Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

БАЗИЛИ К. М.

АРХИПЕЛАГ И ГРЕЦИЯ

В 1830 И 1831 ГОДАХ

ЧАСТЬ II.

ГЛАВА IV.

Электра. — Агамемнонов гроб. — Скрытые сокровища. — Англичане-искатели. — Минины. — Семейная злоба. — Львы. — Таинственное их значение. — Первая колонна. — Зародыш капители.— Хроника Искусства. — Сон у развалин.— Источник. — Долина. — Птицы и первые обитатели. — Азия.

Переночевав в Аргосе, я встал на рассвете окруженный образами Даная, Пелазга, Тиеста, Клитемнестры и всех воспоминаний, которые тревожили мое воображение во сне. В намерении продолжать еще мое путешествие в местах богатых ими, я оставлял себя в каком-то продолжительном сновидении, под очаровательным жезлом гения древности. Толпа сбиралась на рынке, дети весело отправлялись в Ланкастерский класс, а я, вслед за моим албанцем, молчаливо побрел по дороге, ведущей в Микины.

Многие путешественники жаловались на угрюмость своих проводников, и досадовали, что они не были ни в духе, ни в состоянии рассказать им что-нибудь о тех местах, которые с [40] ними осматривали. Я, признаюсь, был благодарен моему албанцу за его молчание. В Аргосской долине, где я так дорожу впечатлениями ее величия и ее памятников— лепет чичерони был бы для меня несносен. Если хотите вполне насладиться восторгами подобных картин, не берите с собою даже и описаний путешественников. Вы не будете нуждаться, чтоб вам диктовались выписные мысли и чужие чувства, которые могут вас занять в кабинете, но пред гробом Агамемнона — убьют только девственную красоту вашей мечты. Со мною была Софоклова Илектра; звучные ее стихи нашли давно знакомое эхо; и в той сцене, где она, не узнав еще Ореста в бедном путешественнике, описывает ему окрестности, и оскверненный злодействами чертог Микин—я видел самую живую картину окружавших меня предметов.

После двухчасовой езды мы въехали в бедную деревню Харвати; так называют теперь место древних Микин. При повороте у гранитной скалы мой проводник сказал: вот Агамемнонов гроб; и я увидел себя пред святынею, еще сохраняющей свое великое имя. [41]

С сей стороны вы увидите только раздвинутую скалу, обросшую кустарником, и в средине стену из правильных гранитов. Колоссальный камень составляет архитрав над входом; он имеет около тридцати фут в диагонали, и до колонн Исакиевского собора был огромнейший из высеченных рукою человека обломков гранита; над ним заросло кустарником треугольное отверстие, в коем были некогда символические изображения на камне.

Внутренность гроба представляет конический купол, высеченный в горе, в исполинском объеме, каковой придает Гомер своим гробам. Вышина его кажется около двенадцати сажен, но может быть, это преувеличено от темноты, среди коей так смело падает пук лучей из небольшого отверстия в верхнем центр. Сферическая стена его составлена из гранитов совершенно правильных форм; на них еще видны местами следы бронзовых гвоздей, на коих были обвешены украшения. В правой стороне отверстие, совершенно подобное первому, но в меньшем виде, ведет в галерею, где я ничего в темноте различить не мог. [42]

Памятник столь чудной архитектуры, гроб таких размеров, прочность его непонятной постройки — невольно заставят обратиться к пирамидам Египта, где несколько поколения трудились над сооружением гроба, с предчувствием, что он будет служить лучшим памятником народа, коего и жизнь и мистические понятия столь же темны для потомства, как могильные тайны.

Воображение, представляя памятник древней Греции, привыкло одевать его в легкие формы перистиля и фронтона; но здесь оно поражается первобытным духом героической Греции, еще не совсем освобожденной от тяжести циклопских громад. Здесь уже не та колоссальная грубость, здесь не одно взгромождение гранитных кусков; но замысловатая форма и чистота отделки, имеют что-то особенное, делающее Агамемнонов гроб единственным в своем роде памятником. Памятник, скрытый в утробе горы, в виду Микин— он сделан кажется, чтобы живее передать потомству ужас окружавший Атреево племя.

Носились предания, что всем гробе схоронены Атреевы сокровища; это заставило [43] многих думать, что и назначение его было — служить сокровищницей, и дать ему имя tresor d'Atree. Впрочем Эсхил называет его гробом, и чувства, ощущаемые под его сводом, подтверждают вас в сем мнении.

В древности какой-то религиозный ужас окружал сей памятник; но в наши времена мысль о скрытых сокровищах заставила многих, особенно английских путешественников, тревожить бесполезными изысканиями святыню могилы. Неизвестно, когда сняты бронзовые украшения стен; в народе носится предание, в прочем весьма неосновательное, что какой-то Паша, по показанию англичан, отрыл гробницу и в ней нашел несметные богатства. Сие сказание заставило другого Пашу, лет за сорок пред сим, искать других гробов по близости. Я видел старика, который был у потреблен в сей работе, и рассказывает, что также какой-то англичанин (Лорд Эльгин) внушил Паше эту мысль. Он мне показывали найденные ими другие гробницы, которые кажутся таких же форм, но в меньшем размере; притом открыли только верхи их, и потеряв надежду достать [44] сокровища, перестали копать. Путешественники, основываясь на сказаниях Павзания, назвали сии неизвестные памятники гробами Ореста, Клитемнестры и пр.

Выходя из Агамемноновой гробницы, вы видите на противолежащей скале темные массы Акрополиса Микин; я пошел к ним, следуя тропинке, которая так часто представляется на театрах, в которой сходится Илектра с Орестом.

Акрополис Микини формою, и построением подходит к Тиринту. На нем также лежит гений циклопов тяжелый и колоссальный, и еще более суровый при гении разрушения, который так давно соединился с ним. Под циклопскими стенами слои гранита, принимая будто их форму, составляют их продолжение, которое вросло глубоко в землю, так что в иных местах трудно узнать, где оканчивается творение природы, и начинается работа циклопов. Расположение слоев на горах было первым образцом сей архитектуры. Может быть смелые ее произведения в таком роде подали повод к Вавилонской башне мифологии — к войне неба с [45] титанами, которые, поставив Олимп на Иду, и не помню какую еще гору сверху, готовились сделать свой приступ по такой лестнице..... За это несчастные, подавленные Этною, так долго мучатся в пламени.

Минины находятся теперь точно в таком состоянии, в каком их описывал Павзаний. В самой цветущей эпохе греческой истории, во время Персидских войн, Микины сделались жертвою завистливой злобы аргивцев. Микины участвовали в славе Фермопил; сорок граждан Микинских записали свои имена подле бессмертных имен спартанцев Леонида. Столь высокая слава сделалась гибельною для родного города; он был превращен в кучу развалин, которые служат доказательством, что и циклопские стены не могут устоять против семейной злобы.

Между сими развалинами находится самая любопытная древность Пелопонеза — врата Микин. О вышине их не могу судить, потому что кругом значительно поднялась земля, заваленная грудами стен, между коими с трудом пробирается кустарник. Серый гранит составляет их архитрав, подобный [46] размерами архитраву Агамемноновой гробницы. На нем стоит огромный треугольный камень, на коем изображены рельефом два льва, опирающиеся о пьедестал небольшой колонны, поддерживающей род жертвенника.

Сия иероглифическая задача возбудила любопытство всех ученых археологов (Крейцер, Мюллер, Риттер писали о ней); каждый приписывал ей особенное значение, и многие даже искали в религии далекого Индостана и Персии ее таинственного смысла. Видели в ней то богослужение солнца, то Будду Индийского, то пламя древних персов, невидимо горящее на Митрийском жертвеннике. Может быть, львы на вратах древнего города были предметом народного благоговения, так как лев иссеченный на скале Фермопил, увековечил память Леонида у врат Греции; как львица, представлявшая афинскую деву, была священной эмблемою братской любви; как колоссальный лев Пирея, долго был предметом суеверий мореплавателей, а готический, крылатый лев Венеции на греческих крепостях, и [47] теперь говорит о силе несуществующей уже державы.

С особенным удовольствием всматривался я в колонну стоящую между львами, как в прародительницу изящных созданий греческого перистиля. Она среди львов означает рубеж древнего Египта, который, со своими символами, со своими безжизненными барельефами, переходя под небо Греции, разоблачается постепенно от своих таинств, и одушевляет выражением жизни тяжелые Формы своего ваяния. Львы Микин суть решительное выражение сего перехода; они уже не сохраняют безжизненности египетского сфинкса, хотя и далеки от одушевленных форм греческого резца. К сожалению, их головы давно сняты, и нельзя судить об успехах искусства в физиономии.

На вершине колонны четыре выпуклых пояса, выходящие один над другим, предсказывают о подвигах искусства в усовершенствовании капители; рассматривая их формы, вы легко угадаете, что они скоро перейдут в правильный Дорический орден.

Как жаль, что в стране, где родились [48] изящные искусства и усовершенствовались, так много потеряно памятников, которые могли бы показать нам их любопытные успехи. Тем дороже встречаемые изредка памятники, над коими история художеств должна еще сделать тщательные изыскания. Они покажут нам шаги усовершенствования вкуса, который пребудет всегдашним мерилом наших усилия к достижению того совершенства в творениях изящного, до которого возвысилась древность, и оставила нам столь богатое наследство даже в искаженных созданиях ее гения.

Преданный подобным мыслям, я уселся на обломке древней стены, чтоб чертить наружный вид Акрополиса, а мой албанец, закутавшись в своем горном плаще, спокойно уснул у Микинских ворот, после усталости трудной дороги. Его рука машинально пристала к рукояти сабли, но сон его был без сомнения спокойнее сна атридов. Наследник их древней страны и героической жизни, он лежал у надгробного памятника славы их; сон древнего величия Микин не занимал его дикого воображения, и воспоминания Микинских преступлений его не тревожили. [49]

Я кончал мою работу, когда албанец проснувшись предложил мне напиться холодной воды у источника под горою; тогда я вспомнил, что это должен быть источник Персея. Павзаний рассказывает, что герою захотелось пить, и под грибом открылся источник для утоления его жажды, и от сего гриба произошло название Микин (гриб, по гречески mukhV.).

Поздно ввечеру простился я с сими развалинами. На возвратном пути, поднимаясь с пригорка на пригорок, я с разных точек любовался зрелищем Аргосской долины, и ее залива, и ее гор, которые со склонением солнца переменяли свой серый и голубой цвет в фиолетовый и в туманно-золотой отлив. Навплия бледнела между морем и громадами крепостей, море волновалось еще от утихающего Бати, паруса светлели по заливу, и на далеком горизонте села недвижным облаком Специя. Общность сей необъятной картины составляет совершеннейший и исполненный величия пейзаж. Пояс гор так правильно, так разнообразно обнимает долину, а потом делаясь темнее и возвышеннее, порою [50] покрытый полосами снега — постепенно расширяется по обеим сторонам залива, и среди сего бесконечного амфитеатра соединилось все — и города, и зубчатые крепости, и развалины, и деревни, и пастух со стадом, и группа солдат, и море со своими кораблями, и перспектива далеких берегов. Если в столь величественной и гармонической раме откроется вам ряд воспоминаний и событий — Аргосская долина представится вам полною, совершенною эпопеей. Древний мир продлился в ней чрез долгий век варварства, и после беспрерывных изменений ее судьбы, вы находите шалаш первых обитателей, пелазгов, в шалаше нынешних поселян. Стаи аистов и журавлей Майских шумно пролетают по болотам Лерны, где убитая Геркулесом гидра еще катит несколько ручейков, или оглашают нестройными криками верхи гор. Они были некогда предшественниками и путеводителями первых пелазгов, которые оставили берега Ганга и долину Кашемира, и следуя отраслям Тавра, прошли обширный пустыни Азии, чтобы поселиться на берегах Инаха, в амфитеатр Аргосских гор (Пелазг, происходит от греческого слова pelargoV, аист; сие еще более подтверждает сказание древних о переселении народов за переселением птиц). [51]

Человечество, заблудившись в бесконечных степях своей первобытной родины, и как бы предчувствуя, по внушению благородного инстинкта, что ему не суждено совершить в их глуши свое полное развитие, обращалось с вопросом о других странах к весенней ласточке, и за нею следовало в переселениях, которые не могли быть следствием ни народных войн, ни голода (см. Quinet.).

Племя, поселенное в Аргосской долине, нашло в ней отпечаток азийского величия, соединенный с духом классической Эллады; оно не было принуждено сжаться в тесных границах; в долине представляющей безмерные объемы Гомеровой поэмы, вместе с правильности ее форм, оно не отступило от круга природного ему развития; воздвигло в ней стены Тиринта как стены своих пагод; врата Микин как врата Вавилона, и над ними таинственные львы, подобные венчанным львам Персеполиса, и гробы в размере египетских гробов, и громады гранита как основания [52] пирамид. Может быть, посему самому племя сие никогда не могло слиться духом с остальной Элладой. Его хроники также мрачны и кровавы, как летописи Востока; его религия не украсилась ясными мифами Ионии, и сохранила свои таинственные аллегории; его Геркулес принадлежит к разряду сказаний восточных, и царь Агамемнон носить характер царей Лидийских. Между тем, как остальная Греция так живо, так беспокойно развивалась — племя Аргосской долины, углубленное в созерцание окружавшего его величия, пребывало в бездействии и в подвигах искусств, и в подвигах войны.

ГЛАВА V.

Ночное плавание эскадры. — Прибытие в Порос.— Отправление кораблей в Балтику. — Крейсирование по Архипелагу. — Тинос. — Молебень. — Латинское духовенство. — Чудотворный образ.— Быть тиниотов. — Специя. — Смерть бобелины. — Ее дом, ее гроб. — Деятельность Специотов. — Идра. — Богачи. — Аполлон. — Жалобы и пасквили. — Беспокойства, следствия праздности. — Братья Кондуриоти. — Бриг Миаулиса. — Орландо.

Фрегат Елисавета прибыл из Константинополя с новым поверенным в делах при греческом правительстве, и 7-го июня эскадра наша состоявшая из кораблей: Фершампенуаз, под флагом контр-адмирала Рикорда, и Александр Невский, фрегатов: Княгиня Лович и Елисавета, и бригов Улисси Телемак (бриг Ахиллес в это время был в отсутствии) снялась с Навплийского рейда, с полуночным дуновением берегового ветра.

Прекрасно плавание военного отряда втемную ночь, при свежей погоде. Флагманский корабль днем приказывает пестрым языком флагов; ночью — пушками и огнями. Фонари, [54] вспышки, фальшфейеры, и от времени до времени громовое слово пушки — все это соединено, подчинено таинственному порядку; но когда вы ночью стоите на юте, когда подле вас вспыхнет мгновенное пламя, потом невидимой рукою несколько огней взовьются на высоту; потом правильные выстрелы соединятся со свистом ветра и с боем волн; среди мрака неожиданно заиграет яркое пламя фальшфейера, его искры польются дождем на волны, и осветится, будто среди дня, ряд сигнальных матросов и потерянная в темноте решетка вант; когда повторятся сигнальные огни, или вдалеке, или за вашею кормою, где вы не различали в мраке ничего, кроме фосфорического света волн— вам покажется все это чудесной фантасмагорией, вы не поспеете взором за вспышками, фонари явятся на высоте мачты ново-созданными планетами, а далекие фальшфейеры— блудящими по кладбищу моря огнями.

На другой день мы были в Поросе. Александр Невский, Елисавета и Фершампенуаз были назначены возвратиться в Балтику.

Приготовления и прощания продолжались несколько дней; наконец, в ночи на 13-е июня, [55] адмиральский флаг был перенесен на фрегат Княгиня Лович, а в следующий день три корабля, под брейт-вымпелом на Фершампенуазе, отплыли в Мальту.

В ожидании кораблей, назначенных на смену тех, кои отправлялись обратно, наш отряд состоял из фрегата и трех бригов; люгер Широкий и тендер Соловей, оба Черноморского Флота, были временно присоединены к нему.

По отплытии кораблей, адмиральский фрегат, с двумя бригами и стендером, крейсировали несколько времени в Архипелаге; мы посетили в это время учащуюся Эгину, торговую Сиру и ветренный Тинос, столицу Борея.

Радость жителей при появлении нашем на беспокойном рейде сего острова была неописана. Когда адмирал съехал на берег, приматы и все граждане встретили его, и торжественно, со всем духовенством в полном облачении, повели в церковь, где было воспето многолетие Государю Императору и Августейшей Его Фамилии.

Тинос— лучший из островов Архипелага и в физическом и в нравственном отношении. Его цветущие сады дышат песнью Анакреона, [56] а в веселом характере жителей продлился быт древней Ионии.

Тинос после всех островов Архипелага подпал власти турок. Турнфор посещал сей остров (1701) еще под правлением венецианского проведитора, и излагает в своих письмах весьма любопытные подробности о нем, о крепости его, которая имела 40 пушек и 14 человек гарнизону, о власти и обрядах латинского духовенства и пр. (В 1713 году последний проведитор Бальби сдал крепость Капитан-Паше, и 300 семейств были перевезены из сего прекрасного острова в Египет, См. Daru. Histoire de Venise).

Теперь крепость в развалинах, а власть латинского духовенства и фанатизм римских католиков Тиноса значительно упали с того времени, как Греческая Церковь приобрела свою независимость.

Турнфор видел в Тиносе и развалины Нептунова храма, о котором упоминает Страбон; но более примечательна теперь на сем острове церковь Божьей Матери—богатое здание, доходами коего содержатся училище и больница. [57]

Храм сей основан по случаю открытия чудотворного образа вначале народной войны, и обогащен значительными приношениями, особенно моряков, которые, готовясь на борьбу с неприятелем, обыкновенно приобщались в оном Св. таин, и освящали корабли свои при чудотворной иконе.

Церковь весьма неправильной постройки, но вся украшена разноцветным мрамором, а колокольня ее, построенная из чистого белого мрамора, покрытая фризами и колоннами, принадлежит к неизвестному роду архитектуры: вверху она шире своего основания. По случаю нашего прибытия колокольня, церковь, училища и окружные здания ночью были иллюминованы.

В следующие дни мы осмотрели общественные заведения острова, город Св. Николай и ближние деревни. Везде пленялись мы благосостоянием жителей, их образованностью, радушием и гостеприимством, которые нас повсюду встречали.

Земледелие процветает на острове, хотя неблагодарная почва скудно награждает труды хлебопашца. Тинос имеет лучшее [58] архипелажское вино, известное под именем мальвазии (так названо сие вино, потому что Наполи-ди Мальвазия, где были конторы Венеции, служила ему складкой); но главный промысел тиниотов состоит в шелке; по деревням в каждом доме, в жилых покоях, найдете нарочно сделанные карнизы под потолком для рабочего червя; шелковичное дерево обильно растет на острове. Тиниотки изготовляют сами из своего шелку много прекрасных изделий.

Сей остров особенно примечателен своей умеренностью и спокойствием, которое умели сохранить его граждане во время беспорядков Греции. Полагая свое упование на покровительство чудотворного образа, они, с истинным патриотизмом берегли родной остров от внешних интриг, которые давно намеревались пустить в нем корни, и от буйства черни, которая на других островах предавалась преступным беспорядкам.

Поутру, 30-го июня, фрегат Княгиня Лович снялся с Тиносского рейда; террасы домов и набережная были покрыты жителями, которые вышли проститься с нами. [59]

По возвращении фрегата в Навплию, я отправился на греческой шлюпке в Порос, и по пути посетил Специю и Идру.

Первый из сих островов представляет цветущую картину торгового племени; кроме стариков и детей, мужчин на острове почти не найдете; разве случаем корабль, возвратясь с барышом из далекого пути, остановился в порте для починки, или для свидания моряков со своими семьями.

Я любопытствовал видеть на сем острове дом прославленной бобелины, героини греческой революции. Женщина, движимая чувствами мести к туркам за смерть мужа, вооружила своих братьев, своих детей, употребила свои богатства на вооружение кораблей и солдат, и приняла славное участие в народной борьбе. Ее огромный дом служил казармою во время войны; в 1825 году она оставалась в бездействии, по случаю заключения Колокотрони, с которым она была тесно связана и родством, и политикой. Любовные шалости ее сына произвели на острове беспорядки, и брат несчастной жертвы, суровый Специот, убил ее на балконе карабинным выстрелом с улицы. Ее [60] дом, ее сады одичали после сего несчастия, и, как бы для воспоминания сего грозного суда самоуправной Немезиды, часть ее дома занята теперь судилищем округа. На Специотском кладбище нет даже простой надписи на гроб бобелины, и специоты стыдятся, кажется, славы своей согражданки, вовсе несовместной сих понятиями о женщинах.

В Специи нет колоссальных богатств, накопленных в нескольких домах; здесь все более или менее достаточны; в доме последнего матроса часто увидите мебель привезенную из Марсели, посуду английскую, ковры смирнские и прекрасный хлеб из русской пшеницы. Таковы дома удалых мореплавателей Средиземного моря; на их верфи всегда строится или чинится несколько кораблей, и торговая промышленность Специи с каждым годом расширяет круг своей деятельности, и приобретаемые капиталы всегда дают ей новую жизнь.

Идра представляет совершенную противоположность. Около десяти богатых домов похоронили в своих подземельях остатки прежних огромных капиталов; их корабли стоят разоруженные или в Поросе, или в [61] небольшой, составленной двумя огромными скалами, бухте, над которою поднимается полукружием город, кружатся ряды мельниц и расположены батареи, построенным во время народной войны. Но и всей бухте нет якорного места; как со всех сторон острова, и в ней отлогие берега поднимаются над глубокою пропастью моря.

Народ праздный толпится у берега; недовольные его приматы в своих совещаниях выдумывают средства, каким образом раздражить эту доверчивую толпу против правительства, а совершенная праздность, нищета и голые скалы острова уже давно расположили ее к тому.

Идра с некоторого времени явно отказалась от должного повиновения президенту. Какая-то темная газета, под смешным именем Аполлон, выбрала ущелья Идры местом, достойным своего гнезда. Она сделалась органом горсти недовольных или легкомысленных умов, чтобы встревожить страну, успокоенную президентом. Их пронырства и золото богачей Идры, и роковое стечение обстоятельств, и замедление окончательного решения судьбы Греции, после [62] отказа принца Леопольда, составили в разных городах партии недовольных. Газета наполнялась адресами, подписанными, или их клиентами, лодочниками, слугами; или всеми, кто продавал свою подписку за известную цену. В сих адресах были забавны и школьное красноречие громких фраз о правах конституции, о народных собраниях, о свободе книгопечатания; и жалобы на правительство за то, что не выплачивались им без разбора все счеты прежних пожертвований, и не награждались местами и пенсиями те, которые погромче кричали о своих заслугах, о своей верности, о своих способностях. Обыкновенно помещались в ней наглые басни, и толковались вкривь и вкось все поступки министров правительства и губернаторов разных областей; писались пасквили на все те лица, коих просвещенный патриотизм или влияние на умы ставили преграду преступному стремленью людей, для которых не было ничего святого, когда дело шло о достижении цели честолюбия или интереса.

Идра служила в это время сходбищем всех недовольных, всех интриганов и всех тех, кои бежали от суда или из [63] тюрьмы. Заметим здесь, что в эту памятную эпоху Греции, когда начались ропаты и беспокойства, те места первые подверглись заразе, которые более изобиловали праздными. С того времени, когда пиратство и разбой укротились, дикие майноты оставались совершенно без занятия; они начали беспокойства еще в прошедшем году, но на них мало обращали внимания, потому что их склонности, степень образования и нравственность были всем известны; за ними последовала Идра, в которой, по выражению президента, было более всего праздных рук, алчущих желудков и каменных скал. Потом некоторые области Румелии, где не было земледелия, и Порос, в котором, как я уже говорил, бильярдный кий приятнее плуга, и колода карт более знакома праздным морякам, нежели мореходные карты и т. д. Морейский поселянин, чувствуя, после долгих страданий войны, цену успокоенья своей родины, всегда продолжал благословлять имя своего президента, называя его, в своем простом наречии, дядей-Иваном (барба-Янни).

Идра была в беспокойном ожидании. Приматы часто собирались в доме первого [64] островитянина, Лазаря Кондуриоти, который имел чрезвычайное влияние на умы своих соотечественников. Несколько миллионов скрывались в его домашней ситерне; он сделал значительные пожертвования во время народной войны (по его счетам до 2,000,000 рублей), но никогда не хотел принять никакой должности, довольствуясь тем, чтоб сделать своего младшего брата президентом Греции, и удерживая почетный титул демогеронта или примата Идры. Старый и одноглазый, он давно уже носит глубокий траур по сыновьях, и в дом своем окружен траурными мебелями. Неудовольствие его на графа Каподистрия началось оттого, что граф не согласился сделать брата его министром Финансов; но долговременный опыт достаточно выказали ум, и способности этого брата. Все помнили как он, будучи Президентом, наименовал главнокомандующими войсками какого-то приверженного к нему идриота, Скурти, и несчастная Греция потеряла несколько сражений и много воинов от его распоряжений; все помнили, как сей трехлетний президент, всякий [65] раз, когда смущались дела правления, укрывался от них на родной скале. Вообще он слыл незначащим человеком.

Взоры праздной толпы устремлены на бриг Миаулиса, который недавно приведен сюда из Пороса, и неизвестно для какой цели с поспешностью вооружается. Идриоты уверяли друг друга, с каким-то таинственным выражением, что старый адмирал решился сделать свой корабль купеческим, и отправить в Черное море за пшеницею. Иные, подозревая какое-нибудь другое намерение, пожимали плечами, и говорили, что заслуженный в народной войне бриг слишком горд, чтоб снять свои пушки, и нагрузиться товарами купленными, а не призовыми.

Между тем правительство беззаботно смотрело на сбирающуюся грозу, и не принимало ни каких мер для обезопасения своего арсенала и разоруженных в порте народных кораблей. Притом лучшие его суда были вверены Идриотам, которых, или дружба, или родственные связи с недовольными делали крайне подозрительными.

Я познакомился в Идре с г. Орландо — одним из приматов острова. Он человек [66] образованный, долго путешествовал по Европе, и был агентом Греции по делам первых займов в Лондоне. Положение его было довольно странное: он мог предчувствовать пагубные последствия идрийских беспокойств; он с досадою видел, что его родной остров делался игрушкою внешних интриг; что движение Идры может потрясти всю Грецию; но, находясь в близком родстве с Кондуриоти, и еще более опасаясь влияния его на чернь, он должен был, как гражданин и как примат, слепо повиноваться его воле и стремлению своих соотечественников. Он объяснил мне, что большая часть умных и бескорыстных идриотов находились в таких же обстоятельствах; видели грозу, которая сбиралась над ними и над отечеством, но должны были с ясным лицом идти ей на встречу.

ГЛАВА VI.

Поросская ночь. — Тревога. — Взятие Гелласа мятежниками. —Приготовления. — Буря. — Недоумение. — Канарис. — Посещение.— Миаулис.— Прибытие адмирала. — Греческое войско. — Русские бани. — Никита Туркоед.

Ночь с 14-го на 15-е июля дышала роскошью южного неба; луна была в полном блеске. Я был тогда в Поросе.

Около полуночи мы сидели еще на террасе дома занимаемого капитаном К-вым, которого бриг в это время починивался в монастырской бухте. Бледные горы Трезены, как недвижные привидения, неверно рисовались Между темным небом и темной полосою моря. Гористый берег Пороса принимал фантастические формы, с лунными полусветами на пригорках, с таинственным мраком долин.

Посреди порта стоял на якоре корвет Идра. Красивые линии его рангоута, сомнительно обозначенные сиянием луны, росли в темноте, и теряясь в тонких оконечностях мачт, казались исполинских размеров. [68]

Фрегат Геллас, Эммануил, пароходы и много других судов, разоруженные выстроились спящим рядом у арсенала, и пред мрачным монументом Гастингса.

Сия часть города столь живая, столь шумная при арсенальских работах, уснула после усталости дня, и ни одно плескание волн, ни одно весло калимерки, ни одна рыбачья песня не тревожили ее покой.

И наша шумная беседа затихла в этот заветный час, вслушавшись в молчание ночи.

Полуночный сон Пороса был прерван тревогою, которой плачевное эхо раздалось на рассвете по всей Греции, и долго, долго волновало сию страну, и много пролило крови.

Несколько пистолетных выстрелов раздалось на городском берегу; барабаны зашумели на корвете; тогда только заметили мы два огромные, черные тела, которые тащились по воде. Это были катера с двумястами идриотов. Молчание свое прервали они криком, достойным зверских страстей, их одушевлявших: Смерть Канарису! кричали с катеров, палите если покажется! [69]

Мы поспешили в дом интенданта, чтобы там ожидать, чем это кончится.

Слышанные нами сигнальные выстрелы городской стражи и тревога на корвете разбудили весь город. Губернатор в халате был окружен гражданами, чиновниками и стражей; жители, испуганные спросонья, оделись, вооружились и спускались со своих неприступных скал. Весь город был в движении; дети плакали, а матери из-за полуотворенных ставень глядели на вооруженные фигуры, которыми дикие скалы, и час ночи, и выражение лица, и бледный свет луны, отраженный на азиатском оружии, придавали что-то ужасное. Толпа бросилась на высокий берег, чтоб видеть происходящее в порту.

Катера обступили фрегат Геллас. При свете луны, было видно движение многих теней; послышалось несколько голосов, и все затихло в порте. Корвет Идра осветил тогда свою батарею, его команда построилась у пушек, он готовился, казалось, защищаться от бунтовщиков, в случае нападения; но во всем этом проглядывала измена. Экипаж его состоял из идриотов; команда была вверена капитану [70] Сахини. Имея от правительства поручение крейсировать по Архипелагу, для сохранения спокойствия на островах— он тайно служил орудием недовольным приматам своего острова, и располагал везде умы против графа Каподистрия.

Я с любопытством смотрел на все движения жителей поросских, зная об их бессмысленном неудовольствии на правительство. Между ними было глухое волнение; перешептывались вполголоса, и изредка только было слышно непонятное слово на их албанском наречии, коего дикие звуки совершенно выражали их страсти.

Фрегат Геллас давно уже был разрушен, президент, желая везде действовать силою убеждения, не хотел отягощать Грецию издержками, которых бы требовало содержание огромного корабля в море. На фрегате было только десять инвалидов, со стариком, братом Миаулиса, бунтовщики, под предводительством капитана Криези, с кровавыми угрозами их выгнали, и приступили к вооружению фрегата; отдав береговые канаты, шпрингами поставили [71] его в защитную позицию, зарядили пушки и начали поднимать стеньги.

Но работы были остановлены бурным ветром, который около рассвета взволновал поросский порт. Казалось, что природа, славшая дотоле, ужаснулась на заре преступлением, покрытым мраками ночи. Необыкновенно свежий, в сие время года, ветер будто плакал в густом рангоуте фрегата, предсказывая ему погибель.

На утро работы в арсенале были оставлены; жители толпами бродили, смотрели на фрегат, который, встав, от годового сна, переменил место, и спрашивали друг друга: зачем батарея его так пристально смотрела на город, и неужели она грозила им ядрами, если не объявят, себя на стороне бунтовщиков? Волнение увеличивалось, и губернатор должен был окружить свой дом стражей. Убеждения и угрозы идриотов обращали к ним большую часть поросцев, которые дотоле не смели противиться правительству.

Корвет Канариса в это время починивался; я думал что сей Ипсариот напуган ночными угрозами. В Греции, где физиономии вообще [72] так выразительны, привыкши судить о людях по наружному виду, я не мог иметь высокого понятия о его храбрости при незначащем выражении его лица. Но Канарис спокойно стоял у своего корвета; смотрел за скорым окончанием работ, и не обращал ни какого внимания на зверские взгляды бунтовщиков, которые начали смело ходить по арсеналу, и брать все, что им было нужно для вооружения фрегата. Его верные матросы усердно кончали свои починки, взяли свезенные на берег пушки, и корвет оттянулся среди порта.

На другой день прибывший из Идры Миаулис поднял вице-адмиральский флаг на Гелласе, а мы ожидали с нетерпением приказаний из Навплии. 18-го числа прибыл к нам Телемак, и вместе с Улиссом, стоявшим еще во внешнем заливе, вошел в поросский порт. Я был тогда с капитанами у Миаулиса, чтобы требовать объяснения столь дерзкому поступку в том порте, где всегда стояли наши суда, где были магазины нашей эскадры.

На Гелласе производились еще шумные работы вооружения; на нем уже было более 500 человек. [73]

Я в первый раз видел Миаулиса: огромного росту, с выражением дикой храбрости на лице, он не обещает ни ума, ни образованности. Я желал бы увидеть сего моряка в лучшей эпохе его поприща: когда он, с карабином, приставленным к груди рулевого, заставил непокорный бриг ворваться в неприятельскую линию, и насильно одержать победу; когда он, со слезами в глазах, выпрашивал у своих матросов еще несколько часов терпения, под громом сто пушечного корабля; или когда, упрекая себя в погибели Миссолунги, надевал на всю жизнь траур, за то что не успел помочь героям. Может быть, в столь дорогие минуты, при благородном порыве искреннего патриотизма, его наружность сделала бы на меня более приятное впечатление. Но тогда я видел только человека, унизившего себя до простого орудия буйных умов.

Он говорил с нами в незначащих фразах о правах своего острова, о общей воле, выраженной адресами многих провинций и т. п. Когда мы объявили ему, что все это до нас не касалось, что наша цель была сохранить спокойствие в поросском порте, и не выпустить [74] в море военных судов, самовольно вооруженных, он согласился на наше требование: дождаться в поросском порту начальников союзных эскадр.

Между тем, корвет Идра и пароходы соединились с ним, и заняли боевую позицию вдоль берега; корвет Канариса, Специя, еще не совсем вооруженный, был силою захвачен, и Канарис был арестован на фрегате двое суток.

19-го числа мы обрадовались, увидев в море флаг контр-адмирала Рикорда на фрегате Княгиня Лович; два брига греческого правительства ему сопутствовали.

В городе оставаться уже было невозможно; там с каждым днем волнение возрастало; губернатор, демогеронты, все мирные граждане удалялись.

Я на катере встретил адмиральский фрегат еще в море. Между тем, как мы входили в, порт, легкие войска правительства, спускаясь, с Трезенской горы, занимали Морейский берег.

Адмирал немедленно потребовал у Миаулиса приличных объяснений; имел с ним в тот же день свидание, и старался увещаниями [75] склонить его оставить столь безрассудное предприятие.

В то же время был послан офицер в Идру, просить к нам кого-нибудь из приматов более толковых, для пояснения непонятного поведения их острова, или по крайней мере для получения положительного ответа: какая их цель? Результатом всех убеждений адмирала нашего было, что и Миаулис, и приматы обязались принять те предложения, которые им будут сделаны со стороны трех начальников союзных эскадр, и выдать бывшие в их руках народные суда, при первом общем требовании. И так должно было надеяться, что при появлении союзников все кончится. Мы их ждали ежеминутно.

Между тем, число войск правительства умножалось; вскоре прискакал из Навплии и регулярный кавалерийский полк, командуемый полковником Калержи. Образцовый и четвертый линейный полки и три батальона нерегулярных румельотов были уже расположены лагерем у подошвы Трезенских холмов. Русские бани, построенные на семь берегу, служили главною квартирою Эллинских сил. [76]

Если бы грусть, наводимая зрелищем сих приготовлений безрассудной распри, могла позволить в это время шутки, я бы охотно сравнил сей стан

.....По брегу немолчно шумящего моря,

со станом Ахеян под Троей. Чернобокие корабли были построены пред ним. Дело шло о похищении не ветреной красавицы, а дорогого фрегата народного.... Вы бы здесь увидели, как в оживленной картине Гомера, вождей, сидящих на лугу кругом жареного барана, блюда всегда любезного для этих воинов, от Агамемнона до Никиты Туркоеда.

Я забыл сказать, что он был здесь новым Агамемноном— главнокомандующим войска; и редко найдется физиономия, которая бы лучше служила типом мужества и благородства древнего героя Илиады. Его классический профиль, спокойный огонь взгляда, простодушная улыбка и прокрадывающаяся под фешкою седина, бледная белизна лица, простая одежда на гибко обтянутом стане, и эта легкая, чуть слышная стопа, и висячий на бедре дорогой кара-коросан, добытый ценою крови из шатра трех бунчужного паши — все в нем очаруст [77] вас, все заговорит об герое, истребители турецкой конницы в Аглаво-Кампо, о добродетельнейшем и беднейшем из всех вождей греческих.

Текст воспроизведен по изданию: Архипелаг и Греция, в 1830 и 1831 годах. Сочинение Константина Базили. Часть вторая. СПб. 1834

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.