Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

К. М. БАЗИЛИ

СИРИЯ И ПАЛЕСТИНА

ПОД ТУРЕЦКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ В ИСТОРИЧЕСКОМ И ПОЛИТИЧЕСКОМ ОТНОШЕНИИ

Глава 22

Смуты в Набулусе и в Иудее. — Первая междоусобная война маронитов с друзами. — Торжество друзов. — Свержение князя ливанского. — Прибытие военного министра и его ошибки. — Омар-паша ливанский. — Козни Шихабов. — Внутренние и внешние религиозные происки. — Участие европейских кабинетов в делах Ливана. — Арест шейхов. — Новый комиссар Порты и новые ошибки. — Волнение на Ливане. — Бунт друзов. — Торжество Омар-паши.

Между тем как на Ливане накоплялись горючие вещества, в Набулусских горах уже свирепствовала междоусобная война. Шейх Махмуд Абд эль-Хади, усилившийся под египетским правлением и им возвеличенный, был подтвержден турками в правители Набулуса в награду за измену против Ибрахима. Но уже появились в этой стороне шейхи, которые за пять лет пред тем успели бегством спастись от Ибрахима в пору набулусских казней. Народ был снабжен оружием, розданным из союзного лагеря, добытым от египтян в суматоху их бегства или купленным на Ливане. Набулусские гoрцы воинственнее и свирепее всех сирийских племен. Старые семейные вражды возобновились с возвращением изгнанников. По классическому обычаю Востока, провозглашая свою верноподданническую покорность Порте и именуя себя рабами ее наместников, шейхи составили конфедерацию против семейства Абд эль-Хади и пять лет сряду дрались. Паши в это время назначали правителями то из одной партии, то из другой того, кто был способнее представить казенные подати и лучшие подарки. Они не решались вступиться во внутренние дела края, хотя турецкий гарнизон постоянно занимал город.

Иудейские горы также томились безначалием. Между тамошними племенами наследие двенадцативековой вражды иемениев и кейсиев благоговейно сберегается вместе с феодальными нравами и преданиями арабского мира. Шейхи воспользовались политическим переворотом этой эпохи, чтобы посчитаться между собой старой местью после принужденного мира, в котором скучала Палестина под египетским правлением. Кочевья бедуинов со своей стороны хлестали из пустыни опустошительными волнами вдоль всей восточной полосы населенной Сирии и безнаказанно грабили караваны и села. Повсюду и по всем отраслям управления султанские власти под суетными притязаниями умеренности и правосудия, под наружным блеском великолепия и торжественных приемов успели только выказать племенам сирийским свою неспособность и безнравственность и свойственные им гнусные пороки.

Все это благоприятствовало тайным помыслам шейхов ливанских, [267] которым слабый преемник эмира Бешира был тем ненавистнее, что и он по примеру своего предшественника, хотя иными средствами, стремился к попранию феодальных прав 206.

После неудачной попытки народного сейма паша не принял представленного маронитами прошения, но копия с этой смелой исповеди народных чувств была секретно представлена в Порту. В старину Порта повелела бы сжечь несколько деревень, пока народ образумится. Приученная тяжкими испытаниями к терпеливости и уступчивости, она приказала паше во что бы то ни стало устроить дело лаской. Были созваны в Бейруте лица известные между горцами по миролюбивым своим наклонностям и по преданности правительству. Им розданы деньги, подарки и почетные кафтаны под предлогом наград за услуги в последнюю войну. При этом постановлена подать с Ливана в 3500 мешков (100 тыс. руб. серебром) с тем, чтобы 1200 мешков поступали в казну, а остальная сумма — князю на расходы по управлению. Затем 207, хотя горцы вовсе не были расположены платить, повелено князю приступить к сбору податей 208 — этому главному атрибуту власти на Востоке. Предвидя грозу, эмир просил у паши один или два батальона регулярного войска, но ему было отказано с упреком в неспособности и неусердии. Эмир решился требовать податей сперва от друзов, чтобы в случае сопротивления призвать на их голову гнев правительства. К тому же он надеялся найти опору в христианском народонаселении южных округов, враждебном друзам.

Когда он прибыл в Дейр эль-Камар, друзы со своей стороны уже готовились его свергнуть по внушению и под влиянием братьев Абу Накидов, бывших лет за тридцать пред тем владельцами округа 209. Вооруженные обыватели сходились в город и по нескольку ночей [268] укрывались в домах своих единоверцев. Когда все было готово, драка на площади между маронитом и друзом послужила сигналом. Друзы бросились убивать христиан, грабить и сжигать их дома 210. Обнявши сетью общего заговора все южные округа, которых христианское народонаселение отказывало в повиновении шейхам, повсюду в тот же день начались преследования на христиан, убийства, пожары, грабежи, и тщательно отбиралось от них оружие.

