Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ИОАНН ЛУКЬЯНОВ

ХОЖЕНИЕ В СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ

В отличие от реально-исторического пространства, легендарное не имеет четких границ, от реального его отделяет либо значительное расстояние, либо большой временной барьер, либо трудный и опасный путь. Это пространство населено легендарными героями и неведомыми существами, привычный пейзаж имеет деформированный вид, усложняющий движение. Пространство легенды, основанное на вымысле, может быть организовано по законам внешнего правдоподобия. В некоторых случаях объекты легендарного пространства могут находиться рядом с реальным, но проникновение земного, преходящего в его пределы запрещено, а попытка познать сакральное карается высшими силами.

Легендарное пространство в "Хождении" представлено в описании святых мест Востока, где действовали герои христианской истории. Как и другие паломники средневековья, Иоанн Лукьянов признает неизменность и вечность легендарного мира, неоднократно упоминает о нетленности предметов, контактировавших с библейскими героями и обладающих чудодейственной силой: камня, на котором сидел, отдыхая, Христос; лаврового дерева, где святая Анна видело птичье гнездо — и то древо стоить зелено и до сего дни, и съ плодомъ, и мы плодъ видѣли (л. 56 об.). В этих и других объектах паломничества материализовались историческая память людей, их поэтическое видение мира.

Для художественного мира "Хождения" Лукьянова показательна сомкнутость реального и легендарного пространств. Часто рассказ о реально-историческом имеет у писателя легендарный подтекст, известный факт истории обрастает фантастическими подробностями, исторические деятели изображаются в вымышленной ситуации. Описывая константинопольскую Софию, [438] Лукьянов сообщает, что одни церковные ворота сами замуравились, когда город был взят турками.

Особую роль в организации пространства в произведении Лукьянова выполняют границы. Перемещения паломника становятся значимыми и обязательно фиксируются, если они связаны с пересечением границ (государств, городов, суши и моря). Границы пространств обычно проницаемы, за исключением сакрального мира. Переход границы для русского путешественника сопряжен либо с выплатой определенной суммы денег, либо с предъявлением документа на право беспрепятственного проезда. Деньги открывают даже закрытые для осмотра достопримечательности: в Константинополе, подкупив турка-охранника, Лукьянову удалось проникнуть в мечеть Айя-София, бывший Софийский собор, куда христиан не пускали. С улыбкой сочувствия писатель рассказывает о запорожском казаке Петрушке, отправившемся в Иерусалим налегке, без толстого кошелька:

Голъ бѣдной; и была у него полтина-та, да онъ больна свята сталъ жить: все, идучи, раздалъ. Ему чела: на Дунай стоитъ Иерусалимъ-атъ; а когда еще и дошедъ до Дуная-та, такъ подумавъ да и назадъ поворотилъ (л. 11 об.).

Мотив дороги в путевых записках является одним из организующих жанровую структуру начал. Все, что попадало в поле зрения путешественника, принадлежало дороге: встречи, раздумья, дорожные впечатления и происшествия, исторические и природные достопримечательности. Путешествие как жанр рождается дорогой и поэтизирует ее. "Включая в себя все виды пространства, — писал Ю.М. Лотман, — "дорога" не принадлежит ни одному из них — она проходит через них" 62. Дорога и путник в жанре путешествия составляют единое динамическое целое, ибо путник немыслим без дороги, а дорога без путника.

Находясь в открытом пространстве, путешественник при ориентировке на местности пользуется указаниями на стороны света. Передвижения паломника внутри городов шло по установившимся, выработанным веками маршрутам, причем при ориентировке обычно использовалась традиционная схема "лево-право".

Сопровождавшие паломников "торжеманы", "вожи добрые", знакомили с местными достопримечательностями, подсказывали, как вести себя при совершении того или иного обряда. "Посещение святых мест, — пишет А.Архипов, — сопровождалось специально предусмотренным богослужением, что, кстати, отражается во всей паломнической литературе в обилии библейских [439] и литургических цитат, связанных с местами поклонения. Особенность этих богослужений заключается в том, что они отправляются на тех же местах, что и события, которым они были посвящены. Иначе говоря, Иерусалим и его окрестности рассматривались как один большой храм со множеством алтарей, у которых поочередно совершалось богослужение и каждое такое место имело свое особое литургическое значение" 63.

В изображении пространства Лукьянов использует традиционный для жанра путешествий прием последовательности, когда осмотренное и описанное место становится ориентиром, от которого путники движутся к неизвестному, а изучив его, к следующему объекту поклонения. Для связи отдельных компонентов повествования автор "Хождения", как правило, использует устойчивые обороты типа: и от того места поидохом; последи приводят и т. п. Рассказывая о святых местах в окрестностях Иерусалима, Лукьянов выстраивает длинную цепь описаний, каждое из которых связано с предыдущим и последующим звеном логикой пространственных перемещений паломников:

И тутъ на пути на левой сторонѣ минухомъ монастырь Святаго пророка Илии, гдѣ попалилъ огнемъ пятдесятницу... Да тутъ же на другой странѣ дороги на правой рукѣ, какъ въ Вифлѣемъ идешъ, противъ монастыря лежитъ камень великой, а на немъ спалъ Илиа Пророкъ... А надъ тѣмъ каменемъ стоитъ древо масличное... И мало отидохомъ, якобы съ версту, тутъ стоитъ гробъ Рахилин, матере Иосифа Прекраснаго. Когда она на пути умерла, тутъ погребена бысть (л. 46).

Познание окружающего мира ведется паломником не с охвата его в целом (от общего к частному), а с рассмотрения отдельных сторон с целью создания общей картины (от частного к общему). Панорамность зрения, умение охватить пространство как бы с высоты птичьего полета — черта, больше присущая древнерусскому летописцу, чем автору путевых записок. Взгляд паломника обращен с земли на небо, а не с неба на землю. Лукьянов видит, как вершины гор поддерживают облака, как стирается граница между небом и водами Нила, а ночные огни на минаретах Стамбула кажутся ему звездами. Точкой отсчета в описании может являться как предмет материального мира (городские ворота, гора, река), так и достопримечательность легендарно-исторического характера (дом Каиафы, башня Давида и др.).

Для творческой манеры писателя характерен панорамно-избирательный способ изображения пространства, когда из ряда объектов выделяются наиболее крупные и значимые, а второстепенные опускаются. Так, караван [440] паломников на пути к Иерусалиму представляет для Лукьянова интерес прежде всего своим многонациональным составом; при описании города автор "Хождения" обязательно укажет на особенности его местоположения, характер укреплений, наличие церквей и монастырей, состав жителей, состояние торговли.

В изображении культовых зданий обращается внимание как на их внешний архитектурный облик, так и на внутреннее убранство. Описание внешних форм храма или монастыря лаконично, направлено на выделение лишь наиболее важных архитектурных особенностей. Лавра Саввы Освященного поразила Лукьянова тем, что кельи монахов высечены в горе и расположены ярусами. Писатели-путешественники часто признавались в своем бессилии найти адекватное словесное выражение увиденному, что объяснялось не столько низким уровнем развития литературы и бесталанностью автора, сколько средневековым представлением о божественном происхождении произведений искусства, красота которых не поддается определению с помощью обычных слов. Не случайно Иоанн Лукьянов не привел подробного описания константинопольской Софии, а дал оценку красоте и монументальности сооружения через эмоциональное восприятие паломника — умъ человѣчъ премѣнился, такое диво видѣвше. В такой же лаконичной манере выполнено описание внутреннего убранства церкви, где все ограблено, стѣнное писмо скребено, толко въ ней скляничныя кандила турки повысили многое множество, для того что они ее въ мечеть претворили (л. 20-20 об.). Основное внимание при изображении интерьера храма паломник обращает на религиозные раритеты, хранящиеся здесь. С одной стороны, этого требовал жанровый канон паломнического хождения, ориентированный на правдивость и точность рассказа, с другой стороны, подобные перечни — следствие барочной тенденции к коллекционированию всего необычного, сенсационного.

Категория пространства в путевой литературе неразрывно связана с категорией времени. Время является показателем активности личности. Им измеряется протяженность жизни человека, его способность в отпущенный срок реализовать себя в делах, основанных на принципе любви к ближнему и полезных обществу. Понятно, почему основное место в эстетической системе литературы барокко занял бог Хронос, а эмблемой стала Смерть с косой и часами — излюбленный образ писателей и живописцев петровской эпохи. Коллизия "человек и время" обрела особую популярность в путевой литературе рубежа ХVІІ-XVIII столетий. Писатели-путешественники, в том числе и Лукьянов, воспринимали земное время с прагматических позиций, полагая, что оно, сконцентрированное в добрых делах и помышлениях, может стать залогом вечной жизни.

Основу жанра "хождения" составляет движение путешественника в пространстве и времени. Иллюзия пространственно-временного движения [441] может достигаться не только путем прямых указаний на количество пройденных верст и затраченное на это время, но и эпическим способом — через повествование о событиях, в которых герои принимают участие. Смена путевых впечатлений, описание достопримечательностей, рассказ о дорожных происшествиях и встречах — все это создает эффект долготы и протяженности действия. Таким образом, в произведениях путевой литературы существуют две ведущие системы фиксации времени: во-первых, прямые авторские указания хронологического порядка; во-вторых, опосредованное представление о временной длительности и последовательности событий. Обе системы, как правило, выступают в едином комплексе, что создает устойчивую хронотопическую структуру произведения. Для путевой литературы обязательны фиксация начала и конца путешествия, строгий порядок в изложении событий, в точности соответствующий хронологии и маршруту реально совершенного хождения, отсутствие временной обратимости, непоследовательности.

Путевые записки Иоанна Лукьянова состоят из трех больших хронологических отрезков: время движения к Святой земле, время пребывания в Иерусалиме и его окрестностях, время обратной дороги на родину. Каждый из названных временных отрезков имеет свою динамику. Течение времени ускоряется от первого ко второму и от второго к третьему фрагменту "Хождения", что, с одной стороны, связано со стремлением человека быстрее достичь цели, с другой стороны — с притуплением чувства новизны впечатлений, вследствие чего паломник перестает фиксировать мелкие или уже описанные ранее подробности путешествия, а это ведет к временным стяжениям и ускорению темпа повествования. Описание пребывания в Иерусалиме лишено календарных дат, время как бы замедляет свой бег, застывает и переходит в категорию вечного там, где речь идет о памятниках библейской истории и христианской культуры.

"Хождение" Лукьянова — это литературно оформленный дневник, поэтому в произведении существуют две временные структуры. Автор рассказывает о событиях, участником или свидетелем которых он был, поэтому время описаний в путевом дневнике максимально приближено ко времени реальных событий путешествия. С другой стороны, записи литературно обрабатывались писателем после возвращения на Русь, что создавало временную перспективу: он, осмысливая события прошлого, мог объективно оценить значение увиденного и сделанного. Хотя между временем действия, дневниковой записи и временем окончательной обработки текста существовал небольшой разрыв, можно с полным основанием говорить о наличии в произведении разных точек отсчета времени: автора, совершившего путешествие в Иерусалим, и героя — человека, находящегося в пути и не знакомого с результатами поездки. Время, в котором живут и действуют герои "Хождения", воспринимается читателем как прошедшее, хотя для них это настоящее. [442] Так создается иллюзия художественного времени, где совмещаются пласты прошлого и настоящего, настоящего и будущего.

До XVII в. в путевой литературе не было развито разграничение времени автора и героя. Иоанн Лукьянов нарушает эту традицию и жанровый этикет, прерывая описание христианских святынь, передаваемое от лица героя, авторскими ремарками, обращениями к читателю. Изложение легенды о сошествии огня на Гроб Господень в иерусалимском Воскресенском соборе писатель завершает репликой:

А кто намъ не хощетъ вѣры яти, то всяк собою отвѣдай: немного живота, два года проходить, да двѣстѣ рублевъ на путь, да и полно тово — такъ самъ будетъ самовидецъ всякому дѣлу (л. 53).

Авторское вторжение в пространство и мир героя необходимо для разъяснения какого-то сложного вопроса политики и веры, установления более тесных контактов с читательской аудиторией, усиления достоверности изображаемого.

Для динамики времени в путевых записках Лукьянова свойственна аритмия. Психологически достоверно описано автором время томительного ожидания переправы через Днепр, медленный ход которого подчеркнут повторами на лексико-семантическом уровне:

И того дни приидохомъ къ Днѣпру подъ Киевъ, а Днепръ толко разшелся. И того дня мы не могли перевестися за погодою. Тутъ же къ намъ приехали греки, наши товариши, — они изъ Нежина прежде насъ трема деньма поѣхали, да за Днепромъ стояли: нелзя было ѣхать, Днепръ не прошолъ в тѣ поры, — такъ мы съ ними ночевали. И утре рано тутъ же къ намъ пришол московской столникъ: шолъ съ болшою казною к цесарю, а въ тѣ поры погода на рѣкѣ велика зѣло, отнюдъ нелзя было переѣхать (л. 7 об.).

Словосочетания и того дни, и утре рано, а въ тѣ поры дают представление о времени в обобщенной форме. Как только начинается движение, указания на время становятся предельно конкретными, а сам ход времени убыстряется:

И тако мы стали на поромѣ на первомъ часу, а перевезлись на ту сторону часъ ночи... И сотенной, прочетши указъ, отвелъ насъ къ столнику; и столникъ такожде прочелъ, послалъ къ бурмистрамъ, чтоб намъ дворъ отвели стоять. И стахомъ на дворѣ близъ ратуши, а въ то время три часа ночи вдарило.

Указание на время события осуществляется и за счет характеристики природных явлений, свойственных определенному периоду. Вспоминая о передвижении паломников по Киеву, Лукьянов отмечает: [443]

Да слава Богу, что ночь была лунна, а то грязь по улицамъ зѣло велика, едва съ нуждою проѣхали (л. 7 об. — 8).

"Хождение в Святую землю" написано от первого лица множественного числа. События, участником или свидетелем которых был паломник или его спутники, обычно даны в едином временном потоке, в неразделимом времени героев. Время московского священника Иоанна и время его попутчиков Луки и Григория сливаются, что приводит к появлению в произведении "коллективного" времени. Когда главный герой выделяется из "дружины" паломников и начинает действовать самостоятельно, тогда местоимение "мы", сигнализирующее о "коллективном" времени, меняется на местоимение "я", указывающее на появление "индивидуального" времени путешественника. Обычно это связано с переходом от описаний внешних по отношению к главному герою событий к изображению его внутреннего мира, психологического состояния путника. И въ четвертый день поидохомъ подъ Акри, что Птоломаида, и тутъ о полунощи пристахомъ. Тогда нощи бысть буря зѣло велика, а корабль нашъ от нужды волнъ зѣло разбивашеся, — рассказывает Лукьянов об опасностях морского пути к Иерусалиму, далее переключая повествование в план субъективного восприятия времени героем:

И тако та буря зѣло меня утомила, и бысть весь огнемъ палимъ. Такъ во одной свитки на корабли ночь всю валялся, a вѣтръ въ меня билъ. Да и зобѣжалъ въ меня вѣтръ морской, такъ я и занемощевалъ. Такова была болѣзнь: три дни ни сидѣть, ни лежать, ни стоять, ни ходить — матъ да и все тутъ! (л. 38 об.).

Время героя представляет собой сложное единство, включающее время движения и действий путешественника, время описаний, переданных от его лица, время монологическое и диалогическое. Время движения и действий героя, передающееся с помощью глаголов и глагольных форм, может выступать на констатирующем уровне и тем самым сжимать повествование, делать его во временном плане более емким:

И жихомъ в Киевѣ шесть недѣль, и поидохомъ изъ Киева съ калужены послѣ ярмонки Успенской. И ѣхали три дни, и приидохомъ въ Нѣжинъ-градъ (л. 76 об.)

Если время героя выступает как время описаний, то темп повествования замедляется, обретает особую ритмичность, создаваемую повтором однородных конструкций:

Дунай-рѣка многоводна и рыбна... Въверху она широка, а вънизъ уже... Корабль подлѣ берега бѣжитъ, подлѣ берега трется. Песковъ на ней нѣтъ, все около ея трасникъ (л. 15). [444]

В "Хождении" Лукьянова подробные описания, а следовательно — замедление художественного времени, связаны с остановками паломника в трех крупных городах: в Киеве, Константинополе и Иерусалиме. Причем время описания святынь Киева и время описаний христианских центров Востока примерно равно, что является результатом сознательной установки писателя на возвышение авторитета русской церкви, культуры и государственности.

Монологическое и диалогическое время стало появляться в путевых записках с XVII в. в связи с усилением внимания писателя к человеческой личности, неповторимой, сложной и внутренне противоречивой. Обычно оно возникает при описании критических минут в жизни путешественника, в сценах словесных прений на важную для писателя тему. Диалогическое время в споре Лукьянова с патриархом Каллиником и монологическое время размышления паломника о падении нравов в восточной церкви, конечно, не тождественны времени реального диалога и внутреннего монолога, ибо при передаче их автор опускает детали, подробности, побочно возникавшие мысли и чувства, прибегает к приему художественного обобщения жизненного явления. В "Хождении" Лукьянова видна тенденция к росту субъективного начала в восприятии героями хода времени. В Иоппии истосковавшиеся по родине паломники тщетно ждут корабля:

А жили мы тутъ на пристани двѣ недѣли, а пущи намъ года стала. Зѣло печально и уныливо было! (л. 64).

Иоанн Лукьянов, путешествуя по странам Европы и Ближнего Востока, как бы пронизывал временные системы, существующие в разных государствах. Для паломника местное время — явление необычное, странное, ибо привычное и правильное для него время России. В "Хождении" Лукьянова нашли отражение особенности местного времени Украины, Польши, Придунайских княжеств, различных регионов Турецкой империи. Русский путешественник отмечал, что в Царѣградѣ лѣтнѣе время нощь — 8 часовъ, а день — 16 часовъ, что турки ведут счет времени по движению планет:

У турокъ болшой праздникъ бываетъ послѣ Георгиева дни. Мѣсяцъ весь постятся: какъ увидятъ мѣсяцъ молодой, такъ у нихъ постъ настанетъ. A мѣсяцъ пройдетъ да когда молодой увидятъ, тогда у нихъ праздникъ три дни бываетъ" (л. 24 об.).

Местное время воспринимается Лукьяновым как явление преходящее. Турецкая империя возникла на развалинах христианской Византии, что породило целый ряд сказаний и легенд о ее недолговечности. Разрушение одного из столпов Константинополя турки восприняли как предзнаменование — уже-де хощетъ Богъ сие царство у насъ отнять да иному царю христианскому предать — сами, милые, пророчествуютъ неволею (л. 21 об.). [445] Писатель-паломник пытался проникнуть в сакральное время и предсказать будущее, опираясь на пророчества древних мудрецов.

"Хождение" Иоанна Лукьянова как произведение художественно-документальной прозы основано на реальных событиях. Естественно, что история тех государств, где побывал русский путешественник, в той или иной степени отразилась в произведении. Историческое время в путевых записках связывает воедино события огромного географического региона, позволяя осмыслить причины, закономерности и общую направленность исторических процессов. "Хождение" раздвигает государственные границы и соединяет разные региональные временные потоки. Путешественник, попадая в русло реки по имени История человечества, тем самым включается в исторический процесс, а его очерки становятся документом эпохи.

В произведениях паломнической литературы существует два измерения времени: земное, выражающееся в привычных единицах: часах, днях, неделях, месяцах, годах — и вечное, на которое указывают даты и названия религиозных праздников. Для путевых очерков Лукьянова характерна соотнесенность земного и вечного. Из Калуги он отправляется в путь декабря въ 30 день... въ среду на первомъ часу дни на отдание Рождества Христова, в Орел прибывает генваря въ 6 день, на праздникъ Богоявления Господня (л. 2 об., 4). Для верующего человека соприкосновение с временем вечным было возможно в момент молитвы или видения, общения с книгами Священного Писания и посещения христианских святынь. Паломник, совершивший хождение в Святую землю, почитался современниками, сделанное им приравнивалось к подвигу во имя веры.

Категория времени в произведениях путевой литературы петровской эпохи имела свое языковое выражение, требуя от писателей соблюдения временной специфики глагольных форм 64. Бытовое, сниженное, связанное с современностью у Лукьянова, как правило, выражалось с помощью формы прошедшего времени, а высокое, освященное идеалами христианства, сопровождалось введением форм аориста. Не случайно в описании иерусалимских достопримечательностей так много архаических глагольных форм, в отличие от рассказа о дорожных приключениях паломника.

Автор "Хождения в Святую землю" предстает как человек, обостренно воспринимающий движущийся мир и пытающийся осознать свое место в нем, соотносящий современное с прошлым и будущим России в контексте общего для всех стран мира исторического времени. [446]

* * *

В русской литературе XVII — начала XVIII в. происходит процесс становления категории комического, что нашло преломление в художественном мире путевых записок Иоанна Лукьянова. Его произведение — яркий образец проникновения элементов комического в один из самых "консервативных" жанров литературы. Средневековые паломнические хождения избегали "смехового" начала в изображении человека и действительности, ибо задача жанра — дать познавательное чтение с целью религиозно-нравственного воспитания. В литературе Древней Руси на сатиру смотрели как на "злое глаголание", "дьявольское писание", способное лишь сеять вражду и смуту среди людей 65.

К объективным причинам появления комического в "Хождении" Иоанна Лукьянова, как и в русской литературе переходного периода вообще, следует отнести столкновение старых средневековых традиций с новыми просветительскими взглядами на мир и человека. Борьба старого и нового в политике, быту, культуре велась посредством осмеяния отжившего, уходящего в прошлое, не имеющего права на существование. Развитию комического способствовала ситуация церковного раскола, ожесточенная полемика старообрядцев и никониан, которая велась с помощью сатирического обличения противника. Обращение к традициям народной смеховой культуры стимулировала борьба внутри старообрядческой церкви, расколовшейся в конце XVII — начале XVIII в. на ряд враждующих группировок, представители которых активно использовали комическое во "внутрисемейных" спорах 66. Расцвет старообрядческой сатиры был связан с невозможностью вести открытую религиозную полемику с никонианами, с политикой преследования инакомыслящих официальной церковью.

К субъективным причинам развития комического в старообрядческой литературе следует отнести личностные качества писателей — активных религиозно-политических деятелей эпохи с ярко выраженным критическим взглядом на мир, сатирическим складом ума, страстностью в отстаивании своей точки зрения. Кроме того, на становление таланта Лукьянова-сатирика оказало влияние творчество протопопа Аввакума и других "ревнителей древлего благочестия", мастерски использовавших комическое в литературно-публицистических дебатах 67, а также традиции демократической сатиры "бунташного" XVII столетия 68. [447]

Писатели-старообрядцы, в том числе и Иоанн Лукьянов, хорошо понимали социальное значение смеха, обличительное, "правящее нравы", поэтому появление в их произведениях сатирических зарисовок не было случайным. Складывалась парадоксальная ситуация: писатели защищали незыблемость старой веры, используя новые литературные приемы. Для них смех — не шутовство и праздная забава, а эффективное дидактическое средство, благодаря которому можно было предостеречь читателя от неблаговидных поступков, или осудить социальный порок, или на отрицательном примере научить человека "следовать стезею добродетели".

Сатира XVII в., вставая на защиту прав "голого и небогатого человека", обличала социальные пороки: несправедливость и взяточничество судей, падение нравов в среде духовенства, жестокость и жадность "сильных мира". Острие сатиры идеологов старообрядческого движения было направлено на официальную светскую и духовную власть. Комическое в "Хождении" Лукьянова прежде всего служит критике порядков восточных автокефальных церквей. Сатирически изображая обрядовую систему и жизнь греческого духовенства, писатель одновременно направлял удар против русской никонианской церкви, подвергшейся реформированию по греческим образцам. Таким образом, в сатирических выпадах Лукьянова против восточных духовных иерархов слышится скрытая полемика с русской православной церковью.

В современной автору "Хождения" литературе наметилось два подхода к сатире: в произведениях писателей школы Симеона Полоцкого, ориентировавшихся на западную культуру, преобладала сатира на общечеловеческий, имеющий вечный характер порок, в то время как демократическая сатира носила злободневный, социально заостренный характер и была тесно связана с традициями национальной смеховой культуры. Сатира Иоанна Лукьянова развивалась в русле демократической народной сатиры и была направлена на конкретных носителей порока — религиозных противников в лице восточного духовенства и их русских подражателей.

Основным принципом сатирического повествования в литературе XVII в. было сокрытие авторского начала. Как в сатирической сказке, писатель вел рассказ таким образом, что его позиция в тексте прямо не выражалась, авторские замечания напоминали ремарки в произведениях драматургии. Писатель характеризовал совершенные героями действия (зарыдал, отыдоша), организовывал диалогические сцены (с помощью слов рече, отвеща и т.п.). Как правило, автор не вступал в прямой разговор с читателем, не вмешивался в повествование и не давал оценки происходящему, оставаясь как бы за рамками произведения. Его позиция была понятна из действий и слов положительных персонажей, из защищаемого писателем идеала, с высоты которого он осуждал порок. Другой принцип сатирического повествования в "Хождении" Иоанна Лукьянова. Здесь автор и герой настолько близки, [448] насколько это возможно в литературном автобиографическом произведении. Автор и герой путевых записок — одна реально существовавшая историческая личность, поэтому так ярко и открыто проявляется отношение писателя-путешественника к изображаемому.

В произведении Иоанна Лукьянова сатирическому осмеянию подвергаются религиозные деятели различных вер и народов: православные греки, волохи, арабы, армяне-григориане, французы-католики, евреи-иудаисты, турки-магометане. При этом "все герои сатиры показаны исключительно с точки зрения того явления, против которого сатира направлена" 69. Лукьянов-сатирик изображает духовенство при исполнении им религиозных обрядов, в стенах культовых сооружений, поэтому все внимание писателя сосредоточено не на личности священнослужителя, а на его поступках: через действие и диалог он раскрывает внутреннюю сущность персонажа — отсюда особый динамизм сатирической прозы Лукьянова.

Автор "Хождения в Святую землю" — мастер художественной детали. Через изображение мелких подробностей быта, внешности человека, его жеста или, на первый взгляд, самого незначительного поступка писатель может выразить свое отношение к герою, создать яркий сатирический образ религиозного противника. Рисуя портрет митрополита Вифсаиды, Лукьянов будто вскользь замечает, что тот родомъ арапъ, а голова у него обрита почитай вся. В предельно лаконичной портретной зарисовке героя ощущается скрытая авторская неприязнь. Казалось бы, митрополит — благочестивый и доброжелательный человек: он ласково встретил паломников, усадил обедать, приказал найти переводчика, однако он чем-то несимпатичен русскому путешественнику. Источник недовольства этим церковным деятелем — нарушение им обрядности. Во время богослужения Лукьянов замечает, что место митрополита в храме здѣлано у царскихъ дверей межъ иконъ, такъ люди на него глядя и молятся: съ иконами въ рядъ стоить лицемъ на западъ (л. 38-38 об.). Эта деталь помогает понять главную черту в характере героя — чрезмерную гордость: митрополит стоит в церкви так, что на него молятся как на живого Бога. Многоговорящей является и другая деталь — лицо митрополита обращено на запад. После службы местные церковнослужители рассказали паломникам, что митрополит от христианства отступила принялъ попежство, мяса ѣстъ въ посты, поэтому антиохийский патриарх клятвѣ его предалъ.

Д. С. Лихачев, характеризуя смеховой мир Древней Руси, отмечал: "Чтобы антимир стал миром смешным, он должен быть еще и неупорядоченным миром спутанных отношений. Он должен быть миром скитаний, неустойчивым миром всего бывшего, миром ушедшего благополучия, миром "со [449] спутанной знаковой системой", приводящей к появлению чепухи, небылицы, небывальщины" 70. Таким предстает в изображении Иоанна Лукьянова мир константинопольского патриарха Каллиника II, к которому русские паломники пришли с просьбой о приюте в одном из монастырей. Уже в начале очерка возникает комическая ситуация: патриаршие покои выступают в качестве антимира, своеобразной приказной избы с развитой системой взяточничества, где главным вымогателем становится сам глава церкви. Все в этом мире вывернуто наизнанку: константинопольского патриарха, владыку православной церкви паломники нашли не в его резиденции, а на крыльце, где он сидел как последний нищий, просящий милостыню. Русские путешественники не сразу узнали его, так как, по словам Лукьянова, патриархъ греческой ходить что простой старецъ... А куда греки позовутъ объдать, то онъ взявши простой посошокъ да и пошолъ, и за нимъ толко один диаконъ (л. 30). Комизм сцены увеличивается за счет того, что и Каллиник II принимает Лукьянова за нищего (ему помнилося, что я пришолъ къ нему денегъ просить).

Продолжая развивать мотив нищенства, писатель показывает духовную деградацию, необразованность патриарха:

Потомъ я ему листъ подалъ, такъ онъ листъ въ руки взялъ, а честь не умѣетъ, толко на гербъ долго смотрѣлъ да и опять отдалъ мнѣ листъ".

Юмористическая направленность сцены встречи паломника с патриархом перерастает в сатирическую, когда глава церкви начинает заниматься вымогательством, требуя взятку за предоставление паломникам жилья:

И патриархъ толмачю отвѣщалъ: "А что-де онъ мнѣ подарковъ привезъ?.. Будетъ-де подарки есть у него, такъ дамъ-де ему кѣлью".

В дальнейшем образ константинопольского владыки ассоциируется у писателя с образом пьяницы, не помнящего о своем сане, или сумасшедшего, не отвечающего за свои безумные поступки. Удивленный поведением и речами Каллиника II, русский паломник "от горести лопонулъ, есть что не искусно, да быть такъ:

"Никакъ, малъ, онъ пьянъ, вашъ патриархъ-та? Вѣдаетъ ли онъ и самъ, что говаритъ? Знать, молъ, ему ѣсть нечево, что уже съ мене, страннаго и съ убогова человѣка, да подарковъ проситъ:

Не съ ума ли, малъ, онъ сшолъ, на подарки-та напалъся? Люди всѣ прохарчились, а дорога еще безконечная!"

Серия риторических вопросов разрешается восклицанием сатирического характера: [450]

Гдѣ бола ему насъ, странныхъ, призрить, а онъ и послѣднея съ насъ хочетъ содрать! Правались, малъ, онъ, окаянны, и съ кѣльею!" (л. 18-18 об.).

Одновременно со снижением образа патриарха происходит обратный процесс — возвышение личности самого путешественника, вырастающего в грозного и бескомпромиссного судию, бичующего пороки греческого духовенства.

Для сатирических зарисовок Лукьянова характерна прямая авторская оценка негативного явления, поэтому в стиле писателя преобладают приемы сатирической патетики (риторические вопросы и восклицания, повторы, градации и т.п). Писатель способен передать сложную гамму чувств главного героя, от тонкой иронии (У нашего, малъ, патриарха и придверники такъ искуснѣя тово просятъ) до сарказма (А то етокому старому шетуну какъ не соромъ просить-та подарковъ!). Испуганный переводчик пытается образумить паломника, но тот непреклонен: Я вить не еѳо державы, не боюсь. Меня онъ власти вязать не имѣетъ, хоть онъ и патриархъ. Иоанн Лукьянов и Каллиник II в этой сцене как бы поменялись местами: паломник полон чувства собственного достоинства, он ведет себя как представитель России, независимый и мужественный человек, в то время как патриарх корыстен, мстителен, невежественен. Его образ в какой-то степени карикатурен, отрицательные черты преувеличены в ущерб другим, что объясняется целевой установкой автора "Хождения" — осудить недостойные для православной церкви явления.

Сатирический очерк строится на постоянной смене интонаций, лексико-стилистических пластов речи. В начале сцены лексика стилистически нейтральна и даже возвышенна (калугер, патриарх, христианин, деспото огия). Однако по мере развития диалога тон повествования меняется: вопросительную интонацию сменяет обличительная, что приводит к появлению в произведении слов и выражений, имеющих сниженную стилистическую окраску (от горести лопонул, старый шетун, плюнул). Завершает сцену саркастическая фраза разгневанного паломника: Етакой миленкой патриархъ, милость какую показалъ надъ страннымъ человѣкомъ! Быстрая смена интонаций, использование эмоционально окрашенной лексики и фразеологии, наличие стилевых контрастов — все это помогает писателю создать живую, запоминающуюся комическую сцену, просто и доходчиво, в яркой сатирической форме доказать мнимое величие и мнимую святость иерарха греческой церкви.

В сатирических зарисовках проявляется незаурядное мастерство Лукьянова-писателя. Внутренний мир героев "Хождения" раскрывается не только через действие, но и речь, которая у большинства персонажей индивидуализирована, соотнесена с их социальным статусом. Речь толмача, русского [451] невольника Корнильюшки, полна уважения к патриарху, в ней преобладают просительные интонации:

Деспото огия, онъ-де ничего от тебя не требуетъ, толко де у тебе просить кельи пожить, дакуда пойдетъ во Иерусалимъ... Онъ-де человѣкъ странной, языка не знаетъ... а ты-де здѣ христианомъ начало. Кромѣ тебя, кому ево помиловать? Ты-де вѣть отецъ здѣ всѣмъ нарицаешся, такъ де ты пожалуй ему кѣлью на малое время (л. 18).

Речь патриарха писателем сознательно обезличена, чтобы подчеркнуть духовную нищету Каллиника II, впрочем, он много не говорит, лишь трижды бросает короткие фразы, где словом-доминантой является подарок. Стиль выступлений русского паломника можно определить как экспрессивно-эмоциональный. Лукьянов долго сдерживался, не вступал в разговор, следя за диалогом патриарха и переводчика. Только когда путешественник понял, что без взятки ему не получить кельи, он выступил с гневной речью-отповедью, обличая корыстолюбие патриарха.

В "Хождении" Иоанн Лукьянов использует различные способы сатирического изображения. Прежде всего, это широко распространенный в литературе XVII в. прием внешнего комизма, когда смех вызывался несообразностью внешних действий объекта сатиры (погони, потасовки, споры и пр.). Для писателя-путешественника в большей мере характерен прием сатирического разоблачения, то есть прямых выпадов против тех или иных отрицательных явлений действительности. Он, например, встречается в очерке о столпнике из монастыря Саввы Освященного. Узнав у местного старца, что это не диво и святость, а столпник на час (как богомолцы сойдутъ съ монастыря, так его за ними вѣтръ здуетъ далов), Лукьянов не скрывает своего негодования: Такия-та у грекъ столпники-обманщики! (л. 63). Писатель активно пользуется приемом сатирического саморазоблачения героя, то есть самораскрытия его в словах и поступках. В Иоппии паша, услышав, что Лукьянов возвращается в Россию через Константинополь, призвал его к себе, взял указ султана о беспрепятственном проезде паломника по турецким землям, подънявши, листъ царской поцѣловалъ, на главу положилъ, потомъ къ челу приложилъ, а сам... молвилъ: "Вотъ такъ-де мы царской указъ почитаемъ (л. 39 об.). Действия и речь турецкого паши обнажают его внутреннюю сущность, свидетельствуют о таких чертах характера, как подобострастие и хитрость.

В произведении Лукьянова можно обнаружить элементы пародии, когда "пародируется сложившаяся, твердо установившаяся, упорядоченная форма, обладающая собственными, только ей присущими признаками жанровой системы" 71. Объектом пародии у Лукьянова становится обряд богослужения в [452] греческой и волошской церквах, от которого на русского паломника мрак низшел. Паломник с удивлением, которое граничит с едкой иронией, отмечает:

[греки в церкви] шапокъ ни снимаютъ... молятся не на иконы, но на стѣны, другъ ко другу... А крестятся странно: руку на чело взмохнетъ, а до чела далѣ не донесетъ да и опуститъ къ земли... А духовной чинъ у грекъ хуже простова народу крестятся... рукою мохаетъ, а самъ то на ту сторану, то на

другую озирается, что коза (л. 28 об.).

Ярче всего черты пародии обнаруживаются в описании избрания вселенского патриарха. В изображении Иоанна Лукьянова это важнейшее для православных христиан событие превращается в простую торговую сделку:

А греческимъ патриархомъ ставки не бываетъ, какъ святая соборная церковь прияла; и ставитъ ихъ турецкой салтанъ: они у турка накупаются на патриаршество дачею великою. А когда въ Царѣградѣ патриархъ умретъ, тогда паша цареградской ризницу патриаршу къ себѣ возметъ и отпишитъ къ салтану во Адрианополь, что патриархъ греческой умеръ. Тогда греческия власти многия поѣдутъ во Адринополь и тамо с салтаномъ уговариваются и торгъ ставятъ о патриаршествѣ. И кто болши дастъ, тово салтанъ турецкой и въ патриархи поставитъ и дастъ ему писмо къ паши. А паша возметъ съ него подарку тысячи три золотыхъ и дастъ ему ризницу и патриаршеску одежду... и тако онъ съ великою помпою и пыхою ѣдетъ до двора патриарша (л. 31-31 об.).

Описание празднества, которым завершается поставление нового патриарха, в произведении Иоанна Лукьянова выполнено в традициях сатиры Аввакума — неистового обличителя восточного духовенства: "Мудры блядины дети греки, да с варваром турским с одного блюда патриархи кушают рафленые курки, а русачки же миленькия не так. В огонь полезет, а благоверия не предаст» 72.

Истинно высокое, сопряженное с сакральным, в "Хождении" резко снижается, обретает уродливые формы. Создается ситуация двоемирия, когда миру, исполненному святости и чистоты (мир Древней Руси) противостоит антимир, где церковные каноны вывернуты наизнанку (страны христианского Востока). В антимире господствуют вымогательство и взяточничество, пьянство и разврат, попираются основные догматы православия, поэтому писатель-путешественник сравнивает этот мир с бесовским. Христианский Восток воспринимается им то как зверинец — символ антимира, в котором обитают "лютые звери", то как земли, населенные существами демонологического характера. И хотя о собственно пародийных очерках в составе [453] путевых записок Лукьянова говорить еще нельзя, однако в его произведении отдельные элементы пародии начинают складываться в систему, влияют на выработку особого стиля.

Для поэтики комического в "Хождении" Иоанна Лукьянова характерна многоплановость иронии. Во-первых, это художественный принцип, которого придерживался писатель, изображая восточную церковь. Путевые записки сатирико-иронической направленности не имели аналогов в древнерусской паломнической литературе. Из предшественников Иоанна Лукьянова можно назвать, пожалуй, лишь Ивана Грозного и протопопа Аввакума, в произведениях которых ирония была не просто тропом, а имела глубокий философский смысл, определяла поведенческий и литературный стиль писателей.

Ирония у Лукьянова может иметь различные экспрессивно-эмоциональные оттенки, выражать разные чувства автора-героя: досаду, злость, ненависть, горечь, презрительное равнодушие и др. Сталкиваясь на протяжении двух лет путешествия с людьми разных национальностей и вероисповедания, социального положения и психологического склада, писатель, естественно, выработал разный подход к ним, что сказалось на характере иронии в произведении.

Ирония-намек используется Лукьяновым в ситуации, когда герои хорошо знают друг друга, обстоятельства жизни и привычки каждого, когда им известно "закодированное", другим не понятное слово, имеющее оттенок беззлобной иронии, подшучивания, легкой насмешки. Из текста "Хождения" ясно, что основным объектом иронии Лукьянова был спутник по имени Лука, который отличался нерешительностью и робостью. Иронично, снисходительно-сочувственно звучит определение миленький по отношению к Луке, проявившему малодушие в критической ситуации: турок, отбирая у паломников лошадей, замахнулся на него ножом, а он, миленький, и побежал.

Другой тип иронии в "Хождении" Лукьянова — ирония-розыгрыш, основанная на неведении того, что хорошо известно окружающим, объекту сатирического изображения, в результате чего он попадает впросак. В Константинополе Иоанн Лукьянов побывал в зверинце, осмотрел диковинки животного мира Востока и уличил сторожа в обмане: тот выдавал мертвого льва за живого. На следующий день его спутники Лука и Григорий, посетив зверинец, похвалились, что тоже видели льва. Лукьянов поинтересовался:

"Что жъ, молъ, скакалъ ли передъ вами?" — "Нѣтъ де, спитъ". — "Колька, малъ, онъ недѣль спитъ?" Такъ они задумались: "Что, братъ, полна, не мертвой ли онъ?" Мы стали смѣятся, такъ имъ стыдно стало: "Обманулъ-де сабака турокъ!" (л. 21). [454]

Этот тип иронии, как правило, раскрывается через диалогическую сцену, когда иронизирующий и объект иронии выясняют истинное положение дел, причем при свидетелях, посвященных в суть интриги.

Презрительно-пренебрежительный тип иронии используется писателем обычно в споре с целью принизить, умалить значение поступков или вещей, принадлежащих объекту иронии. Для Лукьянова, чувствующего себя в Константинополе не только паломником, но и представителем русской державы, смешны попытки греков в чем-то сравняться с Россией. Даже в споре о достоинствах русской и греческой рыбы Лукьянов выходит победителем.

И помалѣ началъ у меня игуменъ чрезъ толмоча спрашивать: "Есть ли де на Москвѣ такая рыба?" Да подложить кусокъ да другой: "Есть ли де етакая?" А я сидя (да толко что нелзя смѣятся) да думаю: "Куды, малъ, греки-та величавы! Мнятъ, что на Москвѣ-та и рыбы нѣтъ. А бываетъ бы и рыба-та какая зависная, а то наши пескори, окуни, головли, язи да коропатицы съ товарищи, раки съ раковинными мясами и всякая движющаяся в водахъ". Так я, сидя, сталъ про свои московския рыбы фастать, такъ толмачь ему сказалъ, такъ онъ нос-атъ повѣсилъ". "Ето-де расплевка рыба, у насъ-де ету рыбу убогия ядятъ мало!" (л. 26) иронизирует паломник над рыбой, которой его угощают греческие монахи, но в большей мере ирония направлена на прославляющих эту расплевку-рыбу монахов, мелочных и глупых, пустившихся в прения по ничтожному поводу. Ирония помогает Иоанну Лукьянову в борьбе с греческим духовенством, безуспешно пытавшимся доказать свое превосходство над русской церковью и Московским государством.

В путевых очерках, посвященных восточной церкви, часто встречается другой тип иронии — ирония-укор. Недостойное поведение константинопольского патриарха, отказавшего русским паломникам в приюте, становится причиной полного горькой иронии авторского монолога:

Все бѣда, миленкая Русь! Не токмо накормить, и мѣста не дадутъ, гдѣ опачинуть съ пути. Таковы-та греки милостивы! Да еще бѣдной старецъ не въ кои-та вѣки одинъ забрелъ — инъ ему мѣста нѣтъ; а кобы десятокъ-другой, такъ бы и готова — перепугалися. А какъ сами, блядины дѣти, что мошенники, по вся годы къ Москвѣ-та человѣкъ по 30 волочатся за милостынею, да имъ на Москвѣ-та отводятъ мѣста хорошия да и кормъ государевъ (л. 19).

"Серьезность" жанра паломнического хождения не помешала писателю создать ряд юмористических сцен, причем в некоторых из них в комическую ситуацию попадает сам Лукьянов. Прекрасным образцом самоиронии может служить рассказ о том, как в Египте путешественников комари объѣли и [455] рожи их стали что пьяныя, угреваты, другъ друга не опознаешь (л. 36). Комизм сцены усиливается из-за несоответствия высокой цели паломничества и ее практического осуществления: приехали поклониться святым местам, а оказались объедены комарами.

Комическое в произведении Иоанна Лукьянова — строго продуманная система, яркая примета авторского стиля. Широко и разнопланово используя "смеховое начало" в рассказе о своем пути в Святую землю, писатель выступает как новатор, способствующий трансформации средневекового жанра паломнического хождения в жанр путешествия нового времени 73.

* * *

Путевые записки Иоанна Лукьянова — прекрасный образец словесной пейзажной живописи. В изображении природы автор произведения, с одной стороны, ориентировался на поэтику пейзажных описаний апокрифов, житий и хождений Древней Руси, с другой стороны, как наблюдательный и талантливый человек, прокладывал новые пути в развитии литературного пейзажа от символического к реальному.

Эстетика средневековой литературы предусматривала соотнесенность "горнего" и "дольнего" миров, поэтому в произведениях древнерусских паломников часто встречается сравнение природы Руси, Европы, Ближнего Востока с Эдемом 74. Естественно, что Иоанн Лукьянов использовал образ рая, давая эстетическую оценку объектам живой и неживой природы реального мира. В представлении русского паломника Нил — река, что изъ рая течетъ. Традиция помещать земной рай в верховьях Нила, идущая из библейских сказаний и апокрифов раннего средневековья, дожила до начала XVIII в. Современнику Иоанна Лукьянова, Ипполиту Вишенскому принадлежит наиболее колоритный рассказ о пути к земле обетованной. Туда ведет река — "червоная, овогда жолта, барзо сладка, и риба в ней сладка". На вопрос паломника, "откуду взялася сия рѣка", "старинные арапы" отвечали:

Можна у гору пойти сеею водою дней двадцать, и тамъ есть городъ на скалѣ високо, беретъ мыто, а за тимъ городомъ день ходу еще, то уже тамъ горы високие, каменние скали, тамъ звѣрей лютихъ множество, по скалахъ змиеве, гади страшние, бываютъ четвероногие гади головъ по три и по пять и болше, если бы могли человѣка где достати, а знай [456] шовши изъидятъ; неможно вже тамъ далѣй пройти, а хто отважовался, то не вернувся 75.

Писатели-паломники, говоря о недоступности сакрального пространства, пытались постичь его воздействие на земную жизнь человека. Близостью к раю объяснял Иоанн Лукьянов природное изобилие Египта, где урожай снимают дважды в год и всюду лежат горы экзотических для русского человека овощей и фруктов. В описании Египетской земли в "Хождении" московского старообрядца явственно проступают черты ветхозаветных преданий и апокрифов, гимнографических и учительных творений византийских и древнерусских книжников 76. Отзвуки апокрифического "Слова о рахманах", в земле которых "ово цвететь, ово же растеть и ово обымають" 77, слышны в рассказе Лукьянова о непрерывном цветении и плодоношении на нильских берегах, где лимоны — что мѣсяцъ, то плодъ (л. 36). Египет представляется паломнику прекрасным земным раем, устроенным Богом на радость и пользу человеку.

Писатель строит рассказ о Египетской земле на контрасте; сталкивая высокое и низкое, прекрасное и безобразное, он подчеркивает несоответствие сакрального и земного. Если природа низовьев Нила щедра и благоуханна, то люди, населяющие эти земли, что звѣри; всѣ изувѣрныя; что псы лаютъ (л. 35).

Между двумя типами красоты, земной и небесной, в сознании средневекового человека существовала строгая иерархическая связь: первая признавалась абсолютной, идеальной, вневременной, творящей красоту земную; вторая являлась непостоянной, то есть могла исчезать, убывать, возрастать, быть прекрасной в одном измерении и безобразной в другом. Тем самым утверждалась мысль об относительности качества земной красоты, которая стремилась к идеалу, но достичь его не могла 78.

Желание соотнести земную и небесную красоту приводило к традиционному для средневековой литературы сравнению природных явлений с над-природными. Подобные описания в "Хождении" Лукьянова всегда эмоционально приподняты, содержат эстетическую оценку окружающей человека действительности:

Забытая радость — Елеонская гора! И ходихомъ довольно по Елеонской горѣ, и веселихомся, и радовахомся, что въ Едемѣ. Во Иерусалимской во [457] всей палестинѣ другова такова и радостнова мѣста нѣтъ, что Елеонская гора! (л. 58).

В сравнениях красоты "горней" и "дольней" присутствовало несколько обязательных моментов: земная природа априори прекрасна, ибо это — творение Бога; она одухотворена и облагорожена присутствием человека; островками чистой духовности в земном мире выступали культовые сооружения и религиозные достопримечательности, без которых трудно представить средневековый пейзаж. Древний Киев и его окрестности воспринимаются Иоанном Лукьяновым как райские места, потому что здесь много монастырей и пустынь, садов и виноградов — есть гдѣ погулять! Ощущение райского блаженства охватывало паломников при посещении наиболее чтимых христианских святынь: Воскресенского собора Иерусалима, где находятся Голгофа и Гроб Господень; Вифлеема, места рождения Иисуса Христа; Елеонской горы, с которой связаны многие события евангельской истории, и т.п.

Взгляд писателя петровского времени на окружающий его природный мир радостен и светел, он получает эстетическое удовольствие от созерцания полей красных, гор узорочных, садов многоцветных, градов веселых. Первыми самоценными объектами наблюдения и поэтизации стали для автора "Хождения" цветы и птицы, так как с ними было связано его представление о рае. Даже урбанистический пейзаж Константинополя у Лукьянова озвучен курлуканьем горлиц, расцвечен яркими красками пионов со товарищи, освещен, словно небо звездами, яркими огнями минаретов (л. 23, 24 об.). При этом в разряд прекрасного, эстетически выразительного попадает, согласно средневековым представлениям, греховное, иноверное. В связи с процессом обмирщения литературы образ рая возникает при описании Лукьяновым светских объектов, например, константинопольских переулков и улочек, где строение узорочно, а дома утопают в зелени дерев плодовитых и винограда. Посмотришь — райское селение! (л. 22 об.) — восклицает русский паломник.

Образ золота как символа богатства и красоты широко использовался русскими писателями-путешественниками, особенно в описании городов и стран, связанных с событиями христианской истории. В литературе петровского времени понятие "золотая земля" (в значении "земля обетованная") стало соотноситься не только с землей Палестины, но и с родными для паломника местами. Развитие чувства национального самосознания привело к тому, что в произведении Иоанна Лукьянова золотое дно, златое царство, златая земля — это и Египет, земной рай, и Константинополь, бывший оплот православия, и Украина, откуда есть пошла Русская земля, и Калуга, его отечество драгое. Образ златой земли, синтезируя представления автора о материальном благосостоянии и природном богатстве, духовной культуре и [458] исторической памяти, становится необычайно емким и художественно выразительным.

Созданные Лукьяновым "пейзажи святых мест" являют "запечатленное, остановившееся время" 79. Объект природы превращается в материализованную память о том или ином событии Священной истории. Таково, например, древо маслично, окладено каменемъ, съ храмину будетъ, интересное тем, что под ним Исайю Пророка жиды пилою претерли древянною (л. 59-59 об.). Время не властно над этим деревом — оно зелено и доныне, символизируя вечную память о пророке, который принял мученическую смерть за обличение в нечестии правителя. Почитаемого христианами пророка часто называют "ветхозаветным евангелистом", ибо он предсказал рождение Спасителя от Девы и его страдания во имя искупления грехов человечества. Пейзажная зарисовка организует "вхождение" читателя в мир библейской истории: рассказ о "древе масличном" служит обрамлением для открытой паломником страницы Священного Писания. Словесный пейзаж выполнен в традициях древнерусских иконных горок; зарисовка содержит указания на особенности ландшафта (полугора), размеры (с храмину) и цвет (зелено) природного объекта. "Вечностное" состояние подчеркнуто отсутствием на картине людей, привносящих в изображение сакрального пространства момент временного и суетного.

"Безлюдность" пейзажей в "Хождении" Лукьянова может иметь публицистическую направленность. Рассказывая об украинских землях, паломник сетует на то, что они запустели в результате войн и набегов крымских татар. Некогда райские места превращены в пустыню, где нет ни человѣка, ни звѣря, ни птицы. Богом данная красота не приращается созидательным трудом человека на земле, а разрушается в ходе войны, символами которой являются огонь и меч, несущие смерть всему живому.

Иоанн Лукьянов, тонкий знаток и ценитель природы, выступает как мастер пейзажной живописи. Он умеет в предельно лаконичной форме образно и точно передать характерные признаки местности, особенности ландшафта, климатические условия, своеобразие флоры и фауны той земли, по которой пролегает маршрут паломника. Московского священника с Арбата, привыкшего к городской сутолоке, удивляет безмолвное величие девственной, нерукотворной природы, от которой нельзя ждать ни помощи, ни участия. Это степь голая, когда за пять дней пути паломники ни наѣхали на прутинку, чѣмъ лошадь погнать. Это горы высокие, холмъ холма выше, которым, как посмотришъ, конца нѣтъ (л. 12). Это коварная морская стихия, где волны стонут, пенятся, поднимаются выше корабля, угрожая людям гибелью. [459]

Смертельная опасность, которая исходит от непривычных для русского человека, явлений природы, не может притупить чувство преклонения перед величественно прекрасным — и паломник слушает музыку моря, любуется горами Венгерскими, которые славны, зѣло высоки, подобны облакам. Используемый Лукьяновым прием панорамности изображения позволяет создать поражающую своими масштабами и яркостью художественных деталей картину Карпат. Она помогает читателю зримо представить крутизну горных склонов, снежную белизну вершин, зелень хвойных лесов в предгориях. Этой цели служит и сравнение неизвестного с хорошо знакомым. Русские паломники вопросихомъ языка:

Далече, молъ, тѣ горы видѣхомъ?" И онъ сказалъ: "Добрымъ-де конемъ бѣжать три дни до нихъ". А намъ зѣло дивно: якобы видится от Москвы до Воробьевыхъ горъ, кажется, и древа-та на нихъ мочно счести (л. 14).

Важно отметить, что в отличие от пейзажных зарисовок в средневековых путевых записках, большей частью плоскостных по своему характеру, горный пейзаж в "Хождении" Лукьянова объемный, трехмерный. Писатель указывает на протяженность горной гряды (отъ Борлата къ Галацамъ), дает представление о высоте (на вершинах снег не тает, лежат облака) и расстоянии до гор (трехдневный путь). Он насыщает словесный пейзаж оценочными эпитетами и сравнениями, согревая нарисованную картину чувством восхищения красотой мира, что подчеркивается повторением в тексте слов с общим корнем див: мы тѣмъ горамъ зѣло подивихомся; намъ зѣло дивно, зѣло удивителныя горы.

Иоанн Лукьянов — создатель первых в русской паломнической литературе маринистических пейзажей. В средние века море и все, связанное с ним, являлось одним из доказательств существования и могущества высших сил. По словам библейского царя Давида, сходящий въ море въ кораблехъ, творящий дѣлания въ водахъ многихъ, тии видѣша дѣла Господня и чудеса его во глубина (Пс. 106, 23-24). Если суша была естественной и привычной средой обитания человека, где он мог надеяться на свои силы, ловкость, умения, то море было для него стихией грозной и неподвластной. Путешественники, попадая в шторм, объясняли происходящее с религиозно-символической точки зрения, видели в молитве единственное действенное средство спасения. Этой средневековой традиции неукоснительно следовал писатель-старообрядец Иоанн Лукьянов, в отличие от других путешественников петровского времени: Петра Толстого, который в трудную минуту сам вставал к штурвалу корабля, Ипполита Вишенского, державшего на случай бури дошку наготове, чтобы на нее всестъ, когда судно начнет потопати. Причем молитва московского священника, обращенная к Богу, была искренней и трепетной, разительно отличаясь от той, к которой призывали паломников корабленники в "Хождении" Ипполита Вишенского: [460]

Молитися Богу, хто якъ веритъ, не спите, а ви, калугори, просете Бога, читайте книги, и зовете Антония Великаго, и обещайте ему всякъ купити свечъ пару 80.

Психологически достоверно описана Лукьяновым ситуация, когда во время шторма отчаявшиеся люди то в иступлении взывают к небесным защитникам, то творят молитву о спасении "молчком":

И когда мы стали выходить во усть Нила-рѣки на море, тогда насъ взяла погода великая. Зѣло мы убоялися, уже отчаяхомся своего спасения и другъ съ другомъ прощахомся, только уже всякъ молчкомъ Бога въ помощь призываетъ, а въ сондалъ воды много налилось... а волны къ мѣли, что горы высокия, съ моря гонитъ. A мнѣ, грѣшнику, пришло въ разумъ пра отца Спиридона, и я началъ Богу молитися: "Владыко-человѣколюбче! Помилуй насъ, грѣшныхъ, за молитвъ отца нашего Спиридона!" О дивное чюдо, какъ косенъ Богъ на гневъ, а скоръ на послушание! Видимъ, какъ волна хощетъ пожрать совсемъ сандалъ — инъ не дошедъ за сажень да и разсыплется; другая такъже напряжется, хощеть пожрать да и разсыплется. А я, су, то жъ да то жъ: "Господи, помози за молитвъ отца нашего Спиридона!" Да такъ-та насъ Богъ-свѣтъ спасъ... (л. 36 об. — 37).

Неразработанность морского пейзажа в произведениях русских паломников допетровского времени объяснялась тем, что описание бушующей стихии — отступление от главной цели "Хождения", рассказа о Святой земле. Пейзаж в средневековой литературе не являлся самостоятельной функциональной единицей 81. Морская терминология была не разработана: капитана паломники именовали по-иностранному раизом или навклиром, но чаще по-русски начальником корабля или старшим корабельником. Для описания морской болезни, чтобы не нарушать литературный этикет, использовали выражения валяхуся якоже пиани; животы до конца ослабевши; прияху истому велику.

Писатели-паломники начала XVIII столетия, и прежде всего Иоанн Лукьянов, способствовали становлению эстетического интереса к морской теме. В их произведениях описание моря начинает соотноситься с миром помыслов и чувств человека. Изображение бурной морской стихии, выступающей в роли "антагониста" героя и понуждающей его к действию, обретает сюжетообразующую функцию. Кроме того, констатирующий уровень пейзажных [461] зарисовок уступает место описательно-изобразительному, что приводит к насыщению рассказа о бурях и кораблекрушениях экспрессивно-оценочной лексикой 82.

Море в изображении Лукьянова — картина, которая постоянно меняется, как и чувства человека, ее созерцающего. Паломник не скрывает удивления при первой встрече с Черным морем в устье Дуная:

Мы же ходихомъ близъ моря и удивляхомся морскому шуму, какъ море пѣнится и волнами разбивается; а намъ диво: еще море не видали (л. 15 об.).

Море поражает его своими бескрайними просторами: по пучине можно идти кораблем дни, недели, месяцы, радуясь, если вѣтръ добръ и поносенъ, печалясь, если нельзя подънятъ парусы. Море проверяет человека не только на физическую выносливость, но и на силу духа, когда вѣтромъ великим съ верху съ корабля всѣхъ... збивает, чрезъ корабль воду бросает и кажется, что уже нелзя той горести пущи (л. 16).

Для путевой литературы раннего средневековья характерно изображение природы либо как места действия, фона, на котором разворачиваются события, либо как некоего знака, направленного на "добро" или "зло", осуществляющего связь между "горним" и "дольним" мирами. В "Хождении" Лукьянова религиозно-символическая функция природных зарисовок заметно ослабевает, пейзажные картины, созданные писателем, наполняются реальным содержанием. Природные препятствия на пути паломников перестают восприниматься как промысел Божий, изображаются с обилием бытовых подробностей. По Валахии караван паломников передвигался медленно, так как снѣжокъ молодой растаял и горы-та всѣ ослизли; земля была иловатая и дорога калястая, а тѣлеги уски, поэтому шли боком и лошади с трудом их тянули (л. 13 об.). Привычная для средневекового писателя метафора трудный путь наполняется реальным смыслом после того, как автор "Хождения" описал ужасное состояние дорог в Воложской земле. Экспрессивно-эмоциональные фразы, звучащие как рефрен, придают рассказу паломника сходство с народной причетью (бъдство великое; охъ, нужда была; плакать бы, да слезъ-та нѣт; пощади, Господи).

Московский священник Иоанн Лукьянов был в числе первых писателей, которые стали воспевать скромную красоту русской природы. Обычно паломники свой путь по Руси описывали очень кратко, не обращая внимания на привычный, не богатый красками, особенно зимой, среднерусский пейзаж. Лукьянов нарушил эту традицию, создав ряд запоминающихся, [462] колоритных картин родной природы, столь же непредсказуемой, как и экзотическая природа Востока.

На пути из Спасо-Воротынского монастыря в Калугу паломники попали в снежный буран — замять была съ вѣтромъ великимъ противнымъ. И когда обвѣнерѣхомъ и дорогу истеряхомъ, и едва великимъ трудомъ обрѣтохомъ, близъ смерти быхомъ (л. 2 об.). Рассказывая об этом природном явлении, писатель сознательно архаизировал текст, использовал устаревшие глагольные формы, чтобы передать экстремальность ситуации и возвысить человека, вступившего в поединок со стихией.

Природоописательные фрагменты "Хождения" имеют большое познавательное значение, по ним, например, можно судить о климатических аномалиях прошлого. Зима 1701-1702 гг. выдалась на удивление теплой: снег расстаял и лед на реках взломало — началось редкое для центрального района России зимнее половодье. Согласно свидетельству автора "Хождения", вода на Оке бежала поверх льда, достигая брюха коня, паломникам пришлось переходить реку по льдинам, рискуя жизнью.

В путевых записках русского путешественника начала XVIII в. мир природы и мир человека начинают выступать как некое целое, лишенное ренессансной гармонии, но притягательное для художника из-за непредсказуемости, многообразия и быстротечности отношений, внутреннего антагонизма "слагаемых" и вечной тайны бытия, в этом союзе заключенной.

* * *

Иоанн Лукьянов принадлежал к числу самых начитанных писателей конца XVII — начала XVIII в., который прекрасно ориентировался в оригинальной и переводной, богослужебной и светской литературе Древней Руси. В путевых записках он ссылался или цитировал сочинения игумена Даниила и Игнатия Смольнянина, Нестора-Искандера и Ивана Пересветова, Трифона Коробейникова и Арсения Суханова. Писатель ввел в текст "Хождения в Святую землю" целый ряд апокрифических мотивов, заимствованных из "отреченных книг" средневековья. Произведение московского священника пронизано цитатами из книг Священного Писания и творений отцов церкви.

Обращение к предшествующей литературной традиции для Иоанна Лукьянова, писателя-старообрядца, было связано с поиском собственной "античности", образца для подражания и мерила художественной ценности. В древнерусской словесности он видел не нечто застывшее и уходящее, а живую старину, которая была освящена "верой отцов и дедов". Литература до-никоновского периода воспринималась им как средоточие духовности, высокой нравственной культуры и национальной самобытности. Обращение к литературному наследию прошлого должно было придать сочинению писателя особую весомость и непреходящую значимость. [463]

"Хождение в Святую землю", созданное Лукьяновым после возвращения на Русь, представляло собой профессионально выполненную компиляцию из путевого дневника паломника и фрагментов из сочинений древнерусских книжников. Такой способ литературного творчества соответствовал господствовавшей в средние века эстетике подобия, свидетельствуя о мастерстве писателя, а не об отсутствии у него таланта. Во многом благодаря этому типу творчества произведение Лукьянова сумело стать итоговым в развитии паломнической литературы Древней Руси.

Писатель-старообрядец работал в жанре путевых записок, поэтому в качестве образца ему служили наиболее авторитетные "хождения" ХІІ-XVII вв.: игумена Даниила, Игнатия Смольнянина, Трифона Коробейникова, Арсения Суханова. В поиске ответа на вопросы, поставленные "бунташным" временем, когда церковь раскололась на два враждующих лагеря и началась трагедия самоуничтожения народа, еще недавно демонстрировавшего "соборность духа" и с честью выдержавшего испытание Смутой, Иоанн Лукьянов избрал традиционный для русского человека путь познания истины и искупления грехов — отправился в Иерусалим, в землю обетованную, идѣже Господь нашъ походилъ своими пречистыми стопами и многая чюдеса показа по мѣстомъ святымъ (л. 1 об.).

Вслед за игуменом Даниилом, писателем-путешественником начала XII в., он провозгласил своим основным эстетическим принципом — правдивость и точность рассказа, изображение не хитро, но просто того, что видѣхъ очима своима грѣшныма. Не случайно вторую и третью редакции путевых записок Лукьянова открывает заимствованное из "Хождения" игумена Даниила вступление (от слов Се азъ недостойный до видѣти всехъ святыхъ мѣстъ 83), которое было приспособлено к нуждам нового времени и дополнено реалиями автобиографического характера: опущено упоминание о Галилее, где Лукьянову не удалось побывать, введены иные хронологические данные о пребывании паломника в Иерусалиме (не 16 месяцев, как у Даниила, а 14 недель), по-другому мотивированы причины хождения (понужденъ нѣкиими отцы и братиею), осовременен язык писателя Киевской Руси.

Иоанн Лукьянов был хорошо знаком с путевыми записками Игнатия Смольнянина, совершившего в 1389-1393 гг. дипломатическую поездку в Константинополь в свите русского митрополита Пимена. "Хождение" старца Игнатия, известное в двух редакциях 84, московских священник использовал в летописной версии ("Пименово хождение в Царьград" 85). Отсюда им [464] заимствовано описание земель в низовьях Дона, опустошенных в результате набегов татар, и применено по отношению к Украине, разоренной "крымцами". В тексте Игнания Смольнянина Иоанном Лукьяновым были опущены некоторые детали (сокращен перечень животных и птиц, многих из которых паломник не мог видеть, передвигаясь по Украине в студеном феврале), однако появились и новые данные, связанные с дорожными впечатлениями паломника начала XVIII в. Положив в основу описания принцип контраста, Лукьянов сообщал, что в пустыню превращены земли Украины, которые зѣло угодны и хлебородны, где овощу всякова много и сады что дикой лѣсъ: яблоки, орѣхи воложския, сливы, дули (л. 10 об.). Этот текст навеян воспоминаниями июля-августа 1703 г., когда паломник возвращался домой и видел плодородную землю юго-запада Украины, из-за постоянных военных конфликтов не заселенную людьми.

Основным литературным источником путевых записок Иоанна Лукьянова является классический памятник паломнической литературы Древней Руси — "Хождение по святым местам Востока" московского купца Трифона Коробейникова (конец XVI в.) 86. Отсюда заимствована почти половина описаний Иерусалима и его окрестностей: церкви Воскресения Христова и Елеонской горы, Силоамской купели и села Скудельниче, монастыря Саввы Освященного и дома Давида, а также многих других "святых мест". Ввод материала из этого источника Лукьянов сопровождал либо прямой отсылкой к "Коробейникову страннику", либо устойчивой формулой, указывающей на вторичность сведений, — "сказывают". Описывая церковь Святая Святых, московский священник сообщал, что один из ее раритетов — Мерило праведное, как сказоваютъ, сотворено мудрымъ Соломономъ (л. 55 об.).

Сравнение путевых записок И. Лукьянова и Т. Коробейникова показывает, что композиция иерусалимского цикла очерков не совпадает. Асинхронность структуры "хождений" конца XVI и начала XVIII в., видимо, объясняется изменением порядка осмотра достопримечательностей Иерусалима и маршрута передвижений паломников по Палестине. Из-за "арапского насилия" на дорогах Лукьянов, в отличие от Коробейникова, не сумел побывать на Иордане, Мертвом море, во многих палестинских городах и селениях.

Для писателя-старообрядца характерен творческий принцип использования литературных источников. Он постоянно перемежал фрагменты, восходящие к тексту "Хождения" Трифона Коробейникова, собственными наблюдениями и размышлениями по поводу увиденного на Востоке, новыми сведениями бытового и исторического порядка. Нерасчлененное у Коробейникова описание Пупа земли и Лобного места, он разделил на две части, заполнив промежуток рассказом об иконах "московской работы" в Воскресенском соборе, подаренных иерусалимскому патриарху русским царем Михаилом [465] Федоровичем, о торжественном ужине для паломников, где было "довольно брашна и пития", о французских органах, которые "льстиво и сладко играют". Подобные вставки придавали рассказу паломника петровского времени яркость, живость, новизну.

Используя текст "Хождения" Трифона Коробейникова, Иоанн Лукьянов дополняет его свидетельствами самовидца, что усиливает достоверность описания, к примеру, Овчей купели:

A купѣль глубока, здѣлана колодеземъ круглымъ; а жерело въ купѣли уско, толко кошель проходитъ; а вервь у кошеля мы сами навезали, саженей будетъ десяти (л. 56).

Иногда писателю начала восемнадцатого столетия приходилось выступать с критикой источника, при необходимости уточнять старую информацию, вводить в текст новые сведения. Если, согласно описанию Трифона Коробейникова, на горе Сион находится монастырь виноцѣйскаго царя, а живетъ въ немъ игуменъ и мнихы (с. 30), то по свидетельству Лукьянова, побывавшего в этих местах век спустя, на той горѣ прежде сего бывалъ монастырь, а нынѣ турецкой мечеть, въ немъ же турки живутъ (л. 60 об.).

Другая устойчивая тенденция в обработке литературного источника — стремление к беллетризации повествования. Рассказ Трифона Коробейникова о Силоамской купели, где Христос творил чудеса, Иоанн Лукьянов "оживил" бытовой сценой с купающимся в целебном источнике больным арабом, которого паломники оттуда прогнали. О мастерстве писателя-старообрядца, творчески относившегося к исходному литературному материалу, можно судить, сравнив описания камня, где спал Илия Пророк:

"ХОЖДЕНИЕ" ТРИФОНА КОРОБЕЙНИКОВА

И близъ того монастыря съ перестрѣлъ на дороге на камени мѣсто вообразилось, идѣже уснулъ Илья Пророкъ, и вогнулось мѣсто аки воскъ — знати и до сего дне (с. 45).

"ХОЖДЕНИЕ" ИОАННА ЛУКЬЯНОВА

... на другой странѣ дороги на правой рукѣ, какъ въ Вифлѣемъ идешъ, противъ монастыря лежитъ камень великой, а на немъ спалъ Илиа Пророкъ. И какъ онъ на камени лежалъ, такъ пророкъ весь изобразился; все знать: гдѣ лежала глава, гдѣ ноги, гдѣ спина, что воскъ, вообразилась (л. 46).

Становится очевидным, что "Хождение" XVI в. для Лукьянова лишь канва, которую он искусно расшивает новыми подробностями, стремясь приблизить "чудо" к "правде жизни". Отдельные мотивы и сюжеты из произведения своего предшественника писатель-старообрядец использует в новых литературных ситуациях. Мотив запрета брать кости усопших (иначе [466] корабль не отойдет от пристани, а осквернитель могил будет брошен в море) Лукьянов вводит в повествование о лавре Саввы Освященного, тогда как в "Хождении" Трифона Коробейникова он сопровождал рассказ о пещерах села Скудельниче, где погребали умерших в Иерусалиме паломников.

На путевые записки Иоанна Лукьянова существенное влияние оказали полемические сочинения Арсения Суханова, старца Троице-Сергиева монастыря, который в середине XVII в. совершил несколько поездок в Константинополь, на Афон и Ближний Восток. В результате появился знаменитый "Проскинитарий" Арсения Суханова, а также другие его произведения — "Прения с греками по вопросам веры" и "О чинах греческих вкратце", которые пользовались большим уважением у старообрядцев. Старец Арсений защищал идею чистоты русского православия и его обрядности: двоеперстия, крещения посредством погружения в воду, строгости поста и т.п. 87 Концепция истинной веры Суханова во многом соответствовала воззрениям старообрядцев. Не случайно они создали особую, старообрядческую, редакцию "Прений о вере", обсуждали это произведение в "Поморских ответах" 88.

Как убедительно доказал Леонид Кавелин 89, Иоанн Лукьянов ориентировался на "Прения" Арсения Суханова, создавая включенные в состав "Хождения" полемические статьи "Описание греческого устава и поступок внешнихъ и духовных", "О церковном пении и о уставе греческом", "О несогласии греческом с восточною церковию". Разумеется, что московский священник взял из материалов Суханова только те сведения, которые соответствовали его представлениям о "еретическом" начале и отсутствии "благочестия" в греческой церкви.

Возможно, что, кроме "Прений", Лукьянов использовал не прямо, но опосредованно, "Проскинитарий" Суханова. Рассказ русского паломника начала XVIII в. о том, как он нашел приют на Иерусалимском подворье в египетском городе Рашид, тематически и структурно повторяет очерк Арсения Суханова об обустройстве на Синайском подворье Александрии. Оба писателя следуют композиционной схеме: прибытие на корабле в устье Нила — переправа на берег в "малом судне" — приезд на монастырское подворье — вручение игумену грамот — радушный прием — пребывание в келии — прогулки по городу — "великая любовь" к паломникам местных монахов 90. При этом не исключено, что сходство могло быть следствием одинаковой житейской ситуации и результатом действия литературного этикета. [467]

Неоспоримая общность произведений Арсения Суханова и Иоанна Лукьянова — негативное отношение авторов к восточному духовенству. Описывая иерархов православной церкви Константинополя и Иерусалима, русские писатели в один голос говорят об упадке нравственности, симонии, чрезмерном тщеславии и одновременно угодливости, которую греки проявляют и к турецкому султану, и к русским паломникам. Оба писателя-путешественника будущее православного мира связывают с Россией и ее великой миссией по отношению к народам, попавшим под иго Оттоманской Порты.

Из памятников русской агиографии раннего средневековья Иоанн Лукьянов, безусловно, был знаком с Киево-Печерским патериком. Во время пребывания в Киеве он неоднократно посещал лавру Антония и Феодосия, где среди мощей печерских святых видел "дванадесятъ зодчихъ, сирѣчь церковныхъ мастеровъ, подъ единымъ покровом тѣ мастеры лежатъ, ихже Пресвятая Богородица сама послала изъ Царяграда въ Киевъ" (л. 9). О приходе греческих зодчих и иконописцев в Киев, их участии в строительстве и росписи Успенского собора подробно рассказано в "Слове о создании церкви Печерской" владимиро-суздальского епископа Симона, входящем в состав Киево-Печерского патерика 91. Поскольку паломники не могли слышать это предание из уст печерского монаха — "вожа" по киевским пещерам, ибо, поклоняясь мощам святых, тайно исследовали древнее сложение перст при крещении, то единственным источником сведений по истории создания Успенского собора для них был Киево-Печерский патерик. Он относился к числу "народных книг" средневековья; в полном объеме или в извлечениях входил в состав Миней, Прологов и других агиографических сборников, которые во многом определяли круг "душеполезного" чтения верующего человека, — эту литературу обязан был знать московский священник.

Убежденный сторонник двоеперстия, старообрядец Иоанн Лукьянов отстаивал позиции древлеправославной церкви в споре с никонианской, ссылаясь на средневековые авторитеты. В "Хождении" он упоминает "преподобного Максима Грека", автора известного "Сказания, како знаменоватися крестным знамением" 92. Под влиянием афонского старца Стоглавый собор 1551 г. вынес решение о каноничности двоеперстия при крещении (гл. 31). После прихода к власти патриарха Никона собор 1667 г. утвердил троеперстие, предав проклятию двоеперстников. Чтобы окончательно опорочить старый способ сложения пальцев руки при крещении, патриархи Иоаким и Адриан объявили сочинение старца Максима Грека подложным и "зломысленным делом раскольников". [468]

Иоанн Лукьянов для доказательства истинности старообрядческого двоеперстия ссылается не только на мнение Максима Грека, но и на свидетельство Феодорита Блаженного, которому приписывают авторство "Слова о крестном знамении" 93. Хотя никонианская церковь доказывала подложность этого сочинения, оно, с XV в. входившее в состав Кормчей, Хронографа, Следованной Псалтири, Домостроя и других сборников, пользовалось популярностью в XVII столетии, особенно среди старообрядцев, так как защищало исконность и каноничность двоеперстия.

Не случайно, исследуя историю крестного знамения, Иоанн Лукьянов обращается к мощам былинного богатыря, защитника Русской земли Ильи Муромца, хранившимся в Киево-Печерском монастыре. В Антониевой пещере паломники видели

храбраго воина Илию Муромца въ нетлѣнии подъ покровомъ златымъ: ростомъ яко нынѣшнихъ крупныхъ людей; рука у него левая пробита копием, язва вся знать на рукѣ, а правая ево рука изображена крестное знамение... крестился онъ двома персты — тако теперьво ясно и по смерти его плоть мертвая свидѣтельствуетъ на обличение противниковъ (л. 9).

Источником сведений о святом-богатыре, скорее всего, послужил русский былинный эпос, который в начале XVIII столетия бытовал как в устном, так и в рукописном виде 94. Возможно, писатель знал былину о гибели киевских богатырей, ибо упоминает о ране на левой руке Ильи, нанесенной копьем. Илья Муромец был любимым героем народных сказок и легенд о змееборцах. Кроме этого, Лукьянов мог почерпнуть сведения о нем из "Сказания о киевских богатырях" — произведения XVII в., представляющего собой книжное переложение былинных сюжетов 95. Из-за обостренного внимания старообрядцев к мощам Ильи Муромца духовные власти приказали вынести их из киевских пещер.

Книжная память Лукьянова сохранила знакомство с текстом популярной в Древней Руси "Повести о взятии Царьграда турками" Нестора-Искандера, содержащей пророчество Льва Премудрого о "русом царе", которому суждено освободить Константинополь от власти турок:

Русий же род съ прежде создателными всего Измаил та побѣдят... и в нем въцарятся и судрьжат Седмахолмаго русы 96. [469]

Когда во время трапезы греческие монахи стали упрекать правительство России за перемирие с Турцией, напоминая: такъ-де писано, что московскому царю свободитъ насъ и Царъградъ взять, — паломник, воскрешая в памяти текст "Повести" Нестора-Искандера, с достоинством отвечал:

Что петь вы приплетаетесь къ нашему царю да еще и укаряете?.. Да хошъ и писано, да имя ему не написано: кто онъ будетъ и кто возметъ Царьградъ (л. 26 об.).

Московский писатель-путешественник не всегда критически относился к литературным источникам сведений об Османской империи. Описывая юридическую систему Турции, он использовал мотив грозного, но справедливого суда из "Повести о Магмет-Салтане" И.С. Пересветова. Публицист XVI в. поведал историю о турском царе Магмете, жестоко наказавшем неправедных судей, которые "посулом" судят:

Велел живых одирати. Да рек тако: "Естли оне обростут опять телом, ино им вина та отдастъся". А кожи их велел проделати, и бумагою велел набити, и написати велел на кожах их: "Без таковыя грозы не мочно и в царство правды ввести 97.

Старообрядец Иоанн Лукьянов, следуя традиции русской публицистики XVI в., согласно которой грозный царь нужен для того, чтобы карать неправых и искоренять зло, заявлял: в Турции суды правыя, отнюд и лутчева турка, с христианиномъ судима, не помилуют. Далее шла иллюстрация, близкая по содержанию и форме к тексту Ивана Пересветова:

А кой у нихъ судья покривить или что мзды возметъ, такъ кожу и здерутъ, да соломаю набъютъ, да въ судейской палатѣ и повѣсятъ — такъ новой судия и смотритъ (л. 25 об.).

Тем не менее, в "Хождении" Лукьянова много примеров иного рода, свидетельствующих, что в Османской империи начала XVIII столетия процветали чинопочитание, произвол власть имущих, взяточничество.

В некоторых случаях автор "Хождения в Святую землю" ограничивается ссылкой на памятники средневековой литературы, откуда он заимствовал те или иные сведения. Признаваясь в бессилии описать красоту константинопольского Софийского собора, Лукьянов отсылает читателя к тексту росписи Иустиниана-царя, то есть "Сказания о создании великия Божия церкви Софии в Константинополе" 98: [470]

А какова та церковь узоричиста, ино мы ея описание здѣ внесемъ Иустиана-царя, какъ онъ строилъ, все роспись покажетъ; тутъ читай да всякъ увѣсть. А чтобы кто теперево самъ видя эту церковь да могъ бы ея описать — и то нашему бренному разуму невмѣстно, хошъ нынѣ и разорена. Но мы собою объ ней не хощемъ писать для тово, чтобъ не погрѣшить описаниемъ, а иное забудешъ, такъ погрѣшно и стала (л. 20 об.).

Византийское "Сказание", возникшее не позднее середины XI в., было чрезвычайно популярно в южнославянских странах и на Руси, куда оно попало в XV столетии". "Сказание" традиционно входило в состав "Летописца Еллинского и Римского" второй редакции, а также "Хронографа Русского". По мнению известного российского медиевиста О.В. Творогова, "именно через хронографы русские читатели познакомились... со "Сказанием о построении Софии Цареградской" 99.

Успех паломничества во многом зависел от степени подготовленности человека, причем не только к преодолению тягот пути, но и к восприятию памятников библейского прошлого, достопримечательностей истории христианства. О хорошем знании Лукьяновым литературы о Византии свидетельствует включение в текст "Хождения" двух анонимных переводных произведений — "Сказания о названиях Царьграда" и "Сказания о вратах Царьграда", известных в науке под общим названием "О Цареграде". А.И. Соболевский, специально изучавший этот вопрос, пришел к выводу, что произведение было переведено на Руси в конце XV в. (не позднее 1493 г.) и бытовало в качестве самостоятельного литературного сочинения 100. Иоанн Лукьянов первым из русских паломников включил эти тексты в "Хождение". Свое "Описание Царьграда" он открыл очерком об оборонительных сооружениях, куда органично вписалось "Сказание" о воротах города, затем поместил перечень его названий: "1. Византия; 2. Царьградъ; 3. Богомъ царствующи градъ; 4. Константинополь; 5. Новый Римъ; 6. Седмихолмия; турецкое прозвание — 7. Станбулъ" (л. 22).

Московский священник был хорошо знаком с "отреченными книгами" Древней Руси, так как текст "Хождения" богат реминисценциями из произведений апокрифической литературы. В число источников, которые использовал Лукьянов, входят Первоевангелие Иакова, содержащее сведения о детстве Богородицы, Евангелие Никодима, откуда в "Хождение" пришли [471] неканонические реалии жизнеописания Христа, апокрифы о создании Соломоном Иерусалимского храма и о Крестном древе, легенды и сказания эсхатологического характера. Почетное место в этом ряду занимает "Откровение Мефодия Патарского" — апокрифическое сочинение, известное древнерусскому читателю в переводах с греческого языка. В XV в. появились русские редакции этого памятника, где были усилены эсхатологические мотивы 101. Особым почитанием "Откровение" пользовалось у старообрядцев, которые переписывали произведение, делали выписки из него, создавали новые редакции. Сторонников церковного раскола в этой книге привлекали рассуждения о появлении Антихриста, падении нравов в среде духовенства и мирян, грядущем конце света и Страшном суде. Писатель-старообрядец И. Лукьянов находился под сильным впечатлением от знакомства с "Откровением Мефодия Патарского", откуда заимствовал легенду о потоплении Константинополя во глубине морской за грехи его жителей во время второго пришествия Христа. Согласно пророчеству Мефодия, корабельники будут приплывать к Царьграду и привязывать суда к торчащей из воды колонне Феодосия Великого, а сами рыдать о гибели великого города. Память Лукьянова удержала даже такую деталь, как вмурованный в колонну гвоздь, который был использован во время распятия Христа 102.

Библейские образы и мотивы пронизывают текст "Хождения", во многом определяя его сюжетно-композиционное и жанрово-стилевое решение. Для Лукьянова — московского попа, а затем старообрядческого миссионера — книги Священного Писания были литературой, сформировавшей его религиозно-философские и художественно-эстетические принципы, поэтому в начале "Хождения", где раскрываются причины, побудившие паломника взяться за перо, упоминается евангельская притча о ленивом рабе:

Се писахъ, еже ми показа Богъ видѣти недостойному, убояхъ же ся осуждения онаго раба лѣниваго, скрывшаго талантъ господа своего и не сотворшаго имъ прикупа (л. 1 об.) 103.

Создание путевых записок автор считал не только богоугодным делом, но и своим долгом перед старообрядческой церковью, доверившей ему трудную миссию.

Высокие библейские символы помогают Лукьянову нарисовать картину современной жизни, они служат источником словесно-образных [472] ассоциаций, которые развиваются в наивно-реалистические бытовые картины 104. В Яссах путешественники остановились в Никольском монастыре, игумен которого прислал им три хлеба на пропитание. Этот факт заставляет вспомнить знаменитое чудо Христа, накормившего пятью хлебами несколько тысяч голодных. Однако в путевых записках Лукьянова чуда не происходит: три хлеба для артели паломников становятся мерилом человеческой жадности и религиозного ханжества. Понятно, почему портрет игумена монастыря выполнен писателем в резко негативном тоне:

А когда мы възъѣхали на монастырь, а игуменъ сидит передъ кельею своею да тюменъ тянетъ. И я когда увидѣл, что онъ тюменъ тянетъ, и зѣло бысть мне ужасно: что, молъ, ето уже свѣту переставления, для того что етому чину необычно и страмно табакъ пить (л. 12 об.).

Библеизмы помогают писателю в создании емких и ярких характеристик героев "Хождения". В Орле паломники остановились у старообрядца Нила Басова, который, по словам Лукьянова, принял их якоже Авраам Странноприимец, Евангельские мотивы в путевых очерках могут использоваться автором не только для поэтизации, "освящения" какого-то жизненного явления, но также для создания сатирического эффекта, который возникает при столкновении "высокого" прошлого и "низкого" настоящего христианской церкви. По Евангелию от Иоанна (13, 14-15), Христос, омывая ноги ученикам, сказал: "Аще убо аз умых ваши нозе, господь и учитель, и вы должны есте друг другу умывати нозе. Образ бо дах вам, да яко же аз сотворих вам, и вы творити". Греческое духовенство сделало из этого обряда доходное предприятие. Лукьянов не без иронии рассказывает:

[иерусалимские монахи], воставъ изъ-за трапезы, трапезу заперли, не пустили вонъ богомолцовъ, стали ноги умывать. А за умыванья брали съ нарочитыхъ по семи, по пяти и по восми червонныхъ, а со убогихъ — по пяти талерей. И тако умывъ ноги и обравъ гроши, отварили двери и выпустили вонъ (л. 46).

Религиозное действо, сопровождавшееся сбором денег и оскорблением паломников, не располагавших требуемой суммой, стало привычным атрибутом жизни восточной церкви, свидетельством ее нравственного упадка.

Писатель-старообрядец часто цитирует Евангелие и Псалтирь 105, причем принципы и способы цитирования своеобразны, необычны для литературы начала XVIII в. Иоанн Лукьянов обращается к тексту Священного Писания больше не как богослов-дидакт, а как художник с целью "живописания" [473] увиденного предмета или явления, связанного с легендарной историей христианства. Паломник пришел поклониться камню, на котором спали ученики Христа в ночь его предательства Иудой. Не пересказывая евангельского сюжета, хорошо знакомого всем верующим, а драматизируя повествование о давно прошедшем и тем самым "оживляя" историю и приближая ее к читателю, Лукьянов вводит цитату из речи Христа, обращенной к ученикам:

Бдите и молитеся, да не внидете въ напасть. Духъ бодръ, плоть немощна есть. Понеже обѣщастеся со мною умрети, вы же спите, а Иуда спѣшитъ продати мя иудеомъ (л. 57).

Московский священник цитирует Евангелие по памяти, объединяя версии евангелистов и допуская отступления от текста первоисточника, однако, как истинный художник, дорожит яркой и важной деталью — во время речи у Христа "потъ лияшеся, яко капле крове" 106.

Иоанн Лукьянов предстает перед нами как эрудит-богослов, не чуждый поэзии народных былин и апокрифов, достойный наследник богатой шедеврами литературы "хождений" Древней Руси, церковный писатель-полемист и один из основателей ориентального направления в отечественной словесности нового времени. Это свидетельство поразительной многогранности его таланта, широты русской души, способной вобрать в себя всю "пестроту" мира, болеющей и за миленькую Русь, и за все страждущее человечество.

* * *

На общем фоне паломнической литературы средневековья и путевых записок начала XVIII столетия с ее традиционными, на протяжении веков апробированными приемами и принципами изображения человека и мира стиль путевых записок Иоанна Лукьянова поражает своей неповторимостью, ярко выраженной индивидуальностью. И прежде всего необычным сочетанием в рамках одного художественного произведения разнородных стилистических пластов: разговорно-бытового, книжно-литературного, вульгарно-просторечного и документально-делового. Определяющей в стилистическом строе книги является разговорно-бытовая стихия, преобладающая в описании пути, жизни и быта народов христианского Востока. Книжно-литературный стиль доминирует в очерках, посвященных религиозным святыням Киева, Константинополя и Иерусалима. Вульгарно-просторечные слова и выражения, составляющие устойчивую лексическую группу, появляются в рассказах Лукьянова о притеснениях, чинимых русским паломникам турками и арабами, а также при описании "деяний" греческого духовенства. В документально-деловом стиле выдержан текст проезжей грамоты, [474] входящий в состав третьей редакции "Хождения" Лукьянова; документальное начало преобладает в очерках, где речь идет о различиях в уставах русской старообрядческой и греческой церквей.

Как у Ивана IV Грозного и Аввакума Петрова, стиль Иоанна Лукьянова сохранил особенности устного мышления 107. Автор "Хождения в Святую землю" писал так, как думал и говорил, поэтому для его речи характерны краткость синтаксических конструкций, обилие внутренних диалогов, частые повторы, быстрые и неожиданные переходы от одной мысли к другой, преобладание вопросительно-восклицательной интонации, наличие просторечий и эмоционально окрашенной лексики. Страстность и полемический задор, непосредственность и предельная искренность, подчас граничащая с исповедальностью, подвижность стиля вплоть до резких переходов от высоких библейских истин к открытой площадной брани — вот основные приметы творческой манеры Лукьянова.

Излюбленный стилистический прием автора "Хождения" — диссонанс, барочное сочетание несочетаемого. В его произведении высокая церковнославянская лексика идет в одном контексте с русскими и иноязычными бранными словами. Писатель-паломник выступает противником однотонности и приглаженности стиля. Складывается впечатление, что он сознательно стремится к тому, чтобы стилевые контрасты были заметнее, ярче, — это помогает выразить эмоциональное отношение к изображаемому, дать оценку описываемого явления. Градъ Глуховъ земленой, обрубъ дубовой, вельми крѣпокъ... И строенья въ немъ преузоричное, свѣтлицы хорошим... девичей монастырь предивенъ зѣло, соборная церковь хороша очень, — повествует Лукьянов, неторопливо и обстоятельно перечисляя достопримечательности города, и неожиданно восклицает, как бы подводя итог сказанному: Зѣло лихоманы хохлы затѣйлевы къ хоромному строению! (л. 5 об. — 6). Описывая Яссы, автор не может удержаться от язвительной реплики в адрес восточного духовенства: господарь монастыри продалъ греческимъ старцамъ, а они, что уже черти, ворочаютъ (л. 12 об.). Дисгармония стиля создается столкновением в одном повествовательном ряду лексики, связанной с высокими нравственными понятиями и сознательно сниженной, вульгарно-просторечной. У рассказа о том, как постятся русские и греки, не соответствующий церковной теме финал — а дураку законъ не писанъ: вольно, кому хоша, мяса ѣстъ (л. 27).

Стилевой дисгармонизм — сознательная установка писателя, а не результат его непрофессионализма. Он умеет писать высоко о высоком, прекрасно владеет стилевым каноном жанра "хождения". В особо торжественных или [475] пограничных между жизнью и смертью ситуациях Лукьянов обращает к небу импровизированные молитвы, буквально сотканные из церковнославянизмов. Молитвословные фрагменты "Хождения" сопровождают освященные традицией, ритуальные действия паломника, которые не нарушают этикетной ситуации, например, встречи с религиозной святыней. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить две ключевые сцены "Хождения" — описания встреч паломника с Киевом и Иерусалимом, где наличие "общих мест" как бы уравнивает историческое прошлое, славу и значение городов:

И от того села видѣли мы преславный градъ Киевъ, стоитъ на горахъ высокихъ. А сами возрадовалися и отъ слезъ удержатися не возмогохомъ. И тогда ссѣдохомъ съ коней, и поклонихомся святому граду Киеву, и хвалу Богу воздахомъ, а сами рекохомъ: "Слава тебѣ, Господи, слава тебѣ, святый, яко сподобилъ еси насъ видѣти преславный градъ Киевъ!" (л. 7 об.); А когда увидѣли святый градъ Иерусалимъ версты за двѣ, больши не будетъ, тогда мы зѣло обрадовались. И зсѣдши мы съ коней, и поклонихомся святому граду Иерусалиму до земли, а сами рекли: "Слава тебѣ, Господи, слава тебѣ, святый, яко сподобилъ еси насъ видѣти градъ твой святый!" (л. 44).

Иоанн Лукьянов точно, правдиво и красочно описал то, что видех очима своима грешныма; не ѳозносяся, не величался путем своим. Он не стыдился простоты стиля, не спешил вборзе творити, но писал произведение потиху и с продолжением, что характерно для поэтики древнерусских "хождений". Известный исследователь путевой литературы Древней Руси Н.И. Прокофьев указывал на наличие общего для паломников приема описания — нанизывание предметов по принципу уменьшающегося объема, по подобию русской матрешки 108. Этим приемом воспользовался Лукьянов, рассказывая о знаменитых столпах Константинополя:

Потомъ приидохомъ на площедь великую... Тутъ стоятъ три столпы: два каменныхъ, а третей мѣдной. Единъ столпъ изъ единаго каменя вытесанъ, подобенъ башни, четвероуголенъ, шатромъ, верхъ острой, саженъ будетъ десятъ вышины, а видъ въ немъ красной съ ребинами... Подъ нимъ лежитъ положенъ камень, въ груди человѣку вышины, четвероугольной... (л. 21).

Таким образом внимание читателя было сфокусировано на колонне императора Феодосия Великого, являвшейся символом могущества Византийской империи. [476]

Автор "Хождения в Святую землю" широко использовал традиционный для путевых записок прием сравнения иноземного с русским: главной площади Константинополя с Красной площадью в Москве, Нила с Волгой, Адрианополя с Ярославлем, что было необходимо для облегчения восприятия неизвестного русскому читателю. Часто в "хождениях" встречался оборот да и описать невозможно, когда паломник сталкивался с красотой безмерной церковной. Иоанн Лукьянов, рассказывая о константинопольской Софии, признавал, что ум человечъ пременился, такое диво видевши, и у него нет слов, чтобы описать это чудо. За 300 лет до Иоанна Лукьянова другой русский паломник, дьяк Александр, приходихом куплею в Царьград, утверждал, что величества и красоты Софийского собора не мощно исповедати. Для выражения восхищения мастерством художников, изваявших в Киево-Печерском монастыре статую князя Константина Острожского, Лукьянов воспользовался традиционным сравнением древнерусских книжников — "аки жив":

Да тутъ же видѣхомъ: въ той же церкви у праваго столпа изваян изъ камене князь Константинъ Острожский, лежитъ на боку въ латахъ, изображенъ какъ будъто живой (л. 9 об.).

Описывая религиозные святыни Царьграда и Иерусалима, паломник полностью находился во власти древнерусских традиций. В импровизированной благодарственной молитве у Лукьянова появляются даже формы перфекта и аориста, звательного падежа, которые давно вышли из употребления в живой языковой практике. Для писателя они являлись средством, способным придать стилю почти литургическую торжественность.

По-иному, бойким московским говорком, рассказано о пути русского паломника в Иерусалим и обратно, об интересных дорожных встречах и происшествиях. При этом речь автора не лишена художественной выразительности (переправы лихия; горы узарочистыя; любовь тепла; душа растворенная; беда неминучая; старость маститая, сединами украшенная). Описывая столкновения русских путешественников с турецкими таможенниками, греческими монахами, кочевыми арабами, Лукьянов часто прибегает к просторечной лексике и фразеологии (индучники купецких людей зѣло затаскали; мытом сильно ободрали; у грек только эта добродетель мотается; а мы бегли да и рот розинули), а также диалектизмам (надалысъ, откиль, егунье, шереш, куликать, калястая).

Как человек петровской эпохи, когда шел активный процесс пополнения состава русского языка за счет лексических заимствований, Лукьянов вводит в словарь "Хождения" иностранные слова, которые помогают передать иноземный колорит дорожных впечатлений. Среди иноязычных "речений" встречаются слова греческого (питропос, калугер, метоха) и тюркского (пешкеш, горач, юмрук) происхождения, что было обычным для "хождений" [477] на христианский Восток. Однако интересно, что слово кофе, встречавшееся уже в XVII в., например, в "Проскинитарии" Арсения Суханова (кофе с сахаром) и "Путешествии" П.А.Толстого (кофа и кефа), употребляется Иоанном Лукьяновым в форме кагве и переводится как черная вода гретая. Новая западноевропейская лексика в "Хождении" представлена в основном словами из области военного и морского дела (пистолет, генерал, матросы, сары, фортуна в значении буря). Следовательно, стиль путевых записок Иоанна Лукьянова вбирает в себя не только характерные приметы древнерусской паломнической литературы и старообрядческой прозы, но и новации русского языка петровской эпохи 109.

Лукьянов следует за игуменом Даниилом, провозгласившим принцип "писать не хитро, но просто", поэтому господствующие синтаксические конструкции в его произведении — простые распространенные предложения. Повторение однотипных синтаксических единиц придает особый динамизм повествованию, помогает автору передать быстро меняющиеся картины жизни, переполняющие его впечатления от встреч с ранее неизвестным, удивительным миром. Обычно короткие глагольные предложения с одним или несколькими второстепенными членами объединяются писателем в синтаксическое целое, но в его составе сохраняют свою относительную самостоятельность и могут существовать вне объединяющей их конструкции. В синтаксическом отношении "Хождение" любопытно органическим сочетанием союзных и бессоюзных, сочинительных и подчинительных типов связи между предложениями, что придает языку Лукьянова богатство, разнообразие и живость. Так строится, к примеру, описание Лукьяновым нравов и быта учащихся Киевской академии:

Въ Киевѣ школниковъ очень много, да и воруютъ много — попущено имъ от митрополита. Когда имъ кто понадакучитъ, тогда пришедши ночи да и укокошатъ хозяина-та, а изъ двора корову или овцу сволокутъ. Нѣтъ на нихъ суда, скаредно сильно попущено воровать, пущи московскихъ салдатъ. А вечеръ пришолъ, то и пошли по избамъ псальмы пѣть да хлѣба просятъ. Даютъ имъ всячиною, и денгами, и хлѣбомъ, а иныя имъ даютъ убоясь (л. 9).

Негативная оценка старообрядцем студентов Киево-Могилянской академии объясняется не только привычным для русских сомнением в истинности православия украинцев, но и тем, что из их числа формировался основной корпус иерархов русской никонианской церкви, которая преследовала сторонников "древней веры". [478]

Усилению динамики повествования способствует выдвижение на первый план в предложении глаголов, несущих основную смысловую нагрузку в тексте:

Февраля во 2 день... поидохомъ въ Печерской монастырь. И приидохомъ въ соборную церковь, и помолихомся чюдотворному образу. И поидохом во Антониеву пещеру, и ту видѣхомъ преподобных отецъ въ нетлѣнныхъ плотехъ... (л. 9).

Ритмически организуют текст предложения, имеющие одинаковое начало. Для синтаксической структуры речи Лукьянова характерно единоначалие; очень часто предложения открываются с союзов и, а, что является чертой устного мышления, как и употребление синтаксических конструкций с союзами так, "ано", да и:

Пришли въ метоху — анъ игумна нѣтъ. Все бѣда! Мы тутъ ево ждемъ — анъ ему тамъ, на бозарѣ, про насъ сказали, такъ онъ нанявши арапов подъ нашу рухледь да и принесъ въ метоху, а мы толко смотримъ (л. 35).

В отечественном литературоведении существовало мнение, что протопоп Аввакум — явление уникальное, поэтому он не оставил после себя школы 110, однако Н.В. Понырко удалось доказать, что Иоанн Лукьянов — духовный ученик и достойный продолжатель дела "огнепального" "ревнителя древлего благочестия" 111. Действительно, оба писателя принадлежали к старообрядцам, были людьми идеи, готовыми за единый аз пойти на костер, в ад тюрьмы или ссылки. Как и батюшко Аввакум, московский священник Иоанн, после возвращения из Иерусалима и ухода на Ветку, оказался человеком вне закона, государственным преступником. По указу 1685 г. старообрядчество было объявлено "лживой верой", упорных противников никонианской церкви били кнутом и сжигали в срубах, у раскаявшихся отбирали имущество и отправляли на пожизненное заключение в монастырские тюрьмы 112. Жизненный путь Аввакума Петрова и Иоанна Лукьянова — бесконечная и мучительно трудная дорога, ибо она связана с поиском истины. Не случайно в произведениях писателей в функции одного из главных, "ядерных" образов выступает библейский символ жизни как плавания в бурном море, который наполняется реальным автобиографическим содержанием — противостоянием человека водной стихии Тунгуски-реки или Черного моря. [479]

Н.В. Понырко, расширяя толкование понятия "стиль" до стиля поведения и мироощущения, считала священника Иоанна Лукьянова и протопопа Аввакума сходными в таких чертах характера, как "грубоватая прямота и смелость, приверженность к национальной культуре", умиление, которое "примешивается у них и к любви, и к жалости, и к благодарности" по отношению к себе, к миру, ко всякой "твари Божией" 113. Языковое выражение этой черты — широко представленная в художественном тексте категория уменьшительно-ласкательных слов. У Иоанна Лукьянова они характеризуют предметы, лица, явления, так или иначе помогавшие ему в трудном пути. Это грамотки, благодаря которым у паломников был кров и стол, а во время трапезы медок, рыбка и маслице. Духовно близкие Лукьянову люди именуются Корнилmюшка, Галактионушка, старчик, молодчик. Как и в "Житии" Аввакума, в "Хождении" Лукьянова рядом с уменьшительными формами может появляться оценочный эпитет милый, в предложении обычно выступающий как обособленное нераспространенное определение 114: они, миленькие, нам ради; зело он, миленькой, добр был и т.п. Иногда этот эпитет обретает ироническое значение, например, когда используется применительно к константинопольскому патриарху, отказавшему паломникам в приюте.

Стремительный бег прозы Иоанна Лукьянова в наиболее патетических местах прерывается, как у его духовного учителя, краткими восклицаниями: Увы да горе!, Слава Богу-свѣту!, Етакая любовь огненная!, Все бѣда! и др. Эти восклицания нарушают плавное течение речи, давая экспрессивно-эмоциональную оценку происходящему. Для языка "Жития" и "Хождения" характерны сочетания коротких вопросительных предложений с восклицательными, содержащими ответы на поставленные вопросы. Подобные синтаксические построения связаны с потребностью изобразить внутренний мир героя, передать состояние его мятущегося духа, все время находящегося в поиске верного решения той или иной жизненной ситуации:

А когда мы шли на корабли со арапами, горко было сильно: люди-та что бѣси видѣниемъ и дѣлы. А мы, троя насъ, что плѣнники, языка не знаемъ, а куда насъ везутъ — Богъ вѣсть. А хотя бы насъ куда и продали — кому насъ искать и на комъ? Да спаси Богъ игумна! Онъ радѣлъ, миленкой, и прыказалъ насъ беречи, такъ насъ хозяинъ-арапъ сильно снабдѣвалъ и берегъ (л. 36 об.).

Выявляя приметы общности стиля Иоанна Лукьянова и Аввакума Петрова, Н.В. Понырко отмечает характерное для обоих писателей-старообрядцев употребление постпозитивных частиц и вводных слов типа мол, су, что [480] сближает их речь с народной 115: Будетъ-де подарки есть у него, такъ дамъ-де ему кѣлью; Никакъ, малъ, онъ пьянъ, вашъ патриархъ-та; Куда, молъ, на турки-та ужасъ напалъ от московскаго государя; Да что, су, и удивлятся? (л. 18, 72).

Ритмизация прозы — одна из общих черт произведений старообрядческой литературы. Особый ритмический рисунок повествования у Лукьянова создается за счет развитой системы аллитераций и ассонансов (нанимали волохъ, такъ волами ихъ возы вывезли — л. 12), повторов лексического характера (Корабль подлѣ берега бѣжитъ, подлѣ берега трется — л. 15), но чаще всего за счет внутренней глагольной рифмы, когда ритмизация прозы достигается созвучием окончаний глагольных форм: мы же начахом жити и Бога благодарити; а нужда стала: хлеба на караблях не достало; да ему Богъ далъ — ничто не пострадалъ. Двустишия Лукьянова (... куда они каноны-то дели? Знать во окно улетели, поразительно близки по своей структуре и языку к двустишиям Аввакума (Из моря напился, а крошкой подавился).

Ориентация на просторечие, общий сниженный стилевой колорит описаний приводит к появлению в "Хождении" бранной лексики. Впрочем, обилие бранных слов и выражений в тексте произведения объясняется также несдержанностью характера Лукьянова, который сам признавался в излишней "бранчливости". В путевых записках московского священника можно встретить "площадную брань", хотя для паломнической литературы эта лексическая группа не характерна: урод, курва, старый шетун, голудьба беспорточная, блядины дети и др.; излюбленное ругательство писателя — собака. Нецензурные слова и выражения в "Хождении" Лукьянова — результат сознательной установки автора использовать все средства "природного русского языка", что также сближает его с протопопом Аввакумом. Иногда Лукьянов прибегает к скрытому использованию брани. На стамбульской таможне главный юмрукчей поспорил с русским паломником насчет размера пошлины, однако, встретив решительный отпор, разсмеялся да молвил: «Анасыны секемъ евуръ». В дословном переводе с турецкого это крайне неприличное выражение. Писатель, понимая точное значение сказанного турком, тем не менее ограничился вольным переводом: лихой-де папасъ (л. 17 об.).

Народная основа самобытного таланта Лукьянова-писателя хорошо видна в том, что он, создавая поэтический образ, опирался на традиционные фольклорные приемы и средства выразительности 116. Стилевая палитра сочинения Лукьянова богата устно-поэтическими по своему характеру [481] сравнениями (огней ночного Стамбула с каменьем драгим; египетских городов и сел с песком морским), в том числе и теми, которые возникли на основе народных поговорок (путешественники всю ночь что рыба на уде пробились; турки стали ни живы ни мертвы; палеевцы что молнии из глаз мелькнули). Речи Лукьянова нельзя отказать в меткой афористичности (все сперва, всякое дѣло с приступу лихо, а потом обуркается, так и знакомо станет). В "Хождении" часто встречаются характерные для народной речи словосочетания, основанные на тавтологии (мостить мосты; дарами дарить; многое множество; в договоре договорено; в отходы ходят). Писателю, безусловно, свойственно особое, поэтическое видение мира, причем образность, метафоричность его речи основана прежде всего на житейском опыте. Арапы, по словам Лукьянова, осыпали караван паломников что пчелы, а ограбленный ими поп из Царьграда ходил что чорная земля от печали. Он заставляет читателя в ярких, зримых образах представить картину, когда огонь, сошедший с небеси на предел Гроба Господня; поигра, яко солнце к воде блескаяся, — и поверить в реальность чуда.

Иоанн Лукьянов, как показывает анализ стиля его путевых записок, был одним из образованных и начитанных людей своего времени. Он мог творить в витийственной манере "плетения словес" древнерусских книжников и ораторов петровской эпохи, но определяющей для него стала ориентация на живой разговорный язык. Вслед за протопопом Аввакумом он с полным правом мог сказать:

...и аще что реченно просто, и вы, Господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет... того ради я и не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русскаго... 117

Комментарии

62. Лотман Ю. М. Проблема художественного пространства в прозе Гоголя // Учен. зап. Тартус. ун-та: Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1968. 2. Вып. 209. С. 47.

63. Архипов Л. О происхождении древнерусских хождений // Учен. зап. Тартус. ун-та: Труды по знаковым системам. Тарту, 1982. 15. Вып. 576. С. 105.

64. См.: Матхаузерова С. Функция времени в древнерусских жанрах // ТОДРЛ. Л., 1972. Т. 27. С. 227-235.

65. См.: Прокофьев H. H. О мировоззрении русского средневековья и системе жанров русской литературы ХІ-ХVІ веков // Литература Древней Руси. М., 1975. С. 21.

66. См.: Зеньковский C. A. Русское старообрядчество. М., 1995.

67. См.: Понырко Н. В. Сочинение старца Леонтия... С. 156-163.

68. См. подробнее: Адрианова-Перетц В. П. У истоков русской сатиры // Русская демократическая сатира XVII века. М., 1977. С. 107-142 (сер. "Литературные памятники").

69. Адрианова-Перетц В. П. У истоков русской сатиры... С. 133.

70. Лихачев Д. С., Панченко A. M. Смеховой мир Древней Руси. Л., 1976. С. 59.

71. Лихачев Д. С., Панченко A. M. Смеховой мир Древней Руси... С. 14.

72. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. Иркутск, 1979. С. 172.

73. См. подробнее: Травников С. Н. Комическое и средства его выражения в "Путешествии" Иоанна Лукьянова // Идейно-эстетическая функция изобразительных средств в русской литературе XIX века. М., 1985. С. 14-28.

74. См. подробнее: Травников С. Н. Писатели петровского времени... С. 17-45.

75. Православный палестинский сборник. СПб., 1914. Вып. 61. С. 37.

76. См. подробнее: Елеонская A. C. "Древесные образы" в произведениях древнерусской литературы // Древнерусская литература: Изображение природы и общества. М., 1995. С. 4-6.

77. Слово о рахманах // Памятники литературы Древней Руси: Вторая половина XV века. М., 1982. С. 184.

78. См. подробнее: Бычков В. В. Русская средневековая эстетика ХІ-ХVІІ вв. М., 1992. С. 115-124.

79. Ужанков А. Н. Эволюция пейзажа в русской литературе XI — первой трети XVIII вв. // Древнерусская литература: Изображение природы и человека. М., 1995. С. 26.

80. Путешествие иеромонаха Ипполита Вишенского в Иерусалим, на Синай и Афон // Православный палестинский сборник. СПб., 1914. Вып. 61. С. 25.

81. См.: Прокофьев H. H. Функции пейзажа в русской литературе ХІ-ХV вв. // Литература Древней Руси. М., 1981. С. 3-18.

82. См. подробнее: Травников С. Н. Особенности морского пейзажа в путевых записках конца XVII — начала XVIII века // Литература Древней Руси. М, 1986. С. 103-115.

83. Хождение игумена Даниила // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 4. С. 28-29.

84. См.: Прокофьев Н. И. Русские хождения ХІІ-ХV вв. ... С. 144-170.

85. Книга хожений: Записки русских путешественников ХІ-ХV вв.... С. 108-119.

86. Православный палестинский сборник. СПб., 1889. Т. 9. Вып. 27.

87. См.: Богданов А. П. Автограф "Прений с греками о вере" Арсения Суханова // Источниковедение отечественной истории: Сб. статей. М., 1989. С. 175-205.

88. См.: Белокуров С. А. Арсений Суханов. М, 1894. Ч. 2. С. XXXVII-XLIV.

89. См.: Леонид (Кавелин). Систематическое описание славяно-российских рукописей собрания графа A.C. Уварова. М., 1894. Ч. 3. С. 325-326.

90. Ср.: Проскинитарий Арсения Суханова // Православный палестинский сборник. СПб., 1889. Т. 7. Вып. 3 (21). С. 36-37.

91. Ср.: Древнерусские патерики. Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик / Изд. подгот. Л. А. Ольшевская и С.Н.Травников. М., 1999. С. 12-13 (сер. "Литературные памятники").

92. См.: Лопарев Х. М. Описание рукописей императорского Общества любителей древней письменности. СПб., 1899. Ч. 3. С. 191-193.

93. Макарий (Булгаков). История русской церкви. М., 1996. Кн. 4. Ч. 2. С. 69-73, 217-219.

94. См.: Илья Муромец / Подгот. текстов, статья и коммент. А.М. Астаховой. М.; Л., 1958. С. 311-352 (сер. "Литературные памятники").

95. См.: Дробленкова Н. Ф. Сказание о киевских богатырях // Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1998. Вып. 3. Ч. 3. С. 412-414.

96. Повесть о взятии Царьграда турками в 1453 году // Памятники литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. 7. С. 68.

97. Сочинения И. Пересветова / Подгот. A.A. Зимин. М.; Л., 1956. С. 153.

98. См.: Леонид (Кавелин). Сказание о Святой Софии Цареградской. Памятник древней русской письменности XII века. СПб., 1889 (ПДПИ. Вып. 78). См.: Белоброва O. A. Сказание о построении храма Святой Софии // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 386.

99. Творогов О. В. Древнерусские хронографы. Л., 1975. С. 4.

100. См.: Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси ХІV-ХVІІ веков. СПб., 1903. С. 391-392.

101. См.: Откровение Мефодия Патарского // Апокрифы Древней Руси: Тексты и исследования. М., 1977. С. 16-30.

102. Ср.: Истрин В. М. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русской литературе: Исследования и тексты. М., 1897. С. 194-195, 231-232, 241-242.

103. Этот мотив попал в книгу Иоанна Лукьянова не прямо из Евангелия, а опосредованно, через "Хождение" игумена Даниила.

104. См.: Виноградов В. В. О языке художественной прозы. М., 1980. С. 15-17.

105. Известно, что Иоанн Лукьянов возил с собой в Иерусалим Новый Завет Острожской печати — книгу, которую подарили ему в Нежине калужские купцы.

106. Ср.: Мф. 26, 44-46; Мр. 14, 41-42; Лк. 22, 44-46.

107. См.: Лихачев Д. С. Стиль произведений Грозного и стиль произведений Курбского // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Текст подгот. Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. Л., 1979. С. 183-213 (сер. "Литературные памятники").

108. См.: Прокофьев Н. И. Язык и жанр. Об особенности языка древнерусских хождений // Русская речь. М., 1971. No 2.

109. См.: Травников С. Н. Язык и стиль "Путешествия" Иоанна Лукьянова (1701-1703) // Русская речь. М., 1979. No 1. С. 102-107.

110. См.: Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания...; Он же. Борьба идей в русской литературе XVII века....

111. См.: Понырко Н. В. Сочинение старца Леонтия... С. 156-163.

112. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Академии наук. Т. 4. No 284. С. 419-422.

113. См.: Понырко Н. В. Сочинение старца Леонтия... С. 161-162.

114. См.: Виноградов В.В. О языке художественной прозы... С. 28-29.

115. См. подробнее: Понырко Н. В. Сочинение старца Леонтия... С. 162-163.

116. См. подробнее: Адрианова-Перетц В. П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М; Л., 1947. С. 93.

117. Житие протопопа Аввакума... С. 53-54.

 

Текст воспроизведен по изданию: Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова. 1701-1703. М. Наука. 2008

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.