Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЗАПИСКИ МИХАИЛА ЧАЙКОВСКОГО

(САДЫК-ПАШИ).

От редакции. Приступая к печатанию нового отдела из записок М. Чайковского, отдела, относящегося ко времени пребывания автора записок в Турции, редакция считает необходимым для большей ясности рассказать вкратце о пребывании Чайковского в Зап. Европе до его отъезда в Константинополь.

После перехода австрийской границы часть повстанцев, в числе которых был и Чайковский, направилась в г. Брюн в Моравии, где они были радушно приняты местными жителями — чехами, среди которых были распространены панславистские воззрения, мало понятные, по-видимому, для польских эмигрантов. Но пребывание в Брюне было непродолжительно, так как австрийское правительство находило неудобным оставить бывших повстанцев на своей территории. Эмигранты отправились через Баварию в Швейцарию. Баварский король воспротивился проезду их через Мюнхен, и они направились через Ульм, где были торжественно встречены немецкими либералами. Но оказалось, что и поляки и немцы совершенно расходились в своих симпатиях и идеалах и потому плохо понимали друг друга. В Швейцарии повстанцы поселились в Шафгаузене, откуда совершили поездку в Аренсберг, местопребывание Людовика-Наполеона и его матери королевы Гортензии. Самого принца там в это время не было, но эмигрантов очень любезно приняла его мать. Во Франции в то время повсюду высказывались горячия симпатии к Польше и полякам, и выходцы поспешили перебраться в эту дружественную страну. [247]

Они перешли границу у крепости С.-Луи. Здесь эмигранты получили сведения, что часть бывших повстанцев находилась в Безансоне, часть в Авиньоне, а часть в Бурже; не военные эмигранты проживали в Шатору, а главари, сейм и ржонд народовый имели местопребывание в Париже. Чайковский с товарищами направились в Бурж. Там, по словам Чайковского, было более 4,000 поляков, из которых 1,500 было солдат, живших в казармах. Польские эмигранты во Франции тотчас разделились на множество политических партий, особенно это разделение усилилось, когда, после беспорядков, произведенных эмигрантами в Бурже, французское правительство распорядилось разместить поляков по многим городам. Из Буржа Чайковский с товарищами совершили поездку в Париж и виделись там с главами польских эмигрантов. В Париже они застали своих соотечественников разделившимися на партии, которые сходились между собою разве только в неприязни к князю Адаму Чарторыйскому. Пребывание Чайковского в Париже было непродолжительно, и он возвратился в Бурж, где и женился на девице де-Габаро. Из Буржа Чайковский переселился в Фонтенбло, и, вместе с товарищами, нес военную службу в стоявшем там гусарском полку. Здесь он подружился с Кипризли-Мегмет-пашей, служившим во французской армии, и здесь же написал сочинение о кавалерии, которое впоследствии и было напечатано во французском военном журнале. Через год Чайковский снова возвратился в Париж. Здесь он очутился в затруднительном положении: деньги были прожиты, а субсидии от французского правительства, которая выдавалась другим эмигрантам, Чайковский не получал. В поисках за средствами к жизни он решился было поступить в банкирскую контору, но один из его приятелей французов уговорил его попытать свои силы на литературном поприще; Чайковский написал по-францусски рассказ из украинской жизни, рассказ этот был напечатан и за ним последовали другие. От рассказов Чайковский перешел к газетным статьям политического характера. На его рассказы обратил [248] внимание Мицкевич и уговорил его писать по-польски. Так началась литературная деятельность Чайковского. В это время Ч—ский сошелся с Адамом Чарторыйским и представил ему свою политическую программу, которая состояла в следующем: необходимо, не обращая внимания на мнения эмигрантов, установить правительство, которое являлось бы польским правительством, перенесенным из родной страны в Париж, и вело бы иностранную политику, при чем должно обратить внимание: во 1-х на Рим, как центр католицизма, во 2-х на Восток, т. е. на турецкое правительство, которое «до конца сохраняло мир с Польшей и ни одним актом не признало ея раздела, и на христианских подданных султана, из которых одни такие же славяне, как и поляки, а другие враждебны государствам, разделившим между собою Польшу (?)». Такая политика придаст большое значение кн. Адаму в глазах европейских дворов и народов. В то же время надо организовать заграницей польскую военную силу. Вместе с тем Ч—ский сообщил Чарторыйскому, что он «не верит в возможность восстановления Польши собственными силами, потому что поляки не имеют и не могут иметь средств для борьбы с могущественными врагами, которые господствуют в стране, особенно при разладе сословий в польском обществе, при отсутствии цемента, который мог бы его соединить, при взаимной неприязни между панами и хлопами, при отсутствии людей с общепризнанным высшим общественным положением, которые стали бы во главе восстания, при народном легкомыслии, которое можно назвать политической незрелостью, при несчастном политическом недомыслии, которое есть тяжкая кара за наши грехи; каждое восстание должно повлечь за собою ряд несчастий, которые постепенно все больше и больше будут закапывать гроб Польши на веки. Потому то я всегда был врагом конспирации и пропаганды, вызывающих восстания в Польше. По моему убеждению, должно было действовать для блага Польши за границей, дабы приготовить там силу, которою можно бы было воспользоваться в случае войны между европейскими государствами, как средством заставить их заняться польскими делами». [249]

Чарторыйский согласился с этой программой и оба они с Чайковским стали действовать в таком смысле, вступив в сношения со славянами и румынами, жившими в Париже, с одной стороны и с французским правительством, относившимся к ним благосклонно, с другой. С тех пор политическая деятельность Чайковского была связана с деятельностью Адама Чарторыйского. В качестве его представителя Чайковский ездил в Рим и в Германию.

В это время один из ближайших сотрудников Чарторыйского, Владислав Замойский, составил план воспользоваться жившим в Париже черногорским князем Васовичем для польского дела на Востоке. Этот Васович был выдвинут как кандидат на черногорский престол. В Васовиче приняли участие «змартвыхвстанцы» и иезуиты, так как этот авантюрист выражал готовность принять католичество и способствовать распространению власти св. престола на балканских славян. Дворы английский и французский сначала отнеслись к этому предприятию двусмысленно, что дало повод предполагать в них сочувствие. Чайковский не одобрял этого рискованного шага, который мог вооружить против поляков Турцию, но его протесты не имели успеха, пока предприятие не рушилось вследствие недостатка денег и настояний европейских кабинетов. Тогда решено было послать Чайковского в Константинополь с целью разузнать на месте о положении дел и о том, какую пользу может извлечь Чарторыйский и его партия из Турции. Чайковский через Рим, Неаполь, Мальту и Афины прибыл в Константинополь.


I.

Царьград. — Знакомство с Людвигом Зверковским. — Французское посольство. — О. Лелен. — Гузрев-паша. — Риза-паша. — Султан Абдул-Меджид.

Мы приехали в Стамбул ночью и я решил ночевать на пароходе. Ночь я провел, сидя на своем багаже, не ради того, чтобы прислушиваться к вою псов европейской столицы [250] могущественных султанов, которому отвечал вой шакалов с азиатского берега, и не ради того, чтобы любоваться ночным движением на черном фоне Золотого Рога, а потому что мне как то странно было очутиться на Востоке, не имея ни одного знакомого, без знания языка и обычаев. Янычары, потому что Бог знает, покончили ли они свое существование или преобразовались в другой мусульманский орден, чума, которая разгуливала по оттоманской империи, грозная власть русского посольства, о которой я слышал столько вымыслов на Западе, — все это беспокоило меня и проносилось в моем воображении. В таком настроении я заснул на скамье и мне приснился сладкий сон...

Разбудил меня Равский (спутник Чайковского), говоря:

— Посмотрите, послушайте!

Я не успел еще раскрыть глаза, как в ушах у меня раздались возгласы муэдзинов, этих соловьев Ислама, призывающие правоверных к молитве. Голос их был так сладок, звонок и сердечен, что я подумал, должно быть, мусульмане очень сердечный народ, если их зовут таким голосом к молитве. Мне вспомнилась Польша, и я уже ухом и сердцем примирился с тем Востоком, к которому принадлежат славяне и который принадлежит славянам. А когда я увидел этот город, похожий на наш старый Киев, то сказал в душе, что ему действительно принадлежит имя Царьград, потому что это столица не только царства славянского, но царства всемирного. На фоне города, среди зданий различных родов и цветов, окруженных рощами кипарисов и садами, полными цветов, белые мечети с стройными минаретами, с блестящими куполами, были как бы планетами и кометами между звездами небесного свода. Мир неодушевленный и полуодушевленный был дивен, очарователен. Мир одушевленный не уступал ему: разнообразные уборы, одежды, разноцветные люди на конях, в арбах, на каиках, на лодках, пешком; на мосту, на улицах, на морском [251] берегу толпы людей теснили одна другую и в своем непрестанном движении приливали и отливали без начала и без конца. Я понял восхищение Магомета Завоевателя, когда, глядя на этот богатый ковер, на эти два изумруда, оправленные в бирюзу и разделенные друг от друга бирюзою, он задумал увенчать его бриллиантом султанского господства и исполнил это. Этот ковер чудной работы стал владением калифов ислама, падишахов обширного мира, но в жилах этих падишахов текла теперь уже кровь сербская, кровь славянская. С такими мыслями я сошел с парохода и высадился на берег в Тофане.

Это было в конце октября 1841 г.

Я разыскал Людвига Зверковского, известного в Стамбуле под именем Ленара, якобы француза, который служил офицером в 7 пехотном полку. Человек храбрый, оросивший не одно поле битвы своею кровью, он считался одним из лучших офицеров полка. Выслан он был на Восток своим двоюродным братом Валентием Зверковским и кружком людей, мечтавших о соединении эмигрантов под знаменем шляхетской демократии, апостолами которой были: воевода Антон Островский, посол Ледуховский, генерал Дверницкий, Иоахим Лелевель. Его отправление совпало с миссией генерала Хржановского—Кинга (Агент князя Ад. Чарторыйского, ранее Чайковского ездивший в Турцию). Целью вождей шляхетской демократии было помешать действиям кн. Чарторыйского, или, по крайней мере, следить за ними и пользоваться сообщениями о них для борьбы в польских и французских газетах с политикой кн. Адама. Были для этого собраны деньги, и Зверковский был хорошо обеспечен.

Я не был знаком с Зверковским, но, зная его по слухам, прямо отправился к нему, без всяких околичностей сказал ему кто я, какая цель моего приезда и предложил действовать сообща по приказаниям и от имени князя Адама.

Он принял мое предложение и с тех пор до самой [252] смерти его, в 1857 г., мы были с ним неразлучными друзьями и политическими единомышленниками.

Поляков в Стамбуле было немного, да и те скрывались под чужими именами: Корчак, Ленар и т. п., даже унтер-офицер Антон Ольшевский назывался синьор Антонио, а два Яна, один стекольщик — Iani Timoti, другой повар Jean de France. Так боялись русского посольства. Ген. Хржановский, живший под именем англичанина Кинга, и его свита усиливали эту боязнь, тогда как русскому посольству и во сне не мерещилось преследовать поляков на стамбульских улицах или даже просто заниматься ими. Ежедневно появлялись новые басни об арестах, заключении и высылке их; были свидетели, которые якобы слышали крики бедных поляков и видели собственными глазами, как их вели закованных, точно медведей в сморгонскую академию, и все это в то время, когда русским послом был Титов, один из самых лойяльных, самых благородных дипломатов в Европе, человек сердечный и добрый, женатый на литвинке Хрептович, которая заботилась обо всех, и поляках, и не поляках.

В тот же день я отправился во французское посольство. Посол граф де-Путуа, как говорили, побочный сын Людовика — Филиппа, представлял типа старого французского дворянина. Он был не в ладах с английским послом лордом Понсонби и его женой. Я был хорошо принят и самим послом и всеми членами посольства. У посла я познакомился с о. Лелен, настоятелем лазаристов, человеком лет 35, хорошо воспитанным и образованным, не фанатиком, заботившимся не только о пользе церкви, но и о благе людей. После обеда мы поехали вместе с ним в Ени-киой к доктору Константину Маркополи, который был врачом и доверенным лицом бывшего великого визиря Гузрев-паши. У меня были письма к этому визирю, жившему в изгнании, и к его секретарю.

Вечер был проведен приятно и не без пользы для меня. Хозяин дома был тот самый Костаки, о котором так много говорили и писали, приближенный и даже [253] советник Гузрева, черкеса по происхождению, умом и ловкостью возвысившегося из невольников до сана великого визиря. Султан Махмуд очень его любил и доверял ему. Гуссейн-ага был победителем взбунтовавшихся янычар, а Гузрев в конец искоренил их. Он много сделал для проведения реформ в Турции; посылал за границу на свой счет много мальчиков, из которых вышли потом полезные деятели.

На самом деле Гузрев был только исполнителем замыслов Решида-Мустафы-паши, замечательного турецкого государственного человека, и Фети-Ахмед-паши, зятя султана Махмуда. Эти люди, связанные узами дружбы, не были еще так известны, чтобы стать инициаторами реформы, но они нашли черкеса, податливого и готового на все, чтобы только удержать власть, и воспользовались им для блага страны. Гузрев в сущности не имел никаких убеждений, но он не был фанатиком в религии, потому что, кажется, ни во что не верил, и реформа его не пугала. У него не было ни политического смысла, ни человеческого сердца, как почти у всех черкесов, вышедших из невольников в сановники. Во внешней политике он старался угодить всем дворам и не верил в силу и могущество Турции.

Ради успокоения религиозного фанатизма, который был придавлен, дремал, но не был уничтожен, Решида-Мустафу-пашу, бывшего душою реформы, назначили послом в Париж и в Лондон, а Ахмед-Фети-паша, при всех своих добрых желаниях, не имел возможности управлять Гузрев-пашей и чужеземцами, призванными для проведения реформы. Военная организация существовала на бумаге, но не на деле. Инструкторы, между которыми были люди знающие и добросовестные, без дела слонялись по улицам и по кофейням Перы, потому что им некого было учить. Комитет возрождения Турции заявлял о себе смешными и неудачными распоряжениями, напр, о вывозе из Стамбула собак и кошек на один из Принцевых островов и о выделке там из их кож лайки, а из мяса и костей — сала и т. п. В это время сгруппировалась и другая партия, сознавшая необходимость [254] реформы и благоприятствовавшая ей, партия более национальная, опиравшаяся на местные силы и также не фанатическая в религиозном отношении. Душою этой партии был Гассан-Риза-паша, бывший паж и любимец султана Махмуда, человек больших способностей, хотя и лишенный образования. Его единомышленниками были: Мегмет-Али-паша, зять умершего султана, Халиль-паша, другой зять султана Махмуда, черкес, земляк Гузрева, Реуф-паша, впоследствии великий визирь, женатый на сербке-христианке, Ага-Гуссейн-паша, победитель янычар, и Неджиб-паша, глава многочисленного и влиятельного в Стамбуле семейства, находившийся в родстве со всеми правящими лицами. Риза-паша и его единомышленники с большим уважением относились к Решид-паше, признавали его превосходство и считали самым способным человеком для дипломатических сношений; Гузрева и его сторонников они считали неспособными осуществить реформы.

Молодой султан Абдул-Меджид-хан был человек добрый и кроткий и даже хорошо воспитанный, с детства он учился французскому языку и порядочно владел им, любил свою родину и обладал уменьем выбирать людей. Он оказывал большое доверие Ризе-паше, которому удалось добиться удаления Гузрева и Фети-Ахмеда-паши и назначения Реуф-паши садразамом, а себя сераскиром. Первым делом нового сераскира было устройство войска в действительности, а не на бумаге.

Доктор Маркополи посоветовал мне, прежде чем приступать к каким бы то ни было действиям, увидеться с Гузревом-пашей и выразил готовность отвезти меня в Родосто-Теквардаг, где Гузрев жил в изгнании, и представить паше. Но, чтобы не компрометировать ни себя, ни его, мы уговорились выехать отдельно и встретиться в Родосто.

На вечере у Маркополи я узнал также от греков, что черкесы продали множество поляков, которых подговорили дезертировать из русского войска, туркам и даже армянам и грекам, владельцам чифликов, выдавая этих поляков за своих невольников, и что эти бедняки пашут теперь [255] землю, и исполняют различные работы, что их продавали даже в Египет, Тунис и Триполи и что они боятся объявить о своей национальности, страшась еще худшого. Ни одно посольство не оказывало покровительства, не выдавало паспорта поляку, даже французское. Поляки были истинными париями в Стамбуле и в Турции. Мне даже советовали, чтобы я выбрал народность и фамилию не польскую, но я на это не согласился. Сохранение своей национальности и польской фамилии я считал за первый шаг в своем деле, за первый камень здания, которое я намерен был возвести.

II.

Свидание с Фети-Ахмед-пашей. — Поездка в Родосто. — Свидание с Гузрев-пашей. — Поиски козацких куреней. — Козаки-некрасовцы.

На другой день я с родственником Маркополи, французом, учителем французского языка в медицинской школе, секретарем и приятелем Фети-Ахмеда-паши, а потом чтецом султана Абдул-Меджида, отправился в Арнаут-киой, где был дворец султанши, жены Фети-Ахмеда, в котором он и жил, так как, в качестве мужа султанши, не был отправлен в ссылку, а оставался инкогнито во дворце. Он не мог открыто принимать гостей и выезжать со свитой, приличной его сану. Я был знаком с Фети-Ахмедом еще в Париже, где он был турецким послом, и еще тогда пользовался его расположением. Он принял меня очень ласково, но сказал, что не видит для меня возможности что-нибудь сделать, что он очень расположен к полякам и польскому делу, но что о нем здесь и говорить нельзя, этого не допустят три державы, а за ними тянет и Англия, что на Францию рассчитывать нельзя, что, наконец Франция, как и Турция, боится трех держав.

Вечером мы с Равским отправились на парусном судне в Родосто и на следующий день ночью приехали туда. Мы были задержаны до рассвета в кофейне, пока явился карантинный врач англичанин и мы получили разрешение [256] въехать в город. В кофейне сидел какой то араб в бурнусе и чалме и пристально всматривался в нас. По приезде доктора этот араб предложил через него нам свое гостеприимство, так как мы, по его словам, очень ему понравились, хотя и не обменялись друг с другом ни одним словом. Мы не могли отказаться от такого любезного приглашения. Наш хозяин оказался арабом из Сирии, женатым на венгерке, — и одним из зажиточнейших жителей Родосто. Дома он представил нам свое семейство и предложил старшего сына в качестве драгомана, что было для нас очень кстати, так как мы ни слова не знали ни по-турецки, ни по-гречески, а сын нашего хозяина говорил с грехом пополам по-французски и мы могли объясняться с его помощью.

Вскоре мы встретились с Маркополи и он представил нас Гузреву-паше. Последний встретил меня чрезвычайно любезно, как посла его друга кн. Адама Чарторыйского, но тоже заявил, что для успеха польского дела в Турции нельзя ничего сделать.

По возвращении нашем от Гузрева-паши нам был принесен от него обильный обед с соответственным количеством водки и вина и мы устроили великолепное пиршество для всех соседей.

Я много слышал о козацких поселениях около Енос. В 1827—28 гг., как я узнал в Родосто, эти поселения были перенесены в Анатолию, в окрестности Бандермы и Миголича, над озером Маниовским, и там основано было большое селение в 1000 домов, названное Биневле или Маниоскиой. Но на озерах Сырджа Юмурджина, которых числом 7, козаки сохранили свои рыбные ловли, а их курени находились в урочище Юч-евле — «три дома». Я решился поехать туда, а потом пробраться в Биневле.

Я с Равским и нашим драгоманом Сайхом выехали на почтовых из Родосто. За нами почтальон, по-турецки сируджи, вел коня, навьюченного нашим багажом. Мы ехали по прошлогодним стеблям бурьяна, по степи, подобной нашим украинским, и к вечеру прибыли в Кешаны. [257]

На восходе солнца мы выехали из Кешан искать козацкие курени. Дороги не было, везде расстилалась необозримая степь, покрытая травой и бурьяном, зеленые луга, а над озерами заросли тростника, которыми озера так обросли, что надо было подъехать близко, чтобы увидеть их обширную водную поверхность, вздымаемую ветром, как море, и на некоторых острова, покрытые группами деревьев и кустарниками. В тростнике слышится шорох и хрюканье стад диких кабанов, которые бежали от нас; в одном из этих стад было несколько сот голов, так что наши лошади дрожали от страха. Ни мусульмане, ни христиане не охотились на кабанов, так как ни те, ни другие не едят их мяса.

В Ючевле мы нашли козацкие курени. Это были шалаши из тростника и ветвей, довольно многочисленные, на самом берегу озера Сырджа, на склоне небольшого пригорка, на котором, среди развалин обширного села, уже поросших травой, стояли три домика, или скорее мазанки; в одной из них была корчма, которую держал еврей из Бердичева, в двух других помещались лавочки с красным товаром, где торговали грек и армянин. Козаков мы застали в корчме за водкой и вином, познакомились с ними и после нескольких слов и нескольких чарок водки, которые Равский выпил одним духом на удивление старым козакам, и подружились.

Это была артель козаков из села Биневле, донских выходцев, которых называли Игнат-козаками или некрасовцами, а иногда кубанцами. Предки их вышли с Дону после Булавинского бунта под предводительством Игната Некрасова и поступили на службу к татарским ханам. Они сторожили Кубань и крепость Анапу. По занятию Россией Крыма и берегов Черного моря, эти козаки с семьями и имуществом перешли в турецкие пределы и дошли до Синопа, откуда на лодках переехали на Дунай, где им было отведено для поселения урочище близ Задунайской сечи. Они составляли в султанском войске отборную конницу. Но они не могли поладить с буйными запорожцами и, после нападений [258] на их поселения запорожцев, после насилий и убийств, переселились с Дуная в окрестности Еноса и на берегу семи озер основали семь больших селений. Численность их должна была быть значительной, так как во время войны с Россией в 1827—28 гг. они выставили 2500 всадников, под начальством войскового или походного атамана Ивана Солтана, и были в большой милости у сераскира Мехмеда-Решид-паши, оборонявшего Шумлу. Когда некрасовцы были под Шумлой, полковник Муханов, высланный генералом Роттом с полком уланов и двумя орудиями к Дарданеллам, взял крепость Енос и потом посетил селения некрасовцев, где был встречен с хлебом-солью и колокольным звоном, потому что одни козаки, как некрасовцы, так и запорожцы, имели привилегию звонить в церквах в колокола. После этого посещения старшины, забравши всех жителей и имущество, переправили их на азиатский берег, на азиатские озера Маниос и там основали село Биневле. Семь же селений над озерами были сожжены ими самими и козаки вернулись из под Шумлы не на берега озер Сырджи, а на берега озера Маниос.

Рыболовство, ловля пьявок и торговля в разнос была единственными занятиями этих козаков. Двумя первыми отраслями промышленности занимались сообща под начальством старшин в пользу общины. Торговать мог всякий на свой страх, но с ведома и с позволения властей. Ловля рыбы и пьявок производилась, как повинность. Восемь месяцев ловили рыбу, а четыре пьявок. От Дуная до греческой границы, в европейских владениях Турции, и по берегу моря до Смирны все озера были заарендованы у правительства козаками-некрасовцами; они арендовали озера даже в Египте.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки Михаила Чайковского (Садык-паши) // Киевская старина, № 8. 1892

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.