При известии об этом встрепенулись марониты северных округов 211. Их ополчение в числе 5 тыс. человек опустилось в Бейрутскую равнину, но вместо того, чтобы поспешить на помощь к эмиру, который был осажден в своем дворце в Дейр эль-Камаре и отчаянно защищался, они предпочли атаковать в свою очередь город Шуафет, населенный друзами и православными, которые при самом открытии войны условились не принимать в ней никакого участия. Марониты в своем фанатическом порыве поклялись предать грабежу храм Шуафетской божьей матери, чтимой на всем Ливане не только христианами, но и самими друзами. Замечено, что, когда марониты торжествуют, нет меры их спеси к другим христианским племенам; в пору народных бедствий они их называют братьями. Православные, которые почитаются самыми храбрыми между христианскими племенами этих гор, в особенности терпят от католического их изуверства.

Эти взаимные несогласия еще более ослабляют христиан, при их природных наклонностях более земледельческих, чем воинских, при внутреннем образовании более патриархальном, чем феодальном, при нраве беспокойном, легкомысленном и говорливом, при предрассудках секты, племени и рода, которых роковое влияние посреди политических кризисов подрывает всякое народное стремление. Все это служит отпечатком народного их воспитания; они взросли в уничижении, а власть и военная сила искони были исключительным достоянием друзов.

Племя друзов отличается между всеми азиатскими народами твердостью характера. Видя в религии одну лишь народность и залог политического единства, они нисколько не заботятся о таинственных ее обрядах, но подобно евреям ждут всемирного владычества в законное наследие себе и ненавидят все другие народы. Верование в переселение душ и в бессмертие вещества внушает им суровую бодрость в боях. Льготы, которыми пользовались христиане ливанские особенно под египетским правлением, внушали зависть другим сирийским племенам. Друзам оказывают большое сочувствие не только единоверные им племена Антиливана и Хаурана, но и самая масса мусульманского народонаселения, обиженного благосклонностью египетского правления к христианам и вытерпевшего вместе с друзами беспощадный закон египетских рекрутских наборов. Наконец, христиане ливанские воздают своей аристократии одно лишь наружное, рабское почитание, но им чуждо могучее чувство доверия и преданности дворянству. Друзы видят в потомках владетельных семейств гениев-хранителей своего племени. Вся масса народонаселения проникнута понятиями феодального [269] права. Когда Абу Накиды проливали потоки крови христианской в Дейр эль-Камаре, даже женщины-друзки, бывшие в Бейруте, удивлялись жалобам консулов великих держав на равнодушие турецких властей, утверждая, что шейхи не были ни пред кем в ответе за свои поступки в границах наследственного своего удела. Преимущества эти с избытком вознаграждали друзов за малочисленность их племени в сравнении с христианами.

Знакомый читателю Шибли Ариан 212, вступивший в службу Ибрахима после кровавых своих подвигов в Ледже и покинувший его знамена пред отступлением египетских войск из Дамаска, состоял в это время в султанской службе и командовал отрядом нерегулярной конницы в Дамасском пашалыке. Как только открылась междоусобная война на Ливане, к нему присоединилась ватага антиливанских друзов. Он приступил к христианскому городу Захла, обозначая свои переходы по долине Бекаа обезглавленными трупами христиан.

Захла замыкает восточные ущелья Ливана. Отселе друзы могли проникнуть в самое сердце христианских округов. Русский консул 213 был в ту пору в Дамаске для переговоров с пашой о защите христиан. Жители Захлы обратились к нему с жалобным воплем. В сопровождении легкого кавалерийского отряда проскакал консул ущелья Антиливана и внезапно явился в лагерь друзов, обступивших уже город со стороны долины Килисирийской. Угроза русского имени заставила Шибли Ариана заключить перемирие и отступить. Между тем для защиты города, по настоянию консула, был наряжен храбрый эмир Ханджар Харфуш из Баальбека с дружиной мутуалиев.

Шесть недель междоусобная война кипела по всему пространству южных округов Ливана 214. Здесь христиане были обезоружены и покорены шейхами. Между тем многочисленный маронитский отряд бесчинствовал пред Шуафетом, не смея вступить в ущелья на помощь своим единоверцам, а владетельный князь, оставленный даже своими ближними, один с немногими албанцами-телохранителями, истощал последние свои снаряды в Дейр эль-Камаре. Он был выручен из рук друзов посредничеством европейских агентов. Друзы ограбили его дом и захватили даже пару богатых пистолетов, пожалованных эмиру от королевы Виктории.

В то самое время как эмир ливанский спасался со стыдом в Бейрут, 700 человек друзов и греков шуафетских разбивали пятитысячное маронитское ополчение в Бейрутской равнине. Северные округа были объяты страхом. Если бы в это время эмир Ханджар Харфуш не отстоял ущелий в Захле, друзы опустошили бы весь Ливан. Патриарх маронитский, которого слабоумие и честолюбивые затеи ввергли горские племена в эти бедствия, спустился в прибережные селения, готовый спасаться на французский корвет в случае нашествия друзов.

Наместник султанский смотрел из Бейрута в подзорную трубу на пожары, которыми обозначались на скате гор военные действия. Дым пожаров ливанских заносило ветром среди ароматического дыма [270] трубок и кальянов, которыми турецкие паши и военные офицеры занимали свои досуги по святым ночам рамадана.

При самом открытий междоусобий консулы России, Англии и Франции представляли паше о необходимости показаться самому с двумя батальонами в горах 215. Борьба горских племен служила лучшей порукой их повиновения туркам. Но паша тогда только решился действовать, когда христиане были повсюду поражены, рассеяны, обезоружены, когда друзы насытились грабежом и подчинили своей власти все южные округа. Турецкие отряды заняли Захлу и Дейр эль-Камар и были приняты христианским народонаселением как избавители. Вспомним, что месяца за два пред тем появление турецкого войска в горах было бы сигналом к бунту.

Князь ливанский, сверженный бунтом прежде чем Порта произнесла свой приговор, оставался в Бейруте, а для защиты христианского народонаселения южных округов, искупившего потоками крови свои незрелые попытки, был наряжен в Дейр эль-Камар мусульманский сановник. Друзы в упоении успеха вопияли противу обращения Шихабов в христианство и клялись не признавать более их власти.

Так праздновалась на горах осенью 1841 г. первая годовщина падения египетского владычества. Безнаказанность набулусских междоусобий, которые вспыхнули еще прежде, внушила племенам ливанским мысль решить судом оружия народный процесс, которым заключалось владычество Шихабов. Взаимная ненависть племен этих была плодом пятидесятилетнего управления эмира Бешира. Старинное соперничество иемениев и кейсиев было заменено в [XVIII] столетии борьбой двух партий — езбекиев и джумблатов. Мы видели, каким образом борьба этих партий послужила к быстрому усилению влияния Шихабов. По умерщвлении и ссылке сперва езбекиев, а потом джумблатов эмир Бешир, уже обращенный в христианство, не изменил основному правилу своих предшественников — сеять раздоры между горскими племенами. Самую религию употребил он в орудие раздора. Таким образом, обращение в христианство владетельного князя, потомка Мухаммедова, сделалось зародышем религиозных ненавистей, которые постоянно растут между горскими племенами. Порта в свою очередь пользуется готовым элементом раздора для усиления своего влияния. Она уловила эпоху и обстоятельства для введения своей любимой системы правительственного единства и для ниспровержения местных элементов власти, основанных на древнем феодальном праве. Между тем как Селим-паша созывал в Бейрут друзов и маронитов для заключения мира, прибыл на пароходах (12 декабря) военный министр Порты сераскир Мустафа Нури-паша, с войском и с полномочиями от дивана для восстановления порядка в горах и для правительственного устройства. Он принял эмира ливанского ласково и с почестями. Мустафа Нури, некогда любимец и статс-секретарь (серкатиб) Махмуда, был верен преданиям османской политики. Эти ласки были не к добру. Он советовал эмиру отказаться добровольно от правления, которое становилось уже невозможным для него после [271] происшествий ливанских, и предлагал взамен наследственно в его роде христианский округ Джубейль. Эмир не соглашался и требовал суда, 2 января 1842 г. он был арестован и отправлен в Константинополь. Так заключилось владычество Шихабов на Ливане, основанное за 147 лет пред тем и послужившее в этот полуторавековой период козней и смут к постепенному усилению турецкого влияния в горах.

Временным правителем Ливана был назначен Омар-паша, ренегат из офицеров австрийской службы 216. Друзы торжествовали. Среди этих переворотов они всего более боялись возвращения старого эмира Бешира, который за несколько месяцев пред тем переехал со своим семейством и казной из Мальты в Константинополь. Между тем как он там предлагал турецким министрам миллионы, а в казну — двойные подати с Ливана, его приверженцы волновали горы под свежим впечатлением бедствий католического народонаселения Ливана, бедствий, приписанных падению старого правителя. Они старались привлечь к нему сердца, воспрепятствовать успеху всякой другой власти на Ливане, утомить правительство и рано ли поздно ли восстановить сверженного эмира или одного из его сыновей.

Католическое духовенство служило усердным орудием этих происков, которые несколько лет сряду тревожили ливанские племена, пролили новые потоки крови и развратили общественные нравы в горах. Французское правительство, обиженное всем, что свершилось на Востоке в 1840 г. вопреки его воле, видело в бедствиях ливанских племен исполнение своих предреканий и искало случая к восстановлению своего влияния. Его агенты деятельно поддерживали усилия партии, которая становилась со дня на день сильнее по мере ошибок и неудач турецкого управления, а в Константинополе посольство усердно ходатайствовало у Порты в пользу притязаний старого эмира.

На Ливане сочинялись слезные просьбы к султану от имени всех христиан «о восстановлении правителя-христианина из рода Шихабов». Чтобы успешнее покрыть эти просьбы тысячами подписей и печатей, просители домогались возмездия от друзов за грабежи и пожары междоусобной войны на сумму 60 млн. пиастров (3500 тыс. руб. серебром). Друзы, напротив того, излагали в своих просьбах, что если будет вновь назначен на Ливане князь-христианин, им оставалось покинуть свои горы и искать убежища в пустынном Хауране.

Впрочем, подражая приверженцам эмира Бешира, которых действия опирались на религиозном чувстве народа, друзы взывали со своей стороны к правительству, обещаясь принять ислам и прося у сераскира имамов для мусульманского оглашения их племени. Протестантские миссионеры были при этом случае выгнаны, и сношения шейхов с англичанами прекратились на все время, пока разыгрывалось это явление духовно-политической драмы Ливана.

Заметим здесь, что Мустафа Нури, любимец Махмуда и герой старых оргий сераля, славился в эту эпоху усердием к исламу, старался ханжеством искупить вольнодумство своей молодости, шампанское и ром первого периода преобразований стамбульских. Он легко вдался в обман; он не понял, что самый закон друзов, возлагая духовные обязанности за весь народ на один только класс акалов, или посвященных, разрешает массам народным принимать временно внешние формы какой бы то ни было религии, сообразно с обстоятельствами. [272] Причет имамов был наряжен в горы. Под их руководством народ стал изучать приемы намаза в глазах турецких офицеров. Впрочем акалы, видя усердие турок к проповеди Корана, стали опасаться, чтобы племя, отчужденное всякого чувства и всякого обряда духовного, не было в самом деле оглашено мусульманством, тогда как его шейхи и духовенство думали только обмануть сераскира. Чтобы предупредить всякое недоразумение в народе, акалы сошлись с шейхами в Мухтаре, в замке Джумблатов, и там в мистическом пиру, по древним своим обрядам, посвятили в высшие степени своей иерархии старшего в роде Джумблатов шейха Наамана.

Достопримечательно, что этот молодой человек слыл до того самым хитрым и предприимчивым шейхом своего племени. С посвящением своим в религию отказался он от всякого участия в общественных делах, даже от управления отцовским имуществом и уделами, предался созерцательной лени, оглупел и поныне, а разве по навету интриганов, выходил порой из обычного своего бесстрастия, чтобы затеять ссору с братом, к которому он был нежно привязан прежде. Если перемену эту должно приписать влиянию религии, то вряд ли, при всех наших изысканиях о ней, открыли мы тайну ее странного закона.

Случилось, что именно в ту пору, когда Мустафа-паша наряжал имамов в горы к друзам, прибыл в Бейрут новоназначенный в Иерусалим епископ англиканский Александр, окрещенный раввин. Этим еще более подтвердилось в народе мнение о прозелитических видах Англии на племя друзов и усугубилось мнимое торжество сераскира.

Все поведение Мустафы, его помышления, приемы и речи клонились к тому, чтобы возбудить в сирийских мусульманах религиозный фанатизм, заменяющий в восточных племенах чувство народности, преданность государю и любовь к отечеству. Негодуя на христианские племена Сирии, вперявшие свои взоры с любовью и упованием на единоверные им европейские державы, сераскир хотел противоставить этому чувству изуверство преобладающего в Сирии мухаммеданского народонаселения, и без того уже озлобленного на христиан. Негодуя на доверие, внушаемое христианам единоверными державами в ущерб турецкого влияния, сераскир думал торжественностью приемов, великолепием, бесчисленной свитой и пышными речами восстановить в глазах народа утраченное мнение о блистательной Порте и о пашах. В прибытие свое в Дамаск он между прочим произнес речь собравшимся с поклоном мусульманским приматам, чтобы доказать им, что египтяне были изгнаны вовсе не по решению христианских держав и их оружием, как носился о том слух, но единственно влиянием победоносной кометы султанов.

Между тем и речами, и личным примером проповедовал он усердие к исламу, укорял Ибрахима в пристрастии к гяурам и, хотя не принимал сам никаких мер противу христиан, однако обращался с ними презрительно, а генеральным консулам, за вмешательство их в дела по управлению, мстил тем, что по примеру прежних пашей не привставал им, не возвращал визитов и оставлял без внимания их жалобы. Мустафа не подозревал, что поведение его в Сирии наводило тяжкие заботы на его правительство. В самом деле, до его прибытия друзы страшились ответственности за свои злодейства. Потом, ободренные поведением Мустафы, они возобновили гонение на христиан, феодальные их притязания возросли, и они хотели уже предписывать [273] свой закон Омар-паше, прикрывая свои бесчинства, и неповиновение затверженными фразами о преданности Порте и пашам.

Вопли христианского народонаселения, обманутого в своих ожиданиях, нашли отголосок по всей Европе. Союзные кабинеты напомнили Порте данное ею обещание сирийским племенам не касаться местных льгот и прав, освященных временем. Ей советовали отказаться от неудачной попытки введения непосредственного турецкого управления в Ливанских горах. В самом деле, первым результатом этой попытки было восстановление власти шейхов над ограбленным и обгорелым народом. Порта настаивала на своем притязании. Чтобы выиграть время, наряжала она в Бейрут комиссаром Селим-бея, внука знаменитого Али-паши Янинского, с поручением исследовать нужды и желания ливанских племен; а во удовлетворение посольств предписывалось сераскиру и Омар-паше оказывать всякое покровительство христианским племенам и внушать им доверие. Обстоятельства были благоприятны проискам приверженцев эмира Бешира. Франция в это время усердно ходатайствовала за старого эмира. Однако ж Порта, несмотря на приманку умножения дохода, слишком боялась направления семейства Шихабов, не говоря уже о том, что и по религиозному чувству она не могла простить обращения их в христианство.

С другой стороны, союзные кабинеты, под влиянием которых совершился переворот 1840 г., могли ли согласиться на восстановление падшего эмира, тогда как свержение его было первым публичным актом экспедиции на берегу сирийском? Могли ли требовать они восстановления его преемника эмира Касема, которого неспособность подала повод к междоусобию 1841 г.? Но заодно с Францией и другие державы, внимая воплю христиан, настаивали на удалении паши и на восстановлении местных элементов внутреннего управления. Задача состояла в приискании формы восстановления, которая удовлетворяла бы противоположные интересы .племен ливанских, Порты и обступающих ее влияний. Последствия указанных ошибок сераскира'пособили развитию мудреной задачи. Дерзость друзов не ведала уже границ. Остатки христианского народонаселения Дейр эль-Камара укрылись в Бейрут и в Сайду, покинувши город, где шейх Насиф Абу Накид продолжал свои свирепства в глазах паши и гарнизона, занимавшего Бейтэддинский замок эмира Бешира, в двух верстах оттуда. Порта предписывала унять друзов, если не из участия к судьбе христиан, то из уважения к представительству великих держав.

В конце марта (1842 г.) .по условленному знаку были арестованы в Бейт эд-Дине, созванные туда Омар-пашой на совещание восемь шейхов: братья Джумблаты, Хатар Амад, эмир Ахмед Арслан, Хусейн Тальхук, Насиф Абу Накид, Хусейн эд-Дин и Мухаммед эль-Кади. Из числа шейхов, которые по своим богатствам, по роду или по личным качествам имели влияние в горах, только трое избегли плена: эмир Эмин Арслан, шейх Хамуд Абу Накид, коих братья были задержаны, и шейх Юсеф Абд эль-Малик.

При известии о задержании шейхов все племя друзов встрепенулось; но без своих предводителей оно видело себя осужденным бессилию. Омар-паша принял меры предосторожности; изо всех окрестностей отряды войск были сосредоточены в замке, гарнизон усилился до 4 тыс., а сообщения с берегом обеспечены занятием ущелий по дороге в Сайду. Пленники были туда отправлены под сильным конвоем и на пароходе перевезены в Бейрут... [274]

И в этот раз, как и всегда, внутренние распри горцев служили порукой силы пашей в горах и средством обуздания партий одних другими. Христиане ливанские были готовы подняться массой и отомстить друзам. Таким образом религиозные ненависти, на которых основывал свое грядущее влияние род Шихабов, служили к достижению предположенной Портой цели — к подрыву местных элементов и к усилению турецкого влияния, несмотря на все ошибки Порты и пашей.

Теперь обласканные Портой христиане стали оправляться. Жители Дейр эль-Камара возвратились в свой город и под покровительством паши вступили во владение домами и садами, которые были захвачены друзами. То же происходило по всему Южному Ливану. Милиция из христиан вступила в службу Омар-паши.

Комиссар Порты Селим-бей объехал летом горы, предлагая жителям безбоязненно выразить свои чувства. Приверженцы Шихабов усугубили происки и усилия своей партии. Вторичное появление французского флота под флагом контр адмирала Ласюса придавало им новую деятельность. Маронитская аристократия дала флоту зрелище своих семейных преданий новыми братоубийствами между Шихабами в городе Газире 217. Друзы и много христианских общин, между которыми впечатление долголетних угнетений эмира Бешира было сильнее, чем свежие раны междоусобий, просили непосредственного турецкого управления; но большинство католиков возобновляло просьбу о правителе христианине из рода Шихабов. С обеих сторон было представлено по несколько тысяч подписей и печатей, в том числе множество имен вымышленных и печатей поддельных. Так-то арабские племена, над которыми тяготеет двойное иго феодальных шейхов и турецкого деспотизма, посвящались наобум в представительные формы.

Просьбы, поданные горцами Селим-бею или представленные ими непосредственно в Порту, должны были послужить юридическими документами процесса об устройстве правительственной власти в горах, а в этом процессе по принятому им обороту европейские кабинеты имели голос совещательный. Обстоятельства узаконяли постоянное вступничество европейских кабинетов во внутренние дела державы, которой независимость и неприкосновенность делались с 1839 г. необходимым текстом протоколов и трактатов.

Между тем как в Константинополе велись переговоры между Османским кабинетом и посольствами, друзы готовились свергнуть Омар-пашу, которого влияние возрастало со дня арестования шейхов. Они стали взывать к чувству, обнаруженному маронитами на сейме в Айн-Анубе, соглашались подчиниться христианскому князю, вознаградить за все убытки междоусобной войны, льстили в одно время чувству народности и чувству корысти, этим двум могущественнейшим пружинам, восточного мира, чтобы только привлечь в свою сторону христианские племена. Опыт прошедшего предостерег маронитов; они хорошо помнили, что хитрые их соперники за год пред тем точно так же ободряли [275] их к отказу подати, чтобы только навлечь на них гнев правительства, а потом так безжалостно их казнили. В предчувствии восстания друзов правительство со своей стороны ласкало христиан, обнадеживало их возмездием за убытки 1841 г., не требовало податей, оставляло безнаказанными все их проступки и всячески старалось содержать их в покое, пока удалось бы разделаться с друзами.

Округ Ихден, в северной оконечности Ливана, населенный одними маронитами, почитается местом святым. Здесь высятся знаменитые кедры ливанские, откуда Соломон брал лес для храма Иерусалимского. По физиологическим исследованиям им приписывается возраст в несколько тысячелетий. В их тени, на снежной вершине, укрываются часовни благочестивых отшельников. Здесь, по народному поверию, был земной рай. Самое имя Ихден, или по произношению западных народов Эдем, наводит благоговейные воспоминания.

Эмир Абдаллах Шихаб, близкий родственник эмира Бешира, во время появления французского флота призывал к бунту маронитов, затем он бежал в Ихден. Была послана за ним погоня. Он успел уверить жителей, что турецкое войско входит в ущелья, чтобы отобрать у них оружие и взыскать подати и контрибуции. 1 октября горцы заняли ущелье, куда неосторожно вступал ночью отряд регулярной пехоты, убили из своей засады человек пятнадцать и принудили остальных отступить в Тараблюс.

Трупы низамов были сожжены озлобленными горцами.

Слух о восстании северных округов Ливана заставил друзов поспешить открытием военных действий. Сперва пытались они отрезать водопровод Бейтэддинского замка, но Омар-паша выступил с артиллерией и разогнал их. Ватаги бунтовщиков стали рыскать по большой дороге, ведущей через горы из Бейрута в Дамаск, и, не касаясь торговых караванов и частных лиц, захватывали все конвои правительства. В таких обстоятельствах нельзя было помышлять о наказании Йхдена. Сераскир предал военному суду офицера, командовавшего отрядом, обвиняя его в том, что бесчинства его солдат привели в отчаяние горцев, верных и преданных правительству. В то же время приступала с одной стороны к провинившемуся округу албанская милиция, а с другой — спускался туда из внутренних хребтов Ливана сильный регулярный отряд. Но Мехмет-паше, начальствовавшему этой экспедицией, было повелено ограничиться угрозой и довольствоваться всяким оправданием горцев, тщательно избегая неприятельских действий. Преступные христиане явились с повинной, приняли в свои горы и угостили пашу без войска, засвидетельствовали тем свою покорность, а сераскир охотно всему поверил. Этой обычной тактикой правительственной науки турок была унята буря в северной стороне Ливана, когда бунт загорался по всем южным округам.

В таком-то состоянии дел покинул Сирию Мустафа Hypи и вскоре затем был удален от министерства. Эсад-паша халебский, переведенный в Сайдский эйалет, принял наследие забот, завещанных ему темной политикой сераскира. В самом деле военный министр, наряженный в Сирию с поручением устроить дела Ливана, более прежнего все перепутал, вдался в обман, замыслил прозелитизм в горах, возбудил изуверство мусульман, хитрил с партиями, льстил страстям, уронил достоинство своего правительства, тогда как ему надлежало явиться беспристрастным судьей народной распри и восстановить законный порядок. [276]

В исходе октября по призыву ливанских друзов шейх Шибли Ариан c 3 тыс. своих единоверцев из Антиливана и Хаурана вступил в Ливанские горы и занял мухтарский замок Джумблатов, в 12 верстах от Бейт эд-Дина. Именем всего племени друзов он стал требовать у пашей освобождения шейхов, которые уже столько месяцев томились в заточении в Бейруте. Эсад-паша истощил все усилия, чтобы добром и лаской утишить бурю, и обещал немедленно сменить Омар-пашу, на которого преимущественно вопияли друзы. Из арестованных в Бейруте шейхов трое были отправлены пашой в горы, чтобы уговорить единоверцев, но и они присоединились к бунтовщикам. Оставалось решить дело оружием. Положение Омар-паши и турецкого гарнизона в Бейт эд-Дине становилось критическим. Друзы успели отрезать сообщения с берегом, а продовольствия не было. Омар-паша между тем учил свое войско маневрам среди скал и ущелий, обступающих замок. В 1833 г. он видел в русском лагере на Босфоре эволюции наших егерей и застрельщиков по нотным сигналам в трубу. Эту тактику решился он приноровить к местностям, где всякая эволюция регулярного войска была сопряжена с великими затруднениями. Друзы думали сперва, что он со скуки забавляет низамов. Они приходили любоваться на солдат, которые по звуку труб, передававших одинокую ноту с горы на гору, то бежали врассыпную, то ложились наземь, то исчезали между скал, то вдруг невидимо откуда строились опять в ряды и маршировали мерным шагом. Бунтовщики с высоких скал глазели на маневры и, порой наскакивая по камням, по тропинкам, ныряющим в пропасти, на своих чудных горских кобылицах, издевались над пашой и над низамом.

Наконец, ватаги обступили замок и стали вызывать на бой гарнизон. Омар-паша принял их вызов, и в то же время по условленному с Эсад-пашой плану два батальона под начальством Решид-паши, перевезенные из Бейрута в Сайду на пароходах, неожиданно вступали в ущелья, разгоняя картечью засады горцев по дороге в Дейр эль-Камар. Омар-паша, едва заслышал пальбу, ударил на мятежников, которые тогда только поняли смысл егерского учения и трубного звука. Они храбро дрались, но не могли устоять. Отступая и отстреливаясь под прикрытием местностей, они вдруг увидели за собой колонну Решид-паши, которая с запасами, с артиллерией и с легким отрядом албанцев уже прошла ущелья. Поражение мятежников было повсеместным. Более тысячи их легло. До поздней ночи их преследовал Омар-паша по разным направлениям и на другой день сожигал замок Мухтарский в наказание за измену Сайда Джумблата, одного из шейхов, отпущенных Эсад-пашой в горы для переговоров с мятежниками.

Так окончилось одним решительным ударом восстание друзов в тех самых местах, где за год ровно пред тем они ругались над христианами. Этим успехом турецкого оружия заключился второй год восстановления султанской власти в Сирии. В этом краю, присужденном Порте волей великих держав, эпохи обозначаются не по развитию гражданского благоустройства и закона, но по междоусобиям племен в угоды пашей, по их бунтам противу пашей, по последовательным кровопролитиям. Турки все это приписывают навыку племен и внешним влияниям. Без сомнения, в нынешнем состоянии края ежечасно отзываются те события, исследованию которых в летописях и в народных преданиях посвятили мы первые главы нашей книги. Самые обстоятельства внутренние и внешние, которыми ознаменовано [277] восстановлеиие султанской власти в 1840 г., завещали Порте долгий и кровный труд в сем крае и тяжкие пожертвования вместо выгод, которых она надеялась от своего приобретения.

Но всего прежде должны турки обвинять самих себя и своих пашей, свое колебание между преданиями старины и театральным либерализмом теорий, не соответствующих ни народным, ни правительственным элементам края. Присовокупим к этому, что сама Порта никаких сведений не имеет о внутреннем состоянии далеких областей и разнохарактерных племен, ей подвластных. Беспечность эта была простительнее в ту эпоху, когда полномочия, вверяемые наместникам султана, избавляли центральную власть от всяких забот по управлению областей. Но совместна ли она с нынешними притязаниями Порты, которая забрала в свои руки все власти и без всяких статистических сведений о крае и о племенах диктует наобум своим пашам наказы или «кануны», по выражению турецкой канцелярии, которых исполнение несбыточно?

Как бы то ни было, наказание бунтовщиков внушило народу выгодное мнение о регулярном войске султана. Среди гор, где друзы надеялись продлить безнаказанно свой бунт, как в Ледже, одной блистательной победой турки рассеяли многочисленные полчища горцев и разбили самого Шибли Ариана, героя хауранской войны, Ахилла сирийской эпопеи, прозванного в народе «мечом веры», сейф эд-дин, своего племени.

Не постигая новой правительственной системы, надеясь, что по-прежнему мятежник одного пашалыка найдет верное убежище у соседнего паши, Шибли Ариан после ливанских своих приключений явился в Дамаск. Ахмед-паша дамасский продлил еще на несколько дней эту мечту и в надежде заманить к себе всех его сообщников принял бунтовщика ласково, одарил его шалью и кафтаном. Затем Шибли Ариан был отправлен в Константинополь и посажен в Адмиралтейский острог 218. Его сообщники, шейх Юсеф Абд эль-Малик и эмир Эмин Арслан, укрылись в доме английского консула в Дамаске и впоследствии прощены. Измена молодого Саида Джумблата, который по неспособности старшего брата, вступившего в сословие акалов, был в это время главой могущественного дома Джумблатов, представилась Эсад-паше детской шалостью. Он был также прощен и принял вновь управление своих обширных уделов. [278]

Глава 23

Новая система управления на Ливане. — Падение Шихабов. — Два кайма-кама. — Их обоюдные притязания. — Вопрос о смешанных округах. — Религиозное направление политического процесса Ливана. — Прибытие капудан-паши с флотом. — Заблуждение общественного мнения и его влияние на дела Ливана. — Народный заговор. — Разбои и убийства. — Поезд Эсад-паши в горы. — Его смена. — Отплытие капудан-паши и вторая междоусобная война на Ливане. — Расположения турецких властей и войска. — Бедствия антиливанских христиан. — Последствия прозелитических происков в Хасбее. — Притязания католических держав. — Ссылка старого эмира и отступничество его детей и внуков. — Новые смуты в маронитах по поводу избрания патриарха. — Али-паша дамасский и его индейки. — Злодейства Абу Гоша в Иудее. — Дела бедуинов.

Едва усмирился бунт ливанский, поспели из Константинополя новые распоряжения Порты о внутреннем управлении этих гор 219. Настояния великих держав и неудачи последней попытки заставили Порту отказаться от любимой ее мысли — [назначения] паши ливанского. Она вверяла управление гор местным элементам. Приписывая в то же время все неустройства и мятежи взаимным враждам друзов и маронитов, Порта постановила, чтобы управление горских племен было вверено двум каймакамам из туземцев, наместникам сайдского паши; друзу — над друзами, христианину — над маронитами. Семейство Шихабов было навсегда исключено от управления. Европейские кабинеты единодушно одобрили устройство это, равно и приговор, произнесенный Портой над отпавшим владетельным домом. Нота французского посольства торжественно сознавала тогда «les droits Imprescriptibles de la Porte» 220 в отношении этой меры. Увидим впоследствии, были ли согласны действия французского посольства с принятым таким образом обязательством. Эсад-лаше повелевалось приступить тотчас к избранию каймакамов. Каймакамом над христианами был назначен эмир Хай-дар, глава семейства Абу Лама, родственного Шихабам, обращенного в христианство вместе с Шихабами и занимавшего после них первое место в христианской олигархии Ливана. Избрание каймакама над друзами представляло более затруднений. Все шайхи были в опале; одни содержались под арестом, другие участвовали в недавнем бунте. Из этих двух категорий паша предпочел заключенных бунтовщикам. Его выбор, по совещании с кандидатами, пал на эмира Ахмеда Арслана, которого родной брат Эмин еще недавно воевал против Омар-паши. [279] Можно было надеяться, что друзы с восторгом примут решение, лестное для их народности, над которой тяготело доселе ненавистное иго Шихабов и гроза турецкая. Напротив того, они по феодальному устройству их общества, по взаимному соперничеству лиц и семейств, по разделению массы народа на две партии — езбекиев и джумблатов — предпочитали владычество внешнее, при котором каждая партия сохраняла свои права и свое влияние, власти лица, избранного из их среды и которое могло присовокупить к внешней подпоре со стороны османских властей собственное влияние и тем самым могло, по примеру Шихабов, стремиться к попранию аристократии своего племени.

Вспомним, что и по пресечении древнего владетельного дома Маанов в конце XVII в. шейхи предпочли призвать к себе князя из соседнего Антиливана, чем делать выбор из своей среды. Но теперь свежее впечатление народного бедствия, тюрьма, в которой уже восемь месяцев они томились, опала, висевшая над бежавшими родственниками, — все это заставило их покориться беспрекословно воле правительства и принужденно принять даруемую льготу. Зато в обеспечение своих феодальных притязаний они еще в стенах тюрьмы заключали с новым каймакамом тайные условия, в силу которых он обязывался узаконить только личиной своей власти пред глазами правительства все внутреннее самоуправство шейхов и предоставлял им не только присвоенные ему законные права, но сверх того и часть своего жалованья. Заметим, что древние права владетельных князей ливанских уничтожены при этом, а каймакамам, поставленным в категорию правительственных властей, определено жалованье.

Маронитскому каймакаму предстояло также бороться с происками партии Шихабов, которая, несмотря на произнесенный Портой приговор и на признание этого приговора самой Францией, на которую возлагала она все свои надежды, еще долго не переставала тревожