы стоить церковь каменная. А въ ней на выходе по обѣ стороны стоять два гроба царския; /л. 186/ а какия были цари, никто не знаеть. И мы спрашивали у гърѣкъ, и они не знають: иной скажеть: "Грѣчес-ъкихъ царей", а иной скажеть: "Латынскихъ царей" — а подпись на нихъ латынская. A тѣ гробы зъдѣланы зѣло хитро, мнитца, не гробы — такое-то чюдо, a нѣ вемъ что, Богъ вѣсть. А не цалують ихъ, толко спинами трутца об нихъ; а не вѣмъ, чево ради.

А за тѣ гробы пошедъ мало, въ той же церкви направо — гробъ царя Мелхиседѣка. Да въ той же церкви, от того гроба 3 ступни, есть щель въ гору Голгофу. Егда пришедъ единъ от воин /л. 186 об./ и видѣ Христа, уже умерша, и копиемъ ему ребра прободе. И изыде кровь и вода, и кануша кровь на Голгофу — и ту разсѣдеся гора каменная от крови Господни. И истече кровь на глову Адамову: бе бо глава Адамова въ той горѣ — и то мѣсто завѣтца Лобное, сирѣчъ Краниево. И та разсѣлина знать и до сего дни. A гдѣ глава Адамова лежала, и то мѣсто решоткою желѣзъною задѣлано, чтобъ не ломали то мѣсто каменя. A мѣсто невѣлико; и глава Адамова, по тому мѣсту знать, невелика была, кабы /л. 187/ нынѣшънихъ людей. А на горѣ Голгофѣ престолъ грѣческой да 2 франъцужския. На той же горѣ от Лобнаго мѣста къ полудни итъти 10 ступней ножныхъ, и тутъ то мѣсто, идеже Авраамъ на жертву принесе сына своего Исаака.

А церковь великая Воскресения Христова грѣческия вѣры, гдѣ служивалъ патриярхъ грѣческой. A нынѣ патриярха нѣтъ во Иерусалимѣ, но живеть въ Едъринѣполѣ при самомъ салтанѣ. А во Иерусалимѣ на ево местѣ намѣсникъ да 4 митрополита поперѣменно живуть: 1. Кесарийской; 2. Лидъской; 3. /л. 187 об./ Птоломандъцкой и Назаредъской; 4. Изъиорданъской. И тѣ митрополиты живуть во Иерусалиме, а служать по перѣменамъ, а въ епархияхъ своихъ мало живутъ от насилия турковъ и ораповъ. А Великая церковь, основания царя Конъстантина и матере его Елены, ограждена кругомъ на двѣ стѣны. И тутъ мы ту нощь всю ходихомъ по Великой церкви, и смотрихомъ, и святымъ мѣстамъ кланехомъся, и лобзахомъ, и дивихомся зданию церковному и красотѣ тоя церкви, како всѣ страсти Христовы внутрь тоя Великия /л. 188/ церъкви ограждены. [210]

У грѣкъ всенощныхъ не бываеть, толко на вечѣрни на литии 5 хлѣбовъ ставять: великия хлѣбы, да тонъки. А въ верхней хлѣбъ поставить 3 свѣчи, въватъкнеть въ хлѣбъ, a отпѣвъ вечерню, разламають хлѣбъ да и раздають. И после утрени стали пѣть литоргию. A посълѣ литоргии попы грѣческия и митрополитъ облеклися во своя священныя одежды во олтарѣ, и възяша хоругви, и часть древа животворящаго, и иконы, и мощи святыхъ въ ковъчегахъ, — и ковчеговъ будет /л. 188 об./ до 20, а ковчеги серѣбреныя, а иныя хрусталныя, — и тако поидоша во всѣ врата из олтаря, и приидоша къ предѣлу Гроба Господня. А за митрополитомъ — попы и старцы, потомъ грѣки, християне. A наперѣдъ пошъледъ митрополитъ турокъ зъ батожъемъ очищать дорогу, не даеть мотатца лишнимъ и иныхъ вѣръ еретическихъ. Зѣло управно, подобно что у насъ на Москвѣ въ ходы ходять, такъ служивыя наперѣдъ идуть, дорогу очищают. Так-то и турки тѣм же подобиемъ и всякое безъчиние /л. 189/ унимають. Естли бы не такъ, то бы содомъ былъ въ церкви Великой и уголовъщина бы была, а то иныхъ вѣръ ни блиско ни припускають. Да так-то турокъ всякой вѣре разрядъ чинить, когда свой празникъ, кой они празнують. Мы же зело подивихомся. И тако митрополитъ всѣмъ соборомъ с християны опшедъ кругомъ предѣла Гроба Господня со кресты да и пошелъ въ предѣлъ Гроба Господня. И поклонися Гробу Господню, и вышелъ вон; потомъ грѣки и мы с ними; потомъ разныхъ вѣръ еретическихъ. Потомъ поидоша въ /л. 189 об./ церковь Воскресения Христова и отпусътиша литоргию. Потомъ пришли турки и отперли Великую церковь, и поидохомъ вонъ изъ Великия церкви всѣ грѣки и въсехъ вѣръ еретическихъ. Потом турокъ заперъ Великую церковь и запечаталъ.

А у тѣхъ вратъ по обѣ стороны стоять 11 столпов: 8 мраморныхъ да 3 асъпидъныхъ. И, какъ вышедъ изъ церкви, на правой рукѣ другой състолпъ от вратъ церковныхъ. И на томъ столпѣ язва великая разъсѣлася, болши аршина вышины, подобна тому какъ громмомъ дерево объдереть. А /л. 190/ сказывають, что ис тово столпа въ Великую суботу вышелъ огнь изъ церкви тѣмъ столпомъ, такъ он от тово разсѣлся.

Мы же про тотъ столпъ у грекъ спрашивали, так они намъ сказывали: «Надъ етемъ-де столпомъ бысть знамение великое, 24 рока тому уже-де прошло. Пришли-де армяне къ паши да и говорять такъ, что: "Грѣческая-де вера неправая. Огнь-де сходить не по ихъ вѣре, но по нашей. Возъми-де у насъ сто червонныхъ, да чтобъ де намъ службу пѣть въ Великую суботу. A грѣкъ-де вышъли вонъ изъ церкви, чтобы дѣ /л. 190 об./ они тутъ не были, а то скажут: "По [211] нашей-де вѣре огнь с небеси сошелъ"." И турчинъ облакомилъся на гроши, и оболстился на болшую дачю, да грѣкъ и выслалъ вонъ исъ церкви. Потомъ турчинъ отперъ церковь и пустилъ армянъ въ день Великия соботы. И митрополитъ грѣческой со християны стоять у столпа, у мѣста царицы Елены, гдѣ она жидовъ судила, а то мѣсто внѣ церкви. И митрополитъ сътоялъ въ Великой церкви у того столпа, и плакалъ, и Богу молился. А ормяне въ Великой церкви въ тѣ поры по своей /л. 191/ проклятой вѣре кудосили, и со кресты около предѣла Гроба Господня ходили, и кричали: "Кири елейсон!" — и ничто же бысть.

И какъ будет часъ 11, и сниде огнь съ небеси на предѣлъ Гроба Господня, и поигра, яко солнце къ водѣ блескаяся, пойде ко вратомъ Великия церкви, а не въ предѣлъ Гроба Господня. И тако не во врата пойде, но въ целое мѣсто сквозъ стѣну — столпъ каменъной и разсѣдеся. И выде огнь изъ церкви пред всѣм народомъ; а столпъ трѣснулъ, что громъ великимъ шумомъ загрѣмелъ. Тогда въвесь народ изъ церкви выбегоша на тот позор, /л. 191 об./ смотрѣть таковаго чюда, гдѣ огнь пойдеть, и смотреша. И огнь пошелъ по мосту, что внѣ церкви слано камънемъ, и дошедъ до того мѣста, къгдѣ митрополитъ стоить со християны и на коемъ столпѣ стоить кондило с масломъ древянымъ безъ огня, толко фетиль плаваеть. И пришедъ огнь къ столпу, и опалилъ весь столпъ, потомъ загорѣся грѣческое канъдило.

И когда турчинъ увидѣлъ такое чюдо, и въ тѣ поры турчин сидѣлъ у Великой церкви у великихъ вратъ, кой дань зъбираеть на турка, — и видѣлъ турчинъ такое чюдо, закричалъ великим /л. 192/ гласомъ: "Великъ Богъ християнъски! Хощу быть християниномъ!" Тогда турки, ухватя, стали ево мучить. И по многомъ мучении, видя его непокоряющася, потомъ склаша великой огнъ противу тово столпа, гдѣ кандило с масломъ загорѣлася, и ту ево спалиша. А когда онъ во огни стоялъ на коемъ камени, и на томъ камени стопы ево всѣ вообразишася, что въ воску. И тотъ камень и доднесь въ томъ мѣсте лежить. А столъпы оба стоять на показание: тотъ, что у вратъ, съ разсѣдиною; и тотъ, что у царицына мѣста, /л. 192 об./ чоренъ весь, дымомъ от огня опаленъ».

A несѣтца про ето чюдо, и от тоя поры уже огнь въявѣ не сходить на Гробъ Господень, но толко кандило грѣческое загараетца, а иныхъ вѣръ еретическихъ кандила не загораютца. Токово чюдо Богъ показалъ надъ босурманы и надъ еретиками! От тоя поры уже турки день Великия суботы никоихъ вѣръ у Гроба Господня не дають служить, кромѣ грековъ. Французы, хошъ въласть имѣють у Гроба Господня, во весь годъ литургисають — и имъ [212] турокъ попустилъ, а въ день /л. 193/ Великия суботы французы очистять предѣлъ Гроба Господня и не служать, выдуть вонъ, грѣкамъ отдодуть.

И обноситца та молва въ християнскихъ церквахъ, паче же въ нашемъ, что будто огнь съ небеси нынѣ не сходить. И то неправо говорять: аще бы огнь не сходилъ, то бы почто грѣкомъ отдавать? А они люди убогия, а еретическия вѣры армяне, французы богати зѣло. Они бы за такую добрую славу велми бы турку много дали казны, кабы турокъ пропустилъ такую славу, что по ихъ вѣре огнь сходить, да /л. 193 об./ нелъзя. Адинова турки понастырились такъ зъдѣлать, да не удалось, такъ въпредъ ихъ не обмануть францы и ормяне, боятца. И за то они, за неправою свою вѣру, турку дань платять передъ грѣками въдвое. И грѣки всѣхъ вѣръ еретическихъ честнѣе у турокъ, для тово что какое дѣло турку до християнъ, то прежде присылають къ грѣческому наместнику. A тѣ уже: армяне, францы, кофъти — къ грѣческому намеснику сходятца. Чемъ пашу подарить, такъ какъ грѣческой намѣсникъ придума еть, такъ и будетъ. И турокъ ево во всем /л. 194/ слушаеть, a тѣхъ на советъ не завѣть. Такъ потому турки, хошъ босурманы, однако знають, что ихъ вѣра лутчи.

А что говорять, нынѣ-де огнь с небѣси не сходить, такъ всякъ разсуди правовѣрны: естьли бы такъ было, то бы уже Великая церковь часу не могла стоять; а то туракъ боитца, что знамение бываеть, такъ за то уступает. Тово ради турокъ по вся годы назираеть и огнь въ Великой церкви от Великаго четвертка погошаъетъ. А тово и смотрить, чтобъ которого году не зшолъ огнь с небѣси, такъ онъ тово /л. 194 об./ часу Великую церковъ разорилъ. А что себѣ турокъ по вся годы такия труды даетъ и мучитца? Погашаеть огнь въ Великой церкви по всемъ кандилам и въ домѣхъ у всѣхъ християнъ-то смотрить, корпить да Великия суботы, все назираетъ: таки ли правда християнская, нѣ лъгут ли?

A нынѣ тако бываетъ сшествие огню. Въ день Великия суботы грѣческой митрополит со християны възявъ святая иконы часу въ 9-мъ дни и поидуть кругъ Гроба Господня. И когъда обойдуть трижды около предѣла, тогда турчинъ /л. 195/ отпечатаетъ предѣлъ Гроба Господня и посмотрить на канъдила грѣческое. Будеть естъ огнь, такъ онъ скажеть митрополиту, а какъ нѣтъ, такъ скажетъ "нѣтъ". И тако грѣки великим воплѣмъ кричать "Кири елейсон!" на многъ часъ, а турчинъ поноровя да еще посмотрить. И когда увидить турчинъ огнь, такъ и скажеть митрополиту. Тогда митрополитъ возъме съвѣчъ вѣликия пуки во обѣ руки, да и пойдеть въ прѣделъ Гъроба Господня, да и зажъжеть оба [213] пука свѣчъ, да и вынесеть християномъ, християне от ево руки /л. 195 об./ станутъ разбирать. Потомъ арьмяне пойдутъ въ прѣделъ Гроба Господня да и возмуть огнь от греческаго кандила. Потомъ стануть кандила по всей Великой церкви зажигать. Такъ нынѣ-то бываеть. А кто намъ не хощеть вѣры яти, то всякъ собою отвѣдай: немного живота, толка два года проходить, да двесте рублевъ на путь возметь, да и полно тово — такъ самъ и будеть самовидецъ всякому дѣлу.

А предъ враты Великия церкви плошедь зѣло велика, выслана каменѣмъ. И тутъ по вся утра выходять /л. 196/ с товары, разъбираютца. А товаръ всякой бываеть для тово, что богомолцы по вся утра приходят къ Великой церкви на поклонение и у Великой церкви врата церковъная цѣлують. А продають чотъки, свѣчи, мыло доброе и всякие товары, а турки своими товары; а торгу толко на одинъ часъ, болѣ нѣтъ.

Да тут же, вышедъ изъ Великой церкви, на лѣвой странѣ, придѣлано место къ стенѣ Великия церкви — место царицы Елены, гдѣ она жидовъ судила; а то мѣсто высоко; a нынѣ тутъ престолъ латынъской, служать французы. /л. 196 об./ А то мѣсто прежде сего, сказывають, было позлащено, а ныне позолоты не знать, слиняло, нет ничево. А подле тово мѣста церковь малая придѣлана къ той же Великой церкви къ стѣне — та церковь, гдѣ плакала Мария Египецкая предъ образомъ Пресвятыя Богородицы. А къ патрияршему двору придѣлана церковь Иякова, брата Божия, а подъ колоколнею — церковъ 40 мученикъ, яже в Севастии. И потомъ поидохомъ во свою кѣлию и опочихомъ до утра.

И потомъ насъ позвали въ монастырь Святыя великомученицы /л. 197/ Екатерины на ея празникъ. Тут после литоргии позвали насъ всѣхъ за трапезу хлѣба есть; и, евъши хлѣба, давали за трапезу по червоному, по тарелю и по полутарелю. Потомъ стали звать во обитѣль къ Савѣ Освященному, тамъ былъ митрополитъ Иорданской. И грѣки ходили, а мы не пошли для ораповъ, за нужънымъ проходомъ, а ходили на ево память. Потомъ пришол митрополитъ от Савы Освященънаго и богомолцы.

Потомъ позвали всѣхъ богомолцовъ въ Николской монастырь. /л. 197 об./ А литоргию служилъ митрополит Иорданъской, арапъ; и казанъя казалъ по-арапски; и языкъ арапъской зѣло грубъ. И тут богомолцомъ давали по финъжалу горѣлки, да закуска была изюмъ сухой, а трапезы не было; а брали по тому жъ, что въ Екатериновъскомъ монастырѣ.

A всѣхъ монастырей во Иерусалимѣ вънутрь града: 1 — монастырь Великой; 2 — Въведѣние Пресвятыя Богородицы; 3 — [214] Иоанна Предотеча; 4 — Арханъгела Михаила; 5 — Великомученика Георгия, 6 — Феодора Стратилата; 7 — Екатерины-великомученицы; 8 Анъны, матерее /л. 198/ Пресвятыя Богородицы; 9 — Святаго Евфимия Великаго; 10 — Святаго великомученика Димитрия; 11 — Преподобнаго Харитона Исповѣдника; 12 — Восъкресения Христова. A всѣ етѣ монастыри вънутрь града: 9 мужеских, 3 женскихъ да два монастыря: 1 — франъцуской, 2 — армянъской, Иякова, брата Господня. A всѣми тѣми 12 монастырями въладеють грѣки. А въ монастыри Иякова, брата Господня, глава есть Иякова, брата Господня; а та глава подъ спудом; а то мѣсто обложено сребром и позълащено. И тотъ монастырь зѣло узорочистъ и хорошъ строениемъ. /л. 198 об. /

Описание святаго града Иеросалима

Градъ Иерусалимъ стоить на востокъ, какъ придешъ от Царяграда, от Лиды, а в немъ 4 ворота: 1 — на востокъ, и на Елеонъскую гору, и къ Епсимании; 2 — на полъдень и на Синайскую гору; 3 — от Лиды, въ каторыя приходять от Царяграда; 4 — от Шамы, сирѣчъ от Садомъскова моря. Градъ Иерусалимъ на 4 стѣны: 1 стѣна — на востокъ, къ Елеонской горы; 2 — на полъдень, ко юдоли Плачевной, и къ Сионъской горѣ, и къ селу Скуделничю; 3 — на заподъ, к Лидѣ; /л. 199/ 4 — на полночъ, къ Содомъску. Градъ Иерусалимъ крѣпокъ, и стѣны высоки, камень-дичъ великой; а кругъ ево будеть версты три мѣрныхъ. А старого града стѣны всѣ до основания разъбиты; а старой градъ Иерусалимъ, съказывають, кругъ ево было 6 верстъ. А во градѣ Иерусалимѣ много пустыхъ полатъ и мѣстъ, а иныя разъвалились многия полаты; а за городомъ нѣтъ жилыхъ мѣстъ, кромѣ дому Иоанна Богослова.

Вънутрь же града Иеросалима

Въ полуденномъ углѣ стоить церковь Святая Святыхъ, а владѣють /л. 199 об./ ею турки и мечетъ въ ней творять по своему безъзаконию. А буде къто похочеть той церкви посмотреть от християнъ, и того потурчать; а потурчитца не похочеть, такъ ево повѣсять. Да въ том же углѣ врата, въ каторыя Христосъ въехолъ во Иерусалимъ на осляти.

А въ полунощъномъ углѣ во гърадѣ Иерусалимѣ стоить великая церковь Воскресѣния Христова. А от десныя страны Великия церкви вышедъ — колоколъница каменная велъми чюдна, на четырехъ углехъ без вѣрху — турки збили, и высока была. /л. 200/ Подъ тою колоколнею стоить церковь Воскресения Христова. Тутъ лежить [215] каменъ, на каторомъ Христосъ сидѣлъ и явися Марии Магдалыни. А дворъ патриаршей придѣланъ к Великой церкви и къ тѣмъ церквамъ — Иякова, брата Господня, и к Великой колоколницы. А что трапеза была патриарша, и турки отняли да въ мечет претворили. Въ Великомъ монастырѣ двѣ церкви, а въ которой служать грѣки, и та царя Конъстанътина и матере его Елены, а въторая — Святыя мученицы Феклы. А по лѣвую сторону великаго притвора церковь придѣлана близъ /л. 200 об./ Лобнаго мѣста, гдѣ ангелъ Господень показа мѣсто Авраму возънести на жертву Богу и закълати сына своего Исака.

И въ полуденномъ углѣ стоить церковь чюдна и высока велми, по-еврейски зовется Ероя, а по-руски — Святая Святыхъ. Егда созда святый градъ повѣлениемъ Салима, царя Июдейска, и совокупиша имя церковное царскимъ именѣмъ, приложиша имя граду тому Иерусалимъ. Соломон же ту церковь созда повѣлениемъ ангела Господня. И егда прииде Господъ нашъ Исус Христос во святый градъ Иерусалимъ, и рече на /л. 201/ сонмищи ко июдеомъ: "Разорю церковь сию и треми денми воздвигну ю". Июдеи же не разумеша, что имъ Господь рече: созданна бысть церковь сия 45 лѣтъ — и гневашась на Христа жидове. Въ той же церкви приятъ Симеон Христа на руки и глаголаше: "Нынѣ отпущаеши раба твоего, Владыко" и протчая. Въ ту церковь въведѣние бысть Пресвятыя Богородицы, въ той церкви питанна бысть от ангела хлѣбомъ нѣбеснымъ двоюнадесяти лѣтъ.

И на восточной странѣ къ Елеонской горѣ стоять врата желѣзныя старого града /л. 201 об./ Иерусалима, a тѣ врата не отворяютца и доднесь. Въ тѣ врата Христос въехалъ на осляти во Иерусалим, дѣти же еврейския ризы и вѣтви по пути постилаху. Ис тоя же церкви изгна Господь торжниковъ, продающихъ овцы и голуби, и дцки пѣняжъникомъ опровѣрже, и пѣнязи разсыпа. И рече имъ: "Не творите дому Отца моего дому купленънаго, домъ бо молитвѣ".

Да тут же, подле той церкви, стоит малая церковь муравлена, а въ нѣй, сказывають, Мерило праведъное сотворено мудрымъ Соломономъ: въ скалу видятся /л. 202/ двѣ чаши великия желѣзныя на желѣзныхъ цепяхъ; ходки бѣзъ мѣры, зѣло мало что положешъ, а они и пойдуть — а посмотреть не пустять турки. Да сказывають, тут же предъ церковию лежить камень широкъ и плоскъ, дикой. Когда Христосъ приехалъ пред церковь на осляти и сталъ на том камени, и камень позна своего создателя, растворися, что воск, и стопы жрепцовы вообразишася въ камень; и тѣ же стопы знать и до сего дня на камени. А церковь Святая Святыхъ, созданная [216] Соломономъ, разорена вся до основания Титомъ, царемъ Римским, /л. 202 об./ толко осталось одно Мѣрило праведное, ничим же не врежденно. A нынѣ на томъ мѣсте стоять 2 мѣчета турецкия изърядныя; а турки, сабаки, отнюдъ не пустят посмотреть. А кто пойдеть посъмотреть, убивають тово или потурчать. И намъ грѣки зѣло о томъ внущали, чтобы мы не ходили. И водили насъ по Иерусалиму да указывали, чтобъ не ошиблися, въ тѣ бъ врата не ходили. А они, сабаки, въ ворота-та туда пустять, а оттудова-та и не пустять.

И когда пойдешъ от Великия церкве къ Гепсиманъскимъ воротамъ, /л. 203/ и тою улицею ититъ дурно силно и скаредно: тутъ по той улицы турки дѣлають сафьяны. И пошедъ немало, тутъ потокъ Кедръской; а на правой руки, какъ вышедъ на потокъ, и тутъ стоить домъ богатова: на самом потоке ворота, подъездъ под тот дворъ, сквозь ево улица. А какъ пойдешъ въверхъ потоку и на поворотѣ на правой руки, въ улицу какъ поворотишъ, тутъ на углу лежить каменъ, на выходѣ потока Кедрьскаго, широкъ, в аршинъ длины, a поперѣчены въ 3 четверти. На томъ-де камени Христос упалъ со Крестомъ, /л. 203 об./ когда его вели воины на пропятие. И тотъ мы камень целовали часто, какъ бывало ни пойдемъ въ Епсиманию, на дороге лежитъ.

И от того камени пойдешъ на гору якобы вержениемъ из лука, стоить Преторъ, гдѣ Христа судилъ Пилатъ, и гдѣ по ланитам Его, свѣта, били. И тотъ Преторъ цѣлъ и доднесь, не покрытъ, a индѣ камения стали вывалеватца, переходомъ и здѣланъ чрезъ улицу. А сею улицею Христос вѣденъ, и та дорога вымощена каменѣмъ высоко. И по тому пути християне не ходять, толко турки ходять да орапы. /л. 204/

И от того Претора немало пошед, стоить купѣль Овчая, — въ ней же анъгелъ Господень по вся годы возмущаше воду, а при той купѣли былъ притворъ Соломоновъ, — глаголемая Вифезъда, 5 притворъ имущи; тутъ лежаще множесътво болящихъ. А притворъ Соломоновъ весь разбитъ до основания, толко одна купѣль Овчая во дворѣ худѣ. А тутъ живѣть турокъ и берѣть съ человѣка по 2 денги, а со старцовъ не берѣть. A купѣль глубока, зъдѣлана колодеземъ круглым; а жерело въ купѣли уско, толко кошель проходить; а вервь у /л. 204 об./ кошеля мы сами навязовали, сажен будеть 10. Мы же, грѣшнии, изъ той купѣли пили воду, и вода зѣло хораша. Въ той купѣли въ притворѣ Христосъ разслабленнаго исцѣлилъ и хананею помиловалъ. А та купѣль у турокъ зѣло въ прѣзорѣ: пустой дворъ, огородба зѣло окола ево худа. А та купѣль противу ръва, гдѣ Иеремия Пророкъ въверженъ бысть; а ровъ Иеремиевъ на другой сторонѣ улицы. [217]

И от той купѣли мало пошедъ, якобы вержениемъ камени, домъ Иоакима и Анны на той же сътранѣ. Въ томъ дому церковь сотворѣна во имя ихъ; да въ том же /л. 205/ дому пещера, гдѣ родися Пресвятая Богородица. Изъ тое пещеры два окна въверхъ; а сказывають, что однимъ окном въниде ангелъ Господень ко Аннѣ благовѣстити зачатие о рождествѣ, а другимъ изыдѣ; да тово, сказывають, тѣхъ оконъ не было. А живуть въ ней турки, а християне приходять помолися; а погани турки беруть мыто, а с калугеров не беруть, потомъ и въ церковь пустять. И мы, грѣшнии, сподобилися всѣмъ тѣмъ мѣстам поклонитися. Да в том же дому стоить дрѣво дафиново, на нем же видѣла святая Анна гнезъдо птичье и молитву творяща. /л. 205 об./ И то древо стоить зелено и до сего дъне, и с плодомъ, мы и плодъ видѣли.

А противу таво дому подлѣ градской стѣны ровъ велик, въ него же въверженъ бысть Иеремия Пророкъ со лвомъ. А тотъ ров подъ градцою стѣною. A нынѣ онъ неглубокъ, заволокло тиною; а гълубиною подобно какъ у насъ на Москвѣ у Спаскихъ воротъ и у Кремля или поглубе. А в немъ растуть древа масличныя, и овощи турки садять.

Да на той же странѣ къ градцкой стѣнѣ бывалъ домъ Каиафинъ, a нынѣ въвесь засыпанъ землею. А та земля ношена з горы Голгофы, гдѣ Крестъ /л. 206/ Христовъ обрѣтенъ. Тотъ Каиафа, когда велѣлъ Крестъ Христовъ схоронить и засыпать землею подъ горою Голгофою, а со въсего града заповѣдалъ жидомъ всякой соръ и гной на ту гору носить, гдѣ Крестъ Христовъ засыпаша землею. Помыслиша себѣ июдеи, яко будеть Христову Кресту възыскание. А с Крестомъ Христовымъ и два разбойнича быша сохранены. А когда бысть възыскание Кресту Христову, тогда царица Елена повелѣла ту землю носить на Каиафинъ домъ — и нынѣ то мѣсто высоко насыпано.

А от дому Иакима и Анны мало /л. 206 об./ пошедъ, тутъ градъция врата, что к селу Гепсимании. А когда въвойдешъ въ башню и в вънутрь града, во вратѣхъ въ стѣне камень вѣликъ, кабы да нево въ груди человѣку, а въ камени вообразися стопа человѣческая глубока, что въ воскъ. А сказывають про ту ногу, что анъгелово воображение. Когда-де июдеи ведоша Христа на распятие, тогда-де тѣ врата жидове заперли и народу не пустили смотрѣть, тогда-де анъгелъ Господень тѣ врата отворилъ: плечемъ во врата, а ногою въ камен въперъ — такъ въ камени нога и вообразися. И тако отворилъ /л. 207/ врата, изыде народъ въвесь на позоръ Христовъ. A тѣ врата от Всясвятая Святыхъ недалече, яко изъ лука вержениемъ. Мы же, гърѣшнии, ту стопу целовахомъ. [218]

А когда вышедъ изъ Гепсиманъскихъ воротъ и зъшедъ въ полъгоры, тутъ лежить камень, на нем же убитъ архидияконъ Стефанъ. И на томъ камени кров его знать и до сего дъни — тотъ камень красенъ. Мы же, грѣшънии, тотъ камень цѣловахомъ и на благословѣние его брахомъ.

И от того камени поидохомъ во юдоль Ософатову. И в самой юдоли стоить село Гепсимания /л. 207 об./ святыхъ богоотецъ Иакима и Анны. А от градъцкихъ воротъ до села Гепсимании якобы из лука стрелити. Село Гепсимания стоить по конецъ юдоли Плачевной. Церковь каменная, а ходъ въ нѣе лѣствица утвержена, что въ погрѣбъ; а на полу лѣсницы стоить гробъ Иакима и Анны. А когда сойдешъ с лѣсницы вънутрь церкви и напъраво поворотишъ къ востоку, тутъ стоить предѣлецъ нѣвеликъ, каменъной, а в немъ гробъ Пресвятыя Богородицы изъсѣченъ от мрамору бѣлаго. А надъ гробомъ висять 12 канъдилъ склянечныхъ с масломъ деревяннымъ от /л. 208/ разъныхъ вѣръ. А зажигають кандила, когда бываетъ служба. А служба бываеть по воскресеньям, потому что стало внѣ града. А иногда и недели 3 не бываетъ, когда турки воротъ Гепсиманскихъ не отопруть. А служать на гробѣ Богородицыномъ на самомъ латыни, a грѣки позади служать гроба Богородицына. А въ прѣдѣлъ ко гробу Богородицыну въходять человѣкъ по 5 и по 6, а то нелъзя и покълонитца, и гробъ целуютъ. А гробъ Пресвятыя Богородицы подлинѣе Христова гроба полупядию, да поуже. А от того гроба Богородицына 5 сажень въверхъ церкви — окно /л. 208 об. / кругло. А сказывають про то окъно греки, что де тѣмъ окномъ възято тѣло Пресвятыя Богородицы изъ гроба, а гдѣ — Богъ вѣсть. А ту пещеру турки запирають, и мыто емлють да и пущають, а с старцовъ не беруть.

А когда вышедши вон изъ церкви Гепсиманъской, и на лѣвой сторонѣ тутъ пещера невѣлика каменная. Тутъ Июда Христа предалъ пребезаконнымъ июдеомъ на пропятие. И тутъ мы ходихомъ, и въ пещерѣ мѣсто цѣловахомъ. И оттолѣва идохомъ налѣво, на Елеонъскую гору прямо. От тоя пещеры на полъдни, якобы вержениемъ камени, стоит /л. 209/ древо маслечное. Подъ тѣмъ дрѣвомъ Христосъ постился и ко Отцу молился: "Отче нашъ, аще возъможно, да идетъ чаша сия мимо меня, аще ни — буди воля твоя". А то дрѣво и до сего дни зелѣно, и на благословѣние ево беруть от иных странъ. Да тут же есть камень зело великъ, и плоскъ, и высокъ, якобы въ груди человѣку. На томъ камени ученицы его спаша, когъда Христос молился. И пришедъ къ ним, они же сномъ отягченны. Тогъда Христос имъ рече: "Спите протчѣе, почивайте, бдите и молитеся да не внидете въ напасть. Умъ бодръ, а плоть [219] немощна есть. Понеже /л. 209 об./ обѣщастеся со мною умрети, a нынѣ не можете единаго часа побдѣть со мною. Вы же спите, а Июда спешить предати мя июдеомъ" — и потъ с него лияшеся, яко капля крове. И тотъ камень мы цѣловахомъ.

И оттудова поидохомъ на гору Елеонъскую. И мало пошедъ от того мѣста, лѣжить камень великъ. А сказывають, что с того-де камени Христосъ сѣлъ на осля, когда въехолъ во Иерусалимъ. И тотъ камень мы цѣловахом. И оттуду поидохомъ на вѣрхъ горы Елеонския. А от Гепсимании до верху горы с полвѣрсты будет, /л. 210/ а от Иерусалима до горы съ веръсту будеть.

Гора Елеонская зело красовита, велми высока, и красна, и предивна, а по ней растут древа масличныя. На самомъ верху горы есть мѣсто Господне, гдѣ Христосъ стоялъ со ученики своими. И вопрошаша его ученицы о кончинѣ вѣка сего. Онъ же рече имъ: "Не можеть сего ни Сынъ человѣчески вѣдати и никтоже, токмо Отецъ". И от того мѣста видно Иорданъ-рѣку и Содомсъкое море. На том же верху горы Елеонския стоить церковь Вознесение Христово, а въ той церкви на преддверии лежить камень /л. 210 об./ вѣликъ, плоскъ. И с того камени возънѣсеся Христосъ на небѣса предъ ученики своими. И на том камени вообразися стопы Христовы, и нынѣ одна ступенъ знать и донынѣ. Мы же, грѣшнии, тотъ камень и тотъ ступѣнь цѣловахомъ, и иныя странныя от христиан цѣлують. А на полуденою страну Елеонския горы стоить гробъ святыя мученицы Пелагеи, и въладѣють тѣмъ мѣстомъ туръки, и стоить надъ тѣмъ мѣстом мечетъ турецкой.

А от горы Елеонския до Вифании, гдѣ праведный Лазарь умре и ту Господь воскреси его, яко три /л. 211/ поприща от Иерусалима до Вифании. И тутъ стоить церковь Восъкрѣсение Лазарево, друга Божия; а въ ней гробъ Лазаревъ и сестры его Марфы и Марии; а нынѣ тою церковию владѣють арапы-босурманы. А когда мы пришли къ пещерѣ, гдѣ бысть Лазарь пъравѣдный погрѣбенъ бысть, тогда орапы принесли намъ огня. Мы же имъ даша съ человѣка по алтыну да и пошли въ пещеру. Итьти, гдѣ былъ гробъ Лазаревъ, что въ походной погребъ по лѣсънице глубоко, да и не одъна лѣсъница куликовата, — а безъ огня невозъможно итить, темно, — три /л. 211 об./ лѣсницы итить с поворотамъ. А въ полу пещеры выдеть въбокъ церковь Лазареву, a нынѣ туръки мечты творять. И тако мы цѣловахомъ мѣсто, гдѣ Лазарь лежалъ, да и вышли ис пещеры. И поидохомъ опять на Елеонъскую гору, к тому камени, гдѣ Христосъ возънесеся на небеса, поклонихомся тому камени и целовахомъ. А когда съ Елеонъской горы глянешъ во [220] Иерусалимъ, ино все видно до единой храмены; но и всюдо с нея видно: ко Иордану, к Содомскому морю, ко обители Святаго Савы, к Вифании и къ Вифлиему. /л. 212/ Забытая радость — Елеонъская гора! И ходихомъ по нѣй доволно, и веселихомся, и радовахомъся, что въ Едѣме 8.

Потомъ поидохомъ съ горы. И когда поровъняхомся противу Гепсимании, тогда насъ вождъ, старецъ-арапъ, повѣлъ налѣво по юдоли Плачевъной. И мало поидохом во юдоль, тутъ лѣжить камень невѣликъ, плоскъ. А на томъ камѣни воображена стопа ножъная, а въ ней вода, полна стоить. А сказывають про тотъ камень: "Когда Христосъ стрѣтился со слепъцомъ, и ста на томъ камени, и плюну на землю, сотвори /л. 212 об./ брение, и помаза очи слепому, и посла его къ Силуамстѣй купѣли умытися. И какъ Христосъ стоялъ на камени, такъ ево стопа въ камени вообразилося, что въ воскъ". И тотъ мы, грѣшнии, камень цѣловахомъ, и воду из 1 стопы пихом, и умывахомся 1. А вода въ стопѣ не убываетъ, опять наполняема. A подлѣ тово камени яма, зѣло глубока провалина, а в ней на днѣ вода чють знать. И въ тую яму намъ не вѣлять смотрѣть; а что то за пропасть, про то и грѣки не знають.

И оттуду поидохомъ вънизъ по юдоли, на лѣвой сторонѣ стоить /л. 213/ гробъ Авесолома, сына Давыдова; a здѣланъ, что голубецъ, узорочисто; а на верху круглая башенка; а окола голубца накидано каменѣмъ мѣлкимъ кучи великия. Мы же вопросихомъ: "Что ето за камѣнья?" И они намъ сказали: "Ето-де жидове накидали. Они-де не любять Авесалома за противление отча. И когда-де жидове етемъ путемъ идуть, то все камень кидають ко гробу тому". И когда пойдешъ от Весоломова гроба внизъ по юдоли, на лѣвой стране все гробы въ той горѣ пророческии, жидовъския, узоричисты /л. 213 об./ и двери, и окна; а те гробы выбиваны въ горѣ из одного камени.

И от того мѣста поидохом вънизъ по юдоли Плачевной. На градъцкой странѣ, противъ угла, подъ стѣною и подъ горою каменъною естъ купѣль Сулуамля. Въходъ въ нея учинена лѣсница каменъная, широкая, что въ погрѣбъ походной, да крута зело, а въ нѣй ступенѣй 12 итъти въ гору. И по конецъ тоя лѣсницы самая купѣль Силуамля, аки озерцо широко, а глубина — въ груди человѣку. И приходять всякия люди, недугомъ одержимыя различными, и /л. 214/ погружаютца въ той купѣли, и зъдравы бывають. А когда мы пришъли к устию купѣли, ажно въ ней купаетца арапъ болной, босурманъ. И когда стали на него кричать, такъ онъ вонъ вышел ис той купѣли. Сидять тутъ арапы, беруть мыто — по копейки съ человѣка и по грошу. А вода въ купѣли не стоить, но идеть [221] съквозъ гору и вышла въ полъгоры ручей хорошей, и тутъ турецкии жоны платье моють, прудокъ запружонъ. А та вода во юдоль Плачевною не дошла, вся въ гору понырнула; а юдолъ Плачевная суха, нѣтъ в ней /л. 214 об./ воды. А сказывають про ту купѣль, что она прежде плѣнения Вавилонскова не бывала. А когда-де возъврати Господь от плѣнения, тогда пришедъ к тому мѣсту Иеремия Пророкъ и весь плѣнь с нимъ на тотъ потокъ, и помолися Иеремия Богу, и даде Богъ въ томъ мѣсте воду.

Во Иерусалимъ ис той купѣли арапы возять воду на велбудахъ да пъродають. A рѣкъ и кладезей во Иеросалимѣ нѣтъ, и земля безводна, но токмо купѣль Силуамля. И тое воду покупають богатыя, а убогия питаютца дождевою водою. А дождъ во /л. 215/ Иеросалимѣ приходить ноябъря-месяца. А когда мы пришли во Иеросалимъ, такъ перво дождъ пришолъ в нощи противъ арханъгела Михаила дъни и до февроля-месяца шолъ.

A хлѣбъ там сѣють около Филипова заговенья, a поспѣваеть къ Свѣтлому воскресению; а овощи всякия поспѣвають на Рожество Христово и на Богоявление Господне. У насъ зима, а у нихъ лѣто и прохладъ въсякой. A лѣтомъ во Иеросалимѣ от солнечнаго зною и ходить нелзя: зѣло солнце печеть. А во всю зиму кома ры лѣтають, и боси ходять арапы, и снѣгу не /л. 215 об./ бываетъ, ни морозовъ никогда не живеть. Какъ у насъ на Москвѣ вѣсна пываетъ теплая, такъ у нихъ зима-то такова бываеть тепла: дожди, туманы, а громъ бываеть во всю зиму и молния. Иерусалимъ — среда земли, понѣже когда бываетъ день большой въ Петровки, тогда солнце на полъдняхъ станеть и в самой вѣрхъ главы свѣтить, такъ стѣнь не бываеть. А когда станеть день убывать, тогда стѣнь станеть познаватца. Мы же тѣ дни во Иеросалимѣ не прилучихомся, токмо въ болшия ночи зимния искусихомъ: о /л. 216/ полунощи въ мѣсячныя ночи на монастырь изъ кѣльи выхаживахомъ и смотрѣхомъ, какъ месяцъ прямо станеть надъ главою и стѣни не знать — и то мы собою искусихомъ.

А день во Иеросалимѣ болшой лѣтней 15 часовъ, а нощь 9 часовъ бывають. А колодези каменныя копаныя; и дожевую воду набирають: стѣчи подѣланы плоския и приведѣны къ колодѣзямъ трубы. А вода въ колодѣзяхъ не портитца, во весь годъ бѣла, а не желта бывает.

И мало пошедъ юдолью, на правой руки въ полъгорѣ стоит древо /л. 216 об./ масличное, окладено каменѣмъ, с храмину будеть. А под тѣмъ дрѣвомъ, сказывають, что Исайю Пророка пилою претѣрли жиды, а претирали пилою дрѣвяною. И то дрѣво зѣлено и до сего дня. И от того дрѣва пошедъ подъ гору во юдоль, и на дъругой [222] странѣ юдоли на горѣ тутъ село Скуделниче, — а от града то село с вѣрсту, на полуденъную страну, — въ погребение странънымъ, что откуплено Христовою кровию, иже Июда Христа предалъ июдеомъ на 30 сребреникъ. И тако жидове купиша тѣми сребрениками село Скуделниче /л. 217/ въ погребѣние страннымъ. А каторыя християне приходят ото всехъ вѣръ и странъ, от востоку и заподу поклонитися Гробу Господню и святымъ мѣстамъ, и коему прилучитца отити къ Богу, и тѣхъ християнъ кладуть въ томъ дому въ селе Скуделничи. Аще ли инокъ-пришлецъ въ коемъ монастырѣ случитца ему умерет, и с того монастыря тут же приносят въ то же село. А ерусалимцы въ том селѣ никогда не кладуть. Въ томъ селѣ ископанъ погребъ каменъной, какъ пещера, а дверъцы малы учинены; и въ томъ погребе пещера, перѣдѣланы /л. 217 об./ закромы. А кладуть християнъ въ томъ погребе безъ гробовъ на земли. А лежить тѣло 40 дъней мяхко и цѣло, а смраду нѣтъ от него. А егда исполнитца 40 дней, и об одну нощь станеть тѣло его земля, а кости его наги стануть. И пришедъ той человѣкъ, кой приставленъ въ той пещере, и ту землю лопатою соберѣть въ закромъ, а кости въ другой; а кости тѣ цѣлы и до сего дъни. А земля ихъ прежде сего, сказывають, голуба бывала, a нынѣ черна, что и протчихъ человѣкъ, толко смраду нѣтъ. А въ пещеру когда въвойдешъ, такъ /л. 218/ духъ тяжекъ; мы ходили въ ту пещеру, платомъ ротъ завезавъши. А закромовъ въ той пещерѣ много; а ходять со свѣчами зажегши, а то темно въ пещерѣ, ничего не видать. А та пещера стоит надъ юдолью Плачевною; а юдолъ Плачевная пошла под лавру Святаго Савы Освященнаго и къ Садомсъкому морю. А сказывають, что тою юдолью Плачевною въ день Страшнаго праведнаго суда Господня река огненъная потечеть.

О домѣ Давыдовѣ

Домъ Давыдовъ стоить от заподной страны у вратъ Лидскихъ, и от Египта приходять въ тѣ же /л. 218 об./ ворота. И придѣланъ домъ Давыдовъ к грацкой стѣне: три стены внутрь града, а четвертая градская. Крухъ ево копанъ ровъ; а чрезъ ровъ мостъ прежде сего бывалъ каменъной, a нынѣ деревянъной. А у вратъ великаго дома лежать пушки болшия и сторожа, караулъ великой, стоят турки и арапы, янычары. А живуть въ немъ турки, а християнъ не пущають; а кто дасть подарокъ, такъ тово пустять. А величиною домъ — какъ изъ лука перестрелитъ, а равенъ въдоль и поперѣкъ. А харомъ въ нѣмъ развѣ одна полата, /л. 219/ из нея же Давыдъ видѣ Вирсавию, мыющуюся въ винограде. И мы, грѣшнии, въ томъ [223] дому были, турки насъ пушали: и мы дали имъ подарокъ, такъ они насъ водили въ полату Давыдову. А въ полате Давыдовѣ живет турчинъ. Толко одно окно, и дъругое — въ предѣле, а въ полатѣ на окнѣ яма великая въ камень вогнулася.

А сказавають про ту ямицу: "Когда-де Давыдъ Псалтыръ писалъ, так-де возлегъ лактем опочнуть на тотъ камень". Горить кондило с масломъ древяннымъ и день и ночъ; а ставять то кандило турки, /л. 219 об./ почитають Давыда. И мы, грѣшнии, тот камень цѣловали. А что глаголеть Святое Писание: "Въ дому Давыдовѣ страхъ вѣликъ", — и нынѣ въ томъ дому Давыдовѣ страха никакова нѣтъ, а въ немъ турчинъ живѣть. И тутъ будеть совершатися таинство во время страшнаго Христова пришествия. От того же дому Давыдова, от заподъной странѣ близъ естъ потокъ сухъ под градъцкою стѣною, подъ домомъ Давыдовомъ; имя тому потоку — юдоль Плачевная, идѣже хощеть тещи река огненная въ день Страшнаго суда.

А на /л. 220/ полуденную страну нынѣшняго града Иерусалима, за стеною у вратъ стоить гора Сионъ — мати церквамъ, Божия жилище.

На той же горѣ преже сего бывалъ монастырь, a нынѣ турецкой мечетъ, в немъ же турки живуть. На той же горѣ близъ градъцкой стѣне домъ Завѣдеовъ, отца Иоанна Богослова. Въ том дому тайную вѣчерю сотворилъ Исусъ со ученики своими. Въ томъ дому Иоанъ возлеже на перси Господни. Въ том же дому жила Пресвятая Богородица, егда Господь нашъ Исусъ Христосъ, стоя на крестѣ, /л. 220 об./ глагола матери своей: "Жено, се сынъ твой". Потомъ глагола ученику: "Се мати твоя". И от того часа поять ю ученикъ въ тотъ домъ свой. И въ томъ дому жила до сошествия Святаго Духа на святыя апостолы и ученики въ день пятдесятницы. Въ томъ дому и преставление бысть Божия Матере. Въ той же домъ по воскресении прииде Христос ко ученикомъ, и дверѣмъ затвореннымъ, и ученикомъ собраннымъ, и показа Фомѣ руцѣ и ребра своя. На той же горѣ гробъ святаго первомученика Стефана. На той же горѣ ангелъ Господень /л. 221/ отсѣкъ руку жидовину, прикоснувшемуся гробу Пресвятыя Богородицы. А от дому Иоанна Богослова на лѣвую страну вѣржениемъ из лука — Галилея Малая, тамо первѣе по воскресении своемъ Христос из мертвыхъ явися. А та вся мѣста на Сионъской горѣ. А домомъ Заведѣовымъ владѣють нынѣ еретики — армяне проклятыя, у турка купили.

Потомъ поидохомъ за градъцкую стѣну въ пещеру Варухову; и та пещера от градъцой стены якобы вержениемъ изъ лука. И въ той пещерѣ живут /л. 221 об./ махметанския дияволъския пророки. А та [224] пещера огражена, и сады въ ней насажены во оградѣ. И в ту пещеру турецкия пророки пущають да беруть съ человѣка по паре. А пещера зѣло велика и высока. А сказавають про ту пещеру: "Когда пленѣнъ бысть Иерусалимъ, и Иеремия Пророкъ ведѣнъ бысть въ плѣнь, и пребысть въ Вавилонѣ 70 лѣт. Варух же Пророкъ, жалѣя учителя своего Иеремию Пророка и Иерусалимова разорения, и затвори себе въ той пещерѣ, и плакате о разлучении учителя своего, даже до возъвращения. /л. 222/ И внегда же людие во Иерусалим возвратишася, тогда и Варуху изъ пещеры изъшедшу и Иеремию Пророка погребѣ". И та пещера зѣло удивителна; прежде сего бывала внутрь старого града, a нынѣ вънѣ новаго града, за стѣною градъцкою. И многие знать полаты старого града Иерусалима, строение и сады; и нынѣ тутъ все пусто, толко пещера Варухова.

Генваря въ 18 день поидохомъ из святаго града Иерусалима на Русь въ пятницу предъ Недѣлею мытаря и фарисея на 1 часу. И намѣсникъ патриаршей /л. 222 об./ приговорилъ намъ извощика-арапа, християнина грѣческой вѣры. И тако мы, убравшися на кони, поидохомъ изъ града; и, вышедъши за градция врата, стахомъ на поли ерусалимскомъ. И приказалъ насъ питропосъ проводить толмачю-старцу; и толмачь выпроводилъ за градъ, сталъ изъвощику приказывать, чтобъ насъ въ цѣлости до пристали поставилъ и никаковы шкоды бъ не учинилъ. А намъ сталъ толмачъ говорить: "Естьли-де изъвощикъ вамъ на пути кое зло учинить, то де пишите ко мнѣ, я-де на немъ за рубль /л. 223/ доправлю 20 рублевъ". И велѣлъ намъ толмачъ дать изъвощику всякому человѣку по 60 паръ на раздачю по дороге арапомъ-разбойникомъ, чтобы арапы насъ не трогали, чтобъ изъвощикъ насъ во всемъ очищалъ. И тако мы убравшися совсѣмъ, и помолившеся Господу Богу и Прѣсвятей Богородицы, и призвавши всѣхъ святыхъ въ помошъ, и поклонихомся святому граду Иерусалиму, поидохомъ въ путь свой на присталь моръскую.

И тово дни минухомъ село Емъмаусъ и доидохомъ до града Ромеля. И приидохомъ въ метоху, сирѣчъ /л. 223 об./ въ подворье Иерусалимское, и старецъ тово подворья принял нас с любовию. А мы зѣло с пути утомилися, и старецъ поднесъ нам вина церковнаго; а намъ, утомъленымъ, зѣло въ ползу. И тако мы препочихомъ ту нощь.

И утре рано извощикъ привел намъ кони, мы же убравши свою рухледь на кони и поидохомъ ко граду Иопии на присталь морскую. И того же дни приидохомъ во Иопию, якобы часу въ 5 дни, и стахомъ въ метохи Иерусалимъской. И старецъ, попъ черной, принялъ нас с любовию и угости насъ /л. 224/ трапезою обилною. [225] А когда мы шли от Иерусалима до пристали моръской, и намъ на пути от арапъ зла никакова не учинилосъ, — слава Богу-свѣту, — потому что арапъ-изъвощикъ нас во всемъ очищалъ от нихъ, собакъ, тѣми денгами, что мы иму дали по 20 алтынъ съ человѣка. А когда мы наедемъ на дороге на разбониковъ, а они, что сабаки, лежать свернувъши; какъ увидять насъ, такъ въскочать всѣ да такъ и бросятца на насъ. А мы укажемъ на извощика-арапа: "Кофар, моль, за насъ дасть пешкешъ, сирѣчъ /л. 224 об./ подарокъ", — такъ они и поидуть ко извощику, а извощикъ уже имъ, собакамъ, даваить иному грошъ, а иному кусъ табаку. Да так-то насъ всю дорогу изъвощикъ оплачевалъ, да так-то насъ Богъ помиловалъ от нихъ, сабакъ. А изъвощикъ шолъ все позади насъ для разбойниковъ-араповъ: какъ на насъ нападуть, такъ мы укажемъ назадъ, на изъвощика, такъ они к нему и кинутца. А мы въ тѣ поры ну да ну въпередъ по дороге, да тако Богъ и спасъ насъ от всѣхъ бѣдъ.

А за извосъ мы давали по два тареля на коня, а ходу полтора /л. 225/ дни. А всякому человѣку по два коня: под себя лошедь да под рухледь другая; а иныя и пеши шли, толко под рухлѣдъ нанимали.

А когда мы пришли на присталь во Иопию, и въ тѣ поры на пристали кораблей не было приходу, для тово что въремя зимънея, такъ к той пристоли корабли не приходять. И нетъ пристоли тутъ доброй, такъ зимою корабли разбиваеть вѣтромъ. И намъ бысть о томъ зѣло печално. Какъ такъ, что кораблѣй нѣтъ? Что дѣлать? Стала наша дорога. А градъ пустой, харчю нет, /л. 225 об./ зѣло убогое мѣсто — гладом боло умерли, тутъ живучи. А у турак, сабакъ, въ то время прилучился ихъ празникъ турецкой. Месяцъ целой они постятца, такъ на базаре не дабудешъ никакова харчю. A хлѣбъ уже вынесуть на вечеръ, какъ солнце станеть садитца, и тотъ въвесь разорвуть турки. А иныя у насъ иной день и не ѣтчи бывали. Зѣло нужно было, нѣчимъ поживитца, не добудешъ ни рыбки, ни яицъ — самая пусташъ.

А жили мы тутъ на пристали двѣ недели, а пуще намъ года стало. Зѣло печално и унинъливо /л. 226/ было. Ужасъ толко: от моря стоить стонъ, какъ море шумить да волнами разбиваетца. А от печали у насъ то и забава была, что, бывало, пойдешъ подле моря гулять; да и тутъ гуляешъ, а назадъ оглядаваешся, чтобы арапы-разбойники не набѣжали.

А когда мы пришли на присталь, такъ попъ черной, кой тута живеть в метохи, на другой день въбезъсновался, такъ мы, грѣшнии, тутъ всю нощь надъ нимъ возились. Былъ у насъ крестъ московскаго литья мѣдной, такъ тѣмъ крестомъ ево все ограждали. А /л. 226 об./ диявол-де въ немъ кричить: "Студено-де, озънобили-де [226] менѣ!" Да указываетъ ко иконамъ на полку: "Вонъ де ставросъ деревянъной, темъ-де меня ограждайте, а етемъ-де ознобили меня!" А тотъ кърестъ не по подобию написанъ: двоечасной, а не трочасной — такъ дияволу-то хочетца, чтобъ я ево тѣмъ крестомъ ограждал, ему уш то легче от тово. А я-таки не слушаю, да все, да всѣ мѣднымъ крестомъ ограждаю, да даю цѣловать ему. А онъ зубы скрегчеть, сьѣсть меня хочеть. Да Богъ ему не попустил, такъ онъ ничего мнѣ зла /л. 227/ не учинилъ. И так-то мы с ним да полуночи провозилися. Такъ онъ утомилси да сталъ проситца: "Дайте-де отдохнуть!" Такъ мы ево положили на постелю, такъ онъ до утрея уснулъ. Потомъ утре въсталъ, да мѣня, грѣшника, призвалъ, да сталъ говорить мнѣ: "Пожалуй-де, проговори надо мною Евангелие, всѣ 4 евангелиста". Такъ я над ним по два дъни говорилъ Евангелие. Такъ ево Богъ, миленъкова, помиловалъ — сталъ разумъ здъравъ; чють была дияволъ не похитилъ. И какъ попъ пришол в разумъ, зѣло да насъ был добръ, /л. 227 об./ часто насъ рыбою кармливалъ.

Потомъ пришолъ малой кораблъ из Акрей. И сказали намъ корабленники, что есть-де во Акри корабли египецкия; такъ мы нанели корабль малой и стали збиратца. Потомъ прислалъ за нами паша турецкой, услышалъ, что мы идемъ во Акри. И я пришолъ предъ пашу; и паша велѣлъ толмоча призвать, и перевотчикъ пришолъ, и паша велѣлъ у мѣня спросить: "Есть ли де у него от салтана турецкаго указъ?" И я ему възявъши листъ турецкой да и подалъ, такъ онъ и сталъ честь. И прочетши лист /л. 228/ да и молвилъ: "Вот де, попасъ московъ, смотри на меня". И я на него смотрю. И онъ листъ салтанской свернулъ, да и поцѣловалъ, и на главу положилъ. А самъ чрезъ толмача говорить мнѣ: "Слышал-де я, что дѣ ты въ ночи едѣшъ въ Станбулъ. Й ты поежай, Богъ-де тебѣ въ помощъ! Сказовай-дѣ въ Царѣградѣ и въ Едринѣ, что мы такъ указъ салтанской почитаемъ, таковы-де мы, турки, своего государя опасны". И вѣлелъ мнѣ сесть, и потчевалъ менѣ съ собою кофей пить. И я ему сказалъ: "Я, молъ, кофей не буду пить: у насъ, /л. 228 об./ молъ, на Руси нѣтъ етово пития, такъ мы не повадились ево пить. Челомъ бью, молъ, за твое жалованье." И онъ мнѣ паша молвилъ: "Чѣм же дѣ мнѣ тебя потчивать? Вина-де мы не держимъ, для тово что сами ево не пъемъ. Иди ж де съ Богомъ!" И я въставши, да поклонившися, и вонъ ис полаты пошолъ.

И пришелъ на монастыръское подворье, да и стали въ корабль кластися. А корабленикъ нашъ сталъ беситца, и не сажаетъ насъ на корабль, и не съталъ нашей рухледи класти, да подънявши парусъ да и пошел /л. 229/ ночью. А мы и остались на брегу моря, и намъ [227] зѣло горко стало и слезно. Да что петъ делать? Быть такъ, уш то, мол, Богу тако изволившу. И стали мы опять рухледь носить на подворье. И той день намъ был зѣло печално. Потомъ мы смотримъ: анъ перед вечеромъ и пришолъ той же корабль назадъ — и мы зѣло обрадовалися. И пришолъ къ намъ корабленикъ да сталъ прощатца: "Простите-дѣ, Бога ради, оскорбилъ-де я васъ. Я-де верстъ съ 8 отшелъ да опаметовалъся. И мнѣ-де стало васъ жаль. /л. 229 об./ Какъ такъ здѣлалъ, что ихъ не помиловалъ? Хоша бы и босуръманъ былъ, инъ бы де мощно помиловатъ". Да и велѣлъ намъ класться въ корабль. Потом паша призвалъ корабленика и сталъ ево бранить: "Для чево-де ты не възялъ московскаго попаса?" И зѣло ему пригрозилъ, чтобъ онъ възялъ.

И мы в ту же нощь поклавшися да и пошли. И ту нощь немного отошли, потому что не была вѣтру добраго, и на зари сталъ вѣтръ вѣликъ зѣло. И того дня на вечеръ пришли во Акри — анъ кораблей египецъкихъ нѣту! /л. 230/ И намъ зѣло стало печално, когда нашъ корабль присталъ ко брегу. Потомъ мы рухлѣдь съвою възявши да и пошли въ метоху митрополию. И старецъ дал намъ кѣлию, потомъ намъ трапезу поставилъ. И мы стали у него спрашивать: "Давно ли, молъ, корабли пошли во Египетъ?" И старецъ сказалъ: "Третьево-де дня пошли и въновъ-де скоро будуть. Не печальтяся-де, въскоре пойдете во Египетъ". И намъ от старцовыхъ речей стало радостно силно.

И наутрѣе февраля въ 2 день, на празникъ Стрѣтения Господня, позвалъ насъ къ себѣ /л. 230 об./ въ гости арапъ-християнинъ и зѣло насъ угости: рыбы было несъкудно, и вина была доволно. И, за трапезою сидя, было у насъ речей много. Спрашевають про государя и зѣло желають, чтобъ государь бился с туркомъ, и желають силно, чтобъ государь Царырад възялъ: "Не видать-де намъ тѣх дъней, чтобъ де государь московъской свободилъ насъ от турок!" И зело тотъ человѣкъ намъ любовъ показалъ и уподъчивалъ насъ. И тако от него изыдохом въ подворье. И по трехъ днехъ пришли 2 корабля египедъския с товароми. И пристали ко брегу, /л. 231/ стали выгружать товары. Мы же пришедъ х корабленику и договорились съ человѣка по тарелю до Малова Египта, а по-турецки Домять.

А у турокъ въ тѣ поры прилучился празникъ, въ суботу на Сырной недели, и была у нихъ ис пушекъ стрелба. А пъразнують турки свой празник три дъни.

Потомъ, по воскресение Сырное в заговѣны, велѣлъ намъ корабленикъ на корабль рухледъ носить. Мы же рухлѣдь на кораблъ привезохомъ и поидохомъ во град погулять. А корабленикъ не [228] сказалъ намъ, что де: "Сего дня буду отпущатца". А когда мы во град /л. 231 об./ вошли, тогда насъ грацкой житель, арапъ-християнинъ, позвалъ къ себѣ на обѣдъ. Мы же поидохомъ, а опасение у насъ было, чтобы нашъ корабль не ушолъ. Но господинъ, у кого мы обѣдаемъ, тотъ насъ ократилъ: "Я-де вѣдаю, что де сегодъня корабль не пойдеть" — такъ мы поослабили. А трапеза была зѣло доволна. И такову любовъ к намъ показалъ, что самъ с братьями у трапезы служилъ, во всю трапезу все стоялъ.

А корабль въ тѣ поры сталъ отпущатца, а насъ нѣту. А матросы по граду бѣгають да насъ спрашивають; /л. 232/ потомъ сказали, гдѣ мы, и они, к тому дому пришедъ, про насъ спрашивають. И рабы, пришедъ, господину говорять, что де уже корабль отпустился. А мы языка не знаемъ, что говорят. А господинъ перемогаетца, а намъ не скажеть. Жаль ему нас, что корабль ушолъ; а хочетца ему, чтобъ обѣдъ докончати; а сам велѣлъ скорѣе ествы нести и ества за ествою. Такъ мы сътали припазновать, что онъ сталъ скорбенъ. Такъ мы у толмоча спросили: "Что, молъ, господинъ печаленъ?" Такъ толмачъ сказалъ: "Ведь де корабль /л. 232 об./ вашъ ушолъ!" Такъ мы какъ услышали, что корабль ушолъ, такъ въставъ иза стола да и побѣжали к пристанищу морскому — анъ нашъ корабль верстъ за 10 ушолъ на море, чють видно. А сътало къ ночи. И мы толко разно руками.

А у пристали прилучились въ тѣ поры турки, и по насъ стали тужить, да и стали с короблей кликать мотросовъ съ сандалами. Такъ тотъчасъ подбежали грѣческия матросы; такъ мы ихъ порядили нагънать корабль, дали тарель зъ дву человѣкъ. Толко мы въ сандал сѣли — анъ тотъ господинъ, у ково мы /л. 233/ обѣдали, и прибѣжалъ на пристань, а мы уже отпущаемся, и спросилъ у матросовъ: "Что-де поредилися изъвозу?" И они сказали, что тарель. А онъ выфатилъ исъ кармана тарель да и кинулъ въ лотку: "Вот де вамъ извосъ за нихъ, боле-де тово не берите". А самъ сталъ со мною прощатца: "Прости-де, Бога ради, моя-де вина!" Я, су, лише подивился: етакая християнская душа! Потом мы поклонихомся ему и отпустихомся на море.

Отвезли насъ матросы от брега версты с три да и покинули грѣсти, а сами и стали на насъ просить еще за провоз: /л. 233 об./ "Тово-де мало, не хотимъ вести!" И стало наше дѣло. Мы то такъ то сякъ — не вѣзуть: "Дай-де еще тарель!" А тот, кой възяли за извосъ, и бросили мнѣ в санъдалъ. И я, су, что дѣлать, и възялъ: "Ну, молъ, поежайте назатъ, и я, молъ, буду паши на васъ бить челомъ!" И много шумѣли, такъ они стали уже и тотъ тарелъ назадъ просить, такъ я отдалъ имъ. Они же погрѣбши мало да опять [229] перѣстали грѣсти. И зѣло безумныя намъ горесть нанесли и во грехъ въвели, едва злодѣи до коробля довезли. Такъ насъ на корабль тотъчасъ матросы /л. 234/ приняли, такъ они со стыдомъ от коробля поехоли. А я раизу на нихъ жаловался, такъ онъ съталъ на нихъ шумѣть.

Потомъ вѣтръ сталъ утихать. И подъшедъши подъ гору Кормильскую да и сътали на якори. Потомъ поутъру въставши матросы и хотѣли парусы распущать и якори вынимать. А раизъ сталъ на море смотрѣть въ далную пучину, и сталь присматривать, и позналъ, что хочеть быть погода великая въ мори, потомъ раизъ не велѣлъ якоря вынимать. И стояли мы от погоды подъ Кормильскою горою 5 дъней.

И въ пятницу /л. 234 об./ на 1 недѣли на вечеръ погода стала затихать.

Такъ раизъ увидѣлъ, что от города от Акрей стали корабли отпускатца; такъ и онъ велѣлъ якори вынимать и парусы поднимать. Потомъ пошли въ ночь, и бысть намъ поносъ доброй.

И въ понедѣлникъ на 2 недели поста о полудни приидохомъ к устью Нила-рѣки. И не дошедъ устья, якобы вѣрстъ за 5, и стали на якоре. И потомъ изъ Малова Египта пришли малыя корабли, да и възяли кладь из корабля всю, да и корабль порожней привезали, да и повели /л. 235/ подъ Домять. Туда, на устья Нила мѣлко, не пройдетъ корабль со всѣмъ грузомъ, такъ малыми выгружають, а болшой порожъней волокуть за собою.

И на вечеръ приидохомъ подъ Домять. И тутъ пришли к намъ на корабль арапы, да и възяли нашу рухледь, и понесли въ метоху. И игуменъ насъ въстрѣтилъ с честию, и далъ намъ кѣлию, и обѣдъ намъ устроилъ. И мы ему от намѣсника грамотку подали, а въ грамоткѣ писано от намѣсника, чтобъ об насъ порадѣлъ и корабль бы дабылъ въ Царьградъ. Потомъ игуменъ /л. 235 об./ сталъ намъ корабль добывать и добылъ корабль доброй грѣченина Ивана, а прозваниемъ Холова.

Потомъ въ Домяти учинился бунтъ от турокъ, и дня зъ два торгу не было, и насъ игуменъ изъ монастыря вонъ не пущалъ. И помалу бунтъ утихъ, и мятежъ былъ въ народѣ великой. Пришолъ от турка указъ, чтобъ малыми денгами не торговать, да чтобъ туркамъ вина не пить и не шинъковать, a грѣкомъ бы платья зеленова и краснова не носить, а носит бы платья черное да бѣлое. Такъ за то /л. 236/ было учинился бунтъ.

Потомъ, передъ походомъ нашим, звалъ меня архимандритъ Домятской обѣдать. И обѣд зѣло хорошей устроилъ, всево было много наспѣто. А тотъ архимандритъ бывалъ на Москвѣ за милостиною. А когда, отобѣдовъ, я от него пошелъ, такъ онъ мнѣ [230] далъ на дорогу с пудъ финиковъ. Зѣло добръ архимандритъ да и разуменъ! Мнѣ онъ много расказовалъ, какия тутъ на него бѣды бывали от турокъ, какъ ево грабливали и церковъ. Невозъможно ево бѣдъ и /л. 236 об./ писанию предать!

И жили мы въ Домяти недели зъ двѣ; потомъ и стали корабли отпускатца и из устья Нила къ морю, и тамъ стали нагружать. А мы дни съ три спустя ихъ после нанявъ коикъ да и поехали с рухледью къ морю — анъ еще корабль нашъ не вышелъ на море, такъ мы и стали противъ заставы. И тут насъ остановили и стали нашу рухледъ досматривать, такъ я юмручею подалъ салтанской листъ. Такъ онъ прочетши, да и не вѣлелъ разъбивать рухлѣдь, да и вѣлелъ намъ очистить полатку, гдѣ намъ /л. 237/ стоять, дакудова корабль пойдеть. А самъ юмручей спросилъ у меня: "У ково-де ты идешъ на корабли?" И я ему сказалъ, что у Халова. И турченинъ мнѣ сказалъ: "Доброй-де человѣкъ Халовъ, я-де знаю. Поди-де съ Богомъ!" И тутъ мы на заставѣ жили два дъни.

Потомъ, сѣдши въ коикъ и рухлѣдь положа, да и поехали на морѣ х кораблю. И подъехавъ, и сѣли въ корабль. А иныя-де корабли, убравшися, пошли къ Царюграду. А нашего раиза задоръ берѣдь, что корабли пошли, а онъ осталъ, такъ сердитъ былъ зѣло. Мы /л. 237 об./ въ тѣ поры к нѣму не подходили, как онъ убирался. Потомъ тотъчасъ велѣлъ парусы поднимать, да и пошли, а то уже на походѣ убиралися. И бысть вѣтръ добръ. Потомъ нашъ раизъ съталъ веселъ, какъ корабль пошолъ, a вѣтръ сталъ добърой. Такъ мы подъшедъ къ нему да поклонилися. Такъ и онъ намъ поклонился, а сам молвилъ: "Добре-дѣ тебѣ будет, сидя здѣся!" Да и велѣлъ мнѣ мѣсто хорошее очистить, а сам под мѣсто рагожи стелѣть. Съпаси ево Богъ, миленъкова, доброй былъ человѣкъ! И хлѣбъ нам /л. 238/ велѣлъ давать, и кашу, и, что ни ворять, всячину.

И шли мы четверы сутки, a вѣтръ все был боковой, и зъбило насъ вѣтром въправо вѣрстъ зъ 200. Потомъ на 4 день стали горы показоватца. И на вечеръ подошли под градъ Мирликийской, гдѣ Никола Чюдотворецъ родился. Потомъ къ ночи вѣтру доброва намъ не стало. И сталъ нашъ корабль ходить по морю то сюда то туда, чтобъ не стоять. И тако ночъ всю шатался. И наутрее по морю появились кораблей много: каторыя прежъде насъ пошли, всѣ тутъ /л. 238 об./ стали сбиратца. Потомъ кораулъщикъ нашъ свѣрху дрѣва кричить, что идуть-де корабли разъбойническия. Потомъ мы смотримъ — анъ и всѣ корабли поворотили назатъ к нашему кораблю. Потомъ и нашъ раизъ велѣлъ корабль назатъ оборотить, да и пошли подъ городокъ Костелорисъ. А когда мы пришъли въ ворота межъ горъ въ лиман, тогда изъ горотка въ коики выехали [231] гражданя и сказали намъ, что въ городе моръ есть. Такъ нашъ раизъ хотѣлъ назатъ поворотить — анъ бѣжать и тѣ сюда, такъ нѣкуды дѣватца, стали да и положились /л. 239/ на волю Божию: лутче въпасти в руцѣ Божии, нежели в руцѣ неприятелския. И пошли подъ городокъ, и стали на якори. Потомъ за нами пришли всѣ корабли турецкия да и стали; а разбойническия корабли за лиманомъ стали на воротехъ да и не выпускають никово. И сталъ нашъ путь, некуда деватца!

И на третей день на турецкомъ корабли умеръ раизъ-турченинъ. Бился с разъбойниками, такъ разбойники у коробля дерево подъбили да сопецъ разбили, а раизу руку обрубили — такъ онъ въ 3 день и умеръ. A забѣжали наши корабли въ тот лиманъ въ среду Крестопоклонною, /л. 239 об./ и стояли мы подъ тѣмъ гороткомъ до Святой недели. Потомъ стали раизы съежатца да думать, какъ быть. И придумали, и послали почъту въ Царьградъ къ салтану турецкому, что разбойники не выпущают. А когда мы под тѣмъ городомъ стояли, и в тѣ поры учинился на одномъ корабли моръ сталъ. И зѣло тому кораблю стало нужда: не пущають ни въ городъ, ни на корабль, а харчъ приели, а възять негдѣ, а людей остаетца немного. Такъ раизъ дождавши ветру доброва да ночъю и пошелъ на уходъ сквозь разбойническия корабли. И гнали за нимъ /л. 240/ вѣрстъ со двѣсте до города Родоса, и ушелъ — Богъ спасъ ево; а корабль былъ християнской, грѣческой.

Потомъ учинился въ городкѣ великой моръ, такъ корабли и пошъли от города прочъ на другую съторону, въ другой лиманъ, подъ горы зѣло высоки. И под тѣми горами стояли съ неделю. Тутъ и Свѣтлое Христово воскресение възяли. И зѣло печално было: такой пресъвѣтлой празникъ възяли въ пусътомъ мѣсте. На Свѣтлое воскресение раизъ прислалъ мнѣ яицъ, молока. Спаси ево Богъ, миленъкова! Доброй человѣкъ былъ, часто и къ себе обѣдать зывалъ.

Потом въ самой /л. 240 об./ празникъ послѣ обѣда пошли корабли опять подъ городъ и стали на якори. А на коробляхъ уже и хлѣба не стала, нужда великая стала. Много у нашего раиза брали сухарей на всѣ корабли, у него было запасу мъного зѣло. Человѣкъ онъ старой, съ сорокъ лѣтъ уже на короблях ходить, такъ всякия нужды видалъ, такъ научился, какъ по морю ходить.

А когда мы стояли подъ горами, и тутъ мы въ горахъ видели идольския капища, древния гробища идольския. И мы по тѣмъ горамъ гуляли, и въ тѣхъ капищах и гробищахъ /л. 241/ вънутрь ихъ были. Диво да и все тутъ, какая на людей-то сълѣпота была! А гробищи пусты, костей нѣтъ ничево. А капищи выбиваны ис камени [232] кирками, а не кладены. А гробищи поставъленыя зѣло на высокихъ горах, едва с нуждею възойти; и нынѣ на тѣхъ горахъ турецкии села.

Потомъ въ срѣду на Свѣтлой недели рано увиделъ караулъ зъ горы, что идуть голены турецкия съ войскомъ насъ выручать. И караулъ сталъ кричать кораблям, такъ с кораблѣй турки, грѣки побѣжали, и мы такожде туда же пошли смотреть. И когда /л. 241 об./ мы увидѣли голены турецкия, и зѣло обрадовалися всѣ. И к ночи пришли к намъ, а разбойническия корабли всѣ побѣжали въ пучину. И въ вѣчере прибѣжалъ сандалъ з голѣнъ съ янычары къ нашимъ кораблямъ, и велѣлъ утре рано выходить вонъ на море.

И въ четвертокъ на Свѣтлой недели рано стали наши корабли подыматъца и пошли на море подъле горъ, а голены турецкия от моря и от степи, а иныя позади нашихъ кораблѣй шли, оберегали от разъбойникъ.

И на другой день пришъли въ Родосъ, городъ турецкой. И тутъ корабли не пристали: ветръ /л. 242/ былъ доброй — и тако мимо прошли Родосъ. А когда верстъ за 10 отошли, тогда изъ города ис пушки 3-жды выстрѣлели, и корабли въсѣ остановились. Потомъ вѣдомость пришла изъ города, чтобъ оберѣгалися, что разбойническия голены прошли. Потом мы дождались голеновъ да и пошли въмѣсте.

Потомъ во второй день в ночномъ часу стала всходить полоса. Потомъ на всѣхъ коробляхъ стали парусы подбирать. А когда лишъ парусы подобрали, и взяла фортуна великая, и почала насъ по морю носить, и разъбила всѣ корабли — кой куда, неизвѣсно куда /л. 242 об./ занесло. Такъ насъ ночъ всю въ мори волнами носила.

И утре рано въ панедѣлникъ Фоминъ стала погода переставать. Мы же по морю смотрихомъ с коробля, и не видать на мори ни единаго корабля, всѣ разъбило. Потомъ о полудни стали на мори корабъли по караблю показоватися, и къ вѣчеру всѣ опять сошлися. И тово дни минухомъ Патмосъ-островъ, гдѣ Иоаннъ Богословъ былъ заточенъ. А от Патма-острова во вторый день възяла насъ опять фортуна в Ускомъ мори, тутъ было едва не все корабли разбила. А стала /л. 243/ межу горъ; а море глубоко, сажен 500 было глубины. Такъ едва снастей столко стало, и все сънасти связывали — едва корабль нашъ остановили. И тут мы стояли от фортуны двои сутки.

Потомъ стала утихать, да и пошли всѣ корабли, и голены с нами. И в ту же нощь въсталъ вѣтръ противенъ, и пожало корабли всѣ назатъ, и на корабляхъ парусы поставляли боковыя. И пришли подъ Ефесъ-градъ. [233]

Градъ Ефесъ зѣло узорочистой; и митрополитъ в нѣмъ живет грѣческой. Тутъ мы стояли /л. 243 об./ сутки.

Потомъ пошли и пришли въ Стинковъ-городъ, и тутъ мы сътояли двои сутки. Тутъ мнѣ неволникъ руской далъ два мешка лимоновъ.

И въ томъ городѣ Стинкове всево много, садовъ всякихъ; вино дешево — по копейки око, а горелки — око по грошу; лимоновъ 40 и 50 за копейку; и все дешево. Такова граду в Турецкой земли поискать другова! Въсякия овощи идуть на коробляхъ из него въ Царьградъ.

И тутъ насъ турчинъ-паша стал просить на мнѣ горачю, такъ я ему листъ показалъ /л. 244/ турецкой. А онъ листъ и спряталъ въ пазаху да и поехалъ по карабълямъ горачъ збирать. А мнѣ сказалъ: "Поежай-де въ городъ, там-де листъ отдамъ". И я поехал въ коику и сталъ ево на берѣгу дожидатца. А когда онъ приехалъ, и я сталъ у него листъ просить, и онъ у мене въспросил: "А сколко-де васъ человѣкъ?" И я сказалъ, что де 4 человѣка. И онъ мъне молвилъ: "А то-де васъ толко двое, а ето-де двое грѣченъ за собою проводишъ". А я было 2-х старцовъ рускихъ съ собою изъ Еросалима възялъ за тѣм же листомъ. И онъ, сабака, /л. 244 об./ разсмотрилъ, что они въ листѣ не написаны, да и сталъ просить 12 тарелѣй з дву человѣкъ.

Такъ я пошелъ до воеводы и сталъ битъ челомъ, что, молъ, у менѣ отнялъ паша горачей листъ. Такъ воевода послалъ за ним, чтобъ онъ листъ принесъ; такъ онъ листъ прислалъ. И воевода листъ прочелъ да и вѣлелъ мнѣ отдать: "Хоща бы де было 20 человѣкъ, так де не указано с нихъ брать!" И туръчинъ възялъ у воеводы листъ да и прятать сталъ, а я збоку и вырвалъ у него лист, и въ пазоху спряталъ. А когда /л. 245/ мы от воеводы пошли, турчинъ насъ не отпускаеть: "Пойдите-де до паши, такъ он-де какъ хочеть с вами". И пришли передъ пашу. Такъ онъ сталъ просить листа, и я ему не даю. Такъ онъ велѣлъ тѣхъ двухъ старцовъ посадить въ тюрму, а меня отпустить.

Так я от него пошелъ на присталь — анъ коика, нашего корабля нѣту! Уже поздно стало, такъ я въ городъ и пошелъ, да у неволника рускова начевалъ. И поутру с тѣмъ нѣволникомъ пошелъ до митрополита. Такъ митрополитъ у менѣ възялъ листъ да и пошел до воеводы. Такъ воевода послал /л. 245 об./ с великою грозою къ паши. Такъ паши стало не лицо, и велѣлъ тѣх старцовъ выпустить, да еще имъ далъ по 5 копѣекъ на дорогу.

Потомъ о полудни наши корабли пошли къ Царюграду, и голены с нами же. И на вечеръ вѣтъру нѣ стало, и пристали ко [234] острову Милитинъскому. И тотъ островъ зѣло вѣликъ, и городов в немъ много. И тутъ мы стояли двои сутки. И потом подънявши парусы да и пошли, а голены уже от насъ отстали назадѣ.

И на другой день пришли к устью Ускому морю, что въ Царьградъ поворачавають. И тут /л. 246/ намъ вѣтръ противной былъ, не пустилъ насъ в Уское море. И стояли мы тутъ пятеры сутки: вѣтръ былъ все противъной. А на тѣхъ воротахъ стоят два города турецкия для воинъскова дѣла, зѣло ружъемъ запасны. A гдѣ мы стояли, и от тѣхъ мѣстъ до Афонския горы 160 вѣрстъ, а до Царяграда 140 вѣрстъ. А Офонская гора от того мѣста въ день не видно, а когда солнце сядеть, такъ она вся обнажится, а въ день не знат ничево.

Потомъ сталъ вѣтръ заворачеватца намъ въ попутье, такъ на всѣхъ корабляхъ /л. 246 об./ подъняли парусы да и пошли. И прошъли два городка, а имя имъ Костели, да и стали: опять вѣтръ не нашъ сталъ. Тутъ было нашъ корабль каменемъ проломило, и едва законопатили. И в тѣ поры раизъ с навъклиромъ побранились. Навъклиръ говорить: "Пора якори кидать!" А раизъ говорит: "Еще рано!" Да так-то въ томъ шуму о камень корабль и ударился, чють не пропалъ было корабль, и с людми. Да еще-то Богъ помиловалъ, что тихонко потерся о камень.

И утре рано, поднявъши парусы, пошли под Царьградъ. И на другой день над вечер /л. 247/ пришли подъ Царьградъ, въ среду Преполовения Господня, и стали на якоряхъ на Бѣломъ мори противъ Царяграда, нѣ дошедъ пристали версты за двѣ. Потомъ к нашему кораблю приехоли ис таможни турки и стали на корабли товаровъ досматривать. Потомъ стали нашу рухледь разъбивать, такъ я имъ показалъ турецъкова салтана листъ, такъ они и не стали разъбивать. И началъной туракъ въ честь у меня попросилъ чотки иеросалимския, такъ я ему далъ, а крестъ с нихъ снялъ. Такъ онъ сказалъ: "Поспешай-де! Вашъ московъ козырьянъ /л. 247 об./ скоро едѣть къ Москвѣ, так де тебѣ с ними хорошо, они-де уже выбираютца с товарами въ Енинково-село". И я такъ услышалъ, что еще наши московския купцы не уехоли, такъ я зѣло обрадовался. Да нанявши коюкъ, и убравшися с рухледью, да и поклонясь раизу, и поехоли на Фенарь въ метоху Иерусалимскую.

И приехоли въ метоху, и игуменъ намъ радъ, сталъ здравствовать: "Здраво ли де Богъ васъ сносилъ?" Мы же ему гърамотки подали от намѣсника, а онъ намъ далъ кѣлью и хлѣба прислалъ и вина, всево доволно. Потомъ поидохомъ въ /л. 248/ велдеганъ къ московскимъ купцамъ, и еще они не уехоли въ Енинково. А купцы намъ зѣло обрадовалися. Калуженинъ Иванъ Козминъ и братъ [235] ево Ерастъ Стефановичъ, спаси ихъ Богъ, трапезу намъ зѣло устроили доброю, и ренскова было доволно. Ради миленкия, а сами говорят намъ: "Слава-де Богу, что вы нас застали! Хорошо-де с нами ехать къ Москвѣ. Мы-де вамъ не чаели назадъ выехать". И, въставши от трапезы, воздали хвалу Богу; потомъ пошли гулять по Царюграду.

Потомъ, на третей день нашего пришествия, учинился /л. 248 об./ бунтъ въ Цареградѣ от янычаръ. Сказана была янычаромъ служъба — ититъ на каторгахъ на Черъное море подъ Керчю и на Кубань-рѣку, въ мори устья заваливать каменьемъ, чтобъ московския корабли с войскомъ не пришли. И тѣ янычары пришли к пушъкарскому двору головѣ жалованья просить, и голова жалованья имъ выдалъ полъное. А янычары стали просить за прошлыя годы от азовской служъбы походноя жалованья. И голова сказалъ: "Мнѣ-де указу такова от салтана нѣтъ, что вамъ за прошлые годы подъемъ /л. 249/ давать." Такъ они голову възявши, да и удовили, да и пошъли по рядамъ, грабить ряды. И мы въ тѣ поры прилучились въ рядахъ — едва ушли на гостиной дворъ да и заперлись. А въ редахъ и въ дворахъ въвезъдѣ толко стукъ да громъ стоить, какъ запираютца по рядамъ и по дворамъ. Потомъ бунту было часа на дъва.

Потомъ прибѣгли янычары царския да и перехватали янычаръ — такъ бунтъ и унялся. А мятежъ по всему Царюграду — ужасъ великой: крикъ, пискъ бабей, робячей. А то и кричать: "Москва пришла, московския /л. 249 об./ корабли! Увы, погибель пришла Царюграду!" А дворы заперши, да ямы копали, да добро прятали. И турки ходячи по Царюграду з дубъемъ да бъють въ ворота, чтобъ не мѣтежились, а сами говорять: "Нѣтъ московъ, нѣтъ, то-де янычары възбунътовали!" И к ночи едва унялся метежъ. Мы же зѣло подивилисъ: "Куда, молъ, на турокъ ужасъ напалъ от московъскаго царя?" А сами удивляемся: "Зачто, су?" И удивлятся время-то приходить, такъ на нихъ и страх Богъ напускаеть, знамение предпосылаеть страхованное. /л. 250/

Потомъ мы стали убиратъся в село Енинково: на Чорнѣе море корабли всѣ изъ Еникова-села отпущаются; а товары в коикахъ возять; а село Еникова от Царяграда 10 вѣрстъ. Мы же убравшися с рухледью в коикъ, да и поехали въ Ениково, и стали на том же дворѣ, гдѣ московския купцы стоять. А купцы еще въ корабль не клались, ожидали изъ Анъдриянъполе указу. Стали класться въ корабль, толка поклались — ан и указъ пришелъ, что ехать горами на Голацы чрезъ Дунай-рѣку, а на турецких /л. 250 об./ подъводахъ, да 200 человѣкъ туракъ-провожатыхъ дано до Киева, да воловъ 120, [236] во всякую арбу по 4 вола. А Иванъ Казъминъ с товарищи, с котороми уклался въ корабль, не поехали сухимъ путем, не сталъ ис коробля выбиратся. Толко поехоли Житковы, прикащики гостя московскаго Ивана Исаева да Мотвѣя Григорьева. Они поехоли сухимъ путемъ, а мы с колужены — моремъ, въ корабли.

Мы же послѣ ихъ спустилися, чрѣзъ 3 дни, а спустились передъ Троицыном днемъ 9. И пришли на устье моря Широкова. Тутъ стоять 2 /л. 251/ городъка турецкихъ для воинова опасу по обѣ страны, и пушакъ зѣло много. А городъки въновъ подѣланы: боятся нашего государя приходу подъ Царьград. Тутъ стоить застава, осматъривають ружъя, у насъ на корабли у московскихъ купцовъ ружъя осматривали. А у нашихъ купцовъ былъ възятъ листъ у паши, чтобъ пропустить по счету ружъе московъское. И тако пришедъ турчинъ, началной человѣкъ, да и пересмотрилъ, и противъ указу перѣчелъ ружъе, да и отпустилъ насъ. Мы же тово дня не отпустихомся: вѣтру /л. 251 об./ не было доброва.

И на вечеръ вънидохомъ въ море болшее, и тако поидохомъ къ Дунаю. И ту нощь доброва вѣтру намъ не была, такъ шеталися туда и сюда. И поутру все тожъ, не было нам вѣтру доброва до пятницы. И въ пятницу възялъ насъ вѣтръ доброй, и въ самыя заговены на вечеръ с моря внидохом въ Дунай-рѣку. И мало отдъшедши от устья рѣки Дуная, гъдѣ въ море упала, да и начевать стали на пустомъ мѣсте.

И утре въ пониделникъ Петрова поста, въставши, пошли бичевою въверхъ по Дунаю; и при-/л. 252/шли въ 3 день подъ градъ турецкой Толчу; а шли бичевою и парусомъ. A Дунай-рѣка зѣло куликовата и уска, многими разшиблась гирлами. И тутъ мы подъ тѣмъ городком стали.

И утре рано приехали къ намъ на корабль турки товаровъ досматривать и лишнихъ людей, неволниковъ. Възошли турки на корабль да и стали указовъ досматривать. Потомъ и нашъ указъ прочли, да и съказалъ турчинъ: "Нѣдъ дѣ мнѣ до попаса дѣла и рухлѣди ево. Вы-де, московъ бозыряне, дайте-дѣ вы своево товару пошлину". /л. 252 об./ Такъ наши купцы заупрямились, пошлины не стали довать. Такъ турчинъ, началной человѣкъ, взявши указы наши в городъ, да и списалъ, да к вечеру к нам на корабль указы и прислалъ. А списки послалъ во градъ Килею ко изупаше, по-нашему къ полковнику. А изъпаша в тѣ поры стоялъ въ Килѣи с войском турецкимъ. Въ тѣ поры бѣлогороцкия татары възбунтовали, от туръка отложились да волохи всѣ разорили. Так-то паша от турка присланъ разыскивать и волохомъ грабежное добро отбирать на нихъ въпятеры. [237]

/л. 253/ Потомъ, на четвертой день, пришол указъ от паши, что на московъскихъ купцахъ брать пошлину. Такъ наши купцы не похотѣли дать пошлину да и поехоли сами в Килею ко изупаши. Такъ паша указъ имъ далъ, чтобъ на Голацахъ платить. Потомъ наши купцы приехоли ис Килии, и стояли мы подъ Тулчею 9 дъней, потомъ пошли къ Голацамъ.

И во въторый день пришли в Реньгородъ. И стали думать: хотѣли коней покупать да изъ Рени итъти на Русь — ино горадъ весь разоренъ от тотаръ, коней не добыли. Потомъ купецъ Иванъ /л. 253 об./ Казминъ нанялъ коикъ, да и поехали, и мы с нимъ, наперѣдъ на Голацы для коней, а корабль не пошолъ за вѣтромъ. А мы въ ночъ и пошли, а ружъя мы съ собою не възяли. И ту ночъ мы зѣло страху набрались: а то мѣсто зѣло от татаръ воровато, а турки и сами трепетали. Едва мы тою ночъю добились до Голацъ. И поутру рано взявъши рухледъ да и пошли, а застава насъ и не пустила. И привели насъ къ бѣю, к началному турченину, так мы подали указы. И прочетъши указы да и вѣлелъ намъ итить.

Такъ мы и пошли въ /л. 254/ монастырь, да тутъ намъ игуменъ далъ кѣлью. Такъ мы шедши на берѣхъ Дуная-рѣки, и купили рыбы белужены, и наварили, и нажарили. А рыба зѣло дешева: белуга дать великую двѣ гривъны, а сазана алтынъ свѣжева. И тутъ мы переночевали.

Пошъли сухимъ путемъ с провожатами. Потомъ нашъ корабль пришолъ, а товару турки не довали изъ корабля выгружать, потому что за пошлину былъ шумъ великой, и помирились на малое дѣло. Потомъ стали мы коней покупать, а кони были недороги. Потом, въ 3 день, /л. 254 об./ приехоли наши провожатыя турчаня от изупаши, 200 человѣкъ, и пригнали воловъ под товары, и стали на подъводы убиратися.

И въ последнею 1 ночъ учинилася у нас бѣда великая: дьяволъ похитил молотчика 2 Козму Козъмина, възъбѣсновался. И бысть мятежъ великой всю ночъ: кричить, да свищить, и платье на себѣ дерѣть. Потомъ ево сковали да все сковавши везли до Киева.

Потом стали тово дни убиратца, и утрѣ рано во вторый день выехоли изъ Голацъ вонъ, и на поли зъжидались. А провожатыя турърки наперѣдъ выехоли да /л. 255/ ждали, выехавъ вѣрстъ з десять. А какъ наши купцы выбралисъ къ полднямъ, да и пошли всѣмъ корованомъ. Потомъ наехоли мы на провожатыхъ, такъ турки ехоли и перед нами, и за нами. Зѣло опасно насъ провожали! А естли ось изъломится или иное что испортитца, корованъ тако не остановитца, пойдеть, а туракъ человѣкъ 20 или 30 останутся да дожидаются. А какъ поддѣлають ось, такъ поидуть с тѣмъ возомъ [238] да на стану даедуть. А когда пойдешъ на старону за нуждою, а турчинъ стоить да дожидаетца. /л. 255 об./ А по дороге везъдѣ перѣдъ нами мостили мосты да гати. A гдѣ на мостахъ и на гатехъ человѣкъ 20 или 30 да черезъ переправу перепроваживають. Уже зѣло берѣгли! Да нелзе имъ и не бѣречь, такъ во указе имъ написано насъ берѣчъ. "Что естьли одинъ хочъ человѣкъ утратитца, — такъ турецкой салтанъ сказалъ, — всѣх-де васъ 200 человѣкъ повѣшу за одного московскова человѣка!" Да приказалъ, чтобъ въ Киевѣ московскимъ воеводою отдать нас въ цѣлости и расписатца. А тое бы расписку привести во Аньдреянъполь къ самому /л. 256/ салтану, а от купцовъ писмо за ихъ руками — къ послу московъскому къ Петру Ивановичю Толстому, что въ цѣлости доехоли до рубежа и никакой шкоды турки ни татары не учинили.

И, не доеховъ до Ясъ за 30 вѣрстъ, поехоли мы, человѣкъ съ 5 московъскихъ купцовъ да началной человѣкъ турчинъ с людми, наперѣдъ въ Ясы въ ночь. И ехоли въсю ночъ, и приехоли въ Ясы часу во второмъ дни. И госъподарь воложской отвелъ нам дворъ стоялой. Потомъ, во 2 день, пришолъ нашъ корованъ и с туркамипровожатами. И /л. 256 об./ сътали покупать кони, тилѣги, а иныя нанимали и вощиковъ киевскихъ, воложскихъ, довали до Киева на подводу по 10 рублевъ, а возы везъли двойкою. И въ то врѣмя въ Ясы приехоли турки до госъподаря воложскаго, сковали да со всѣм домомъ повезъли къ турецкому салътану. А какое дѣло, про то никто не вѣдаетъ.

И стояли мы въ Ясехъ дней съ пять. И, совсѣмъ искупивъшися и убъравъшися, выехоли изъ Ясъ вонъ за 5 дъней да Петрова дни. И ехоли до Сороки 5 дъней, а в Сороку-городъ приехоли въ /л. 257/ самой Петровъ день после полъденъ. И тутъ Днестръ до вечера перевѣзлися, два перевоза тамъ; и, перѣвезъши, начевали. Тутъ ляхи про нашихъ купъцовъ обѣдъ дѣлали и зѣло почтили нашихъ купцовъ.

И во въторый день после обѣда убравшися да и поехоли въ степъ къ Немѣрову; и ехоли да Немѣрова 5 дъней. А когда мы приехоли въ Немѣровъ, и онъ весь разоренъ от Палѣя съ казаками, a нынѣ стоить войско лятъское 5000. А голы зѣло, и воровъство страшное, во очахъ крадуть. И мы въ город /л. 257 об./ поехоли за харчомъ, такъ тово часу сафянъ съ седла схватили, и не видали. А въ иного нашего молотца и кошелѣкъ с тарелми со всѣмъ вырвали, онъ хлѣбъ покупалъ. И губернаторъ градъцъкой купцовъ нашихъ звалъ къ себѣ на обѣдъ, такъ на дъворе караульщики бурку украли. Стали бить челомъ губернатору, а губернаторъ сказалъ: "Укажите-де въ лицо, я-де доправлю, а то де такъ нѣлзе сыскать. [239] И вы-дѣ, дъля ради Бога, берѣгитеся. Как-де имъ не воровать? А жалованья нѣтъ, тол ко де по 10 денѣгъ на неделю, за неволю-де имъ /л. 258/ воровать".

И стояли мы въ Немѣрове часу до 5-го дъни, искупясь харчомъ да и пошли. А купцы поехоли къ губернатору обѣдать, а корованъ с турками пошолъ наперѣдъ изъ Нѣмерова. Турки прошались, чтобы ихъ купцы отпустили. И купцы имъ сказали: "Мы-де васъ не держимъ, поежайте себѣ. А какъ-де у васъ в указе написано, так-де и творите". Такъ они стали просить отпуску, чтобъ расписались. И купцы сказали: "Мы-де зъдѣсь расъписаватца не станемъ: земля — не нашего государя въладѣние, зъдѣ-де веть губернаторъ польской не /л. 258 об./ станеть за нашего боярина расъписавотца". Такъ они сказали: "Мы бъ де с радостию васъ и до Киева проводили, да мы-де боимся Палѣя вашего, онъ-де насъ не выпустить вонъ от себя, тутъ-де насъ побъеть". Такъ мы имъ сказали: "Али, моль, у насъ Палей какой своеволной, у государя нашего?" И турки сказали: "У насъ-де про нево страшно и грозная слава. Да мы-де никово такъ не боимся, что-де ево. Намъ-де зѣло и самимъ хочетца ево посмотрѣть, каковъ то-де онъ". Затѣмъ и за нужу поехоли, что расписатца нѣ с кимъ, а имъ /л. 259/ бесъ писма приехать къ салтану нѣлзя.

И ехоли мы степью чърѣзъ Лятцкую землю 4 дъни, и въ пятой день приехоли въ Паволочи-местечко, Палѣево въладѣние. И, не доежая Поволочи вѣрстъ за 15, стали коней кормить, а сами обѣдать. И наши перѣдовыя поехоли наперед въ Поволочю для овса и сказали наказному полковънику, что едутъ московъския купцы, а провожають турки. Такъ полковъникъ тотъчасъ вѣлелъ ударить въ бубны да въ политавры. И палѣевшина тово часу слетались, и тотъчасъ оседълали кони, /л. 259 об./ и приправилися въ ружъе, и выехали къ намъ въ полѣ з знаменами. Толка мы с стану тронулися, съ вѣрсту от стану не отехоли, а прилучился лесокъ, дубничокъ молодой, а турки толко нашъ обозъ стали объежать — анъ наперѣдъ полковникъ Палѣевъ и выверънулся, что заецъ в леску, а с нимъ человѣкъ съ 300. Да почели по дубънику скакать, гдѣ 20, гдѣ 30 человѣкъ, какъ есть зайцы: тотъ оттудова, а иной с ыной староны. И какъ турки увидели палѣевъшину, стали ни живы ни мертвы. А уже зѣло зълодѣи храбрость показали и /л. 260/ почали на конѣхъ винътовать, и копъя бросать, изъ луковъ стрелять и ис пистолѣтей. Нашъ корованъ и турокъ всѣхъ обълѣпили, и корованъ нашъ и туръки остановились тотчасъ.

Полковъникъ къ нашимъ купцамъ подъехалъ да и сталъ зъдравъстъвовать, а наши купцы полъковъника также [240] позъдравъствовали. И наши купцы, и полковникъ слѣзли с конѣй, да стали наши купцы воткою потчивать; и выпивъ вотки по чарке, и сѣли на кони. А дубничокъ уже выехали, къ Поволоче — чистое полѣ. И какъ они минувши нашъ корованъ /л. 260 об./ и турокъ, да какъ ударили по конем — ино какъ брызнули, какъ что молонья изъ нашихъ гласъ мелъкнула, какъ по полю-то разсыпались: гдѣ 20, гдѣ 10 до самова города скакали, не переставали. И турки толко головами качают. А выежали все браная молодежь.

А какъ мы приехоли къ Поволочи, и полковникъ прислалъ к намъ корму, овса, меду. А турки зѣло ужаснулись да и не захотѣли ехать до Киева. И стали нашихъ купъцовъ бить челомъ, чтобы полъковникъ Палѣевъ расписался, что принелъ насъ въ цѣлости.

И наши купцы велѣли /л. 261/ полковъзнику расписатца да сами писъмо къ послу дали, что, далъ Богъ, въ цѣлости и зъдраво доехоли. И ихъ с честию отпустили да и но дорогу дали имъ 8 тарелѣй да яловицу. Такъ турки и поехоли назадъ, а насъ стали уже провожать Полѣевы козаки.

А какъ мы стали приежать къ Фастову, такъ Палѣева жена и выслала к намъ навъстречю козаковъ 50 человѣкъ конницы з знаменми, и въстрѣли насъ верстъ за петь. А какъ мы приехоли въ Фастово, и стали за городомъ на поли. A Полѣй въ тѣ поры дома нѣ былъ, а былъ въ /л. 261 об./ Киевѣ. И Полѣева жена прислала къ намъ въ таборы яловицу и колачей, а конемъ овса. И тутъ мы стояли весь день. A Полѣева жена брала къ себѣ купцовъ обѣдать и угостила добре, а сама говорила: "Для чево-де до нас турокъ не довели? Я-де бы имъ дала себя знать, каковъ-де мой господинъ Палѣй. Я бы де ихъ знала, какъ угостить, да уже-де быть такъ. Жаль-де мнѣ етехъ гостѣй, что де бес чести отпущены. Я бы де 500 дала провожатыхъ также ихъ проводить черезъ Лядъцкую землю. А зънать-де, что Семенъ Ивановичъ /л. 262/ Палѣй станеть пенять". И, пообѣдавъши, купцы выехоли въ поле и стали коней седлать и запрегать. Потомъ выехалъ к намъ полковникъ наказъной с казаками да и поехалъ с нами провожать насъ до Киева.

И ехоли мы до Киева, и приехоли мы въ Киевъ въ день недѣлный, а у воротъ Златыхъ насъ на корауле остановили. Потомъ пятьдесятникъ пошелъ къ генералу об насъ докладывать, и генѣралъ вѣлелъ насъ пустить въ городъ. А когда мы въехоли въ городъ, и въ тѣ поры полковъники стояли у абѣдни, a генѣралъ /л. 262 об./ — немчинъ, некрещеной. И перѣеховъши черѣзъ Вѣрхней городъ да и спустилися в Нижней городъ; а гора зѣло крута, и съпущаются нужно зѣло. А генералъ велѣлъ намъ отвести дворы стоялые. И стахомъ на дворѣ, и убрали рухледь, и опочивши той день. [241]

И во 2 день пошли въ Печеръской монастырь, въ лавру преподобных отецъ нашихъ Антония и Феодосия. И были въ соборной церкви, и лобзали образъ чюдотворной Пресвятыя Богородицы. Потомъ пошли въ пещеру Антониеву, и тамо мощи святыхъ всѣхъ лобъзали, и /л. 263/ поклонихомся, и изыдохомъ изъ пещеры Анътониевы. И поидохомъ въ Федосиеву, и тамо такожде мощи святыхъ лобзали, и поклонившеся, и изыдохомъ, и поидохом въ монастырь. И ходивше доволно по монастырю, а сами удивляемъся человѣколюбию Божию: како въ такую страну далнею ходихом и како назатъ возъвратихомся. А когда мы шли во Иеросалимъ, и тогда мы приходили въ монастырь Печерской, и ходили по пещерамъ преподобныхъ отецъ, и обѣщалися, что естьли, Богъ дасть, сходимъ позъдарову, то не возъвратимся инымъ путемъ, но къ вамъ, отцы /л. 263 об./ преподобнии, пришедъ, поклонимся. И за молитвъ преподобныхъ отецъ Антония и Феодосия Богъ насъ сохранилъ от всякихъ навѣтъ вражиихъ. И тако ихъ молитвами отечесъкими доидохомъ града Киева. И тако, поклонивъшеся, изыдохомъ изъ лавры; и приидохом на дворъ, гдѣ же стахомъ; потомъ мало опочихомъ.

И свѣдаша про насъ жители града Киева, мещаня и служивыя люди московскихъ полковъ, и стали насъ къ себѣ зватъ въ гости. И зѣло намъ ради миленкия, и покоили насъ хлѣбомъ и солию.

И полковники за нами присылали, /л. 264/ къ себѣ въ домъ зывали, да мы за недосугами у нихъ не были. Зъвали для речей, что видѣли в Турецъкой земли. Зѣло любѣзъно насъ звали, и намъ не удалось у нихъ побывать.

Потомъ дождались мы колужен: приехоли къ ярмонъки, к Успеньеву дъню. А когда увидели насъ, и зѣло намъ обрадовались, и възяли менѣ къ себѣ на дворъ хлеба есть, и много было вопросовъ от нихъ о похождении нашем. Потомъ приехолъ любезный наш другъ Давыдъ Степановичъ со своею дружиною. А когда мы ево увидѣли, а онъ насъ, и тогда /л. 264 об./ мы обои от слезъ не могли удержатися, и зѣло мы другъ другу обрадовалися. Спаси Богъ Давыда Стефановича, много нашим путемъ радѣлъ! А когда приехалъ назадъ въ Киевъ, и тогда насъ не забылъ и зъ дружиною своею. И тако мы той день в радости были велицѣй и всю нашу путною скорбъ забыхомъ. Будто наши искрении друзи и сродницы! Потомъ и множество калуженъ приехоли, и всю ярмонку мы с ними добрѣ проводили, въ радости и веселии.

И жихомъ мы въ Киевѣ 6 недель, и объходихомъ многия святыя /л. 265/ отеческия мѣста. И въ пустынъныхъ мѣстахъ были, и пустынъныхъ жителѣй видели, и доволно ходихомъ по пѣщерамъ. [242] Покудова въ Киевѣ жили, въсе въ Печерский монастырь хаживали чрезъ день и чрезъ дъва, и зѣло наша душа насладилася и утѣшилася, ходя по такимъ святымъ. Ненасытная радость и весѣлие! Уже такия другия лавры подобны не сыщешъ в нашемъ Росийскомъ государстъвѣ! И жихомъ въ Киевѣ 6 недѣлъ.

И поидохомъ исъ Киева с калужены после ярмонъки Успенъской. И ехоли 3 дьни, и /л. 265 об./ приидохомъ въ Нѣжинъ-градъ. Въ Нѣжинѣ възяли насъ въсѣхъ къ воеводѣ; и воевода князъ Мосалъской прочелъ нашъ московъской указъ, да чесътвовалъ насъ пивомъ и виномъ, и далъ намъ хлѣба на дорогу, и отпустилъ насъ с любовию. Мы же поидохомъ въ тѣ поры, а купцы всѣ у воеводы абѣдали. И тово дни выехали изъ Нѣжина.

Конецъ хождению Леонтия-старца и его описанию.


Комментарии

8. ...что въ Едѣме. — Эдем — место, где, по средневековым представлениям, находился рай.

9. ...передъ Троицыном днемъ. — То есть перед праздником Святой Троицы, который церковь отмечает на пятидесятый день после Пасхи в память о сошествии Святого Духа на апостолов, учеников Христа (см. коммент. к л. 149 первой редакции "Хождения").

Текст воспроизведен по изданию: Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова. 1701-1703. М. Наука. 2008

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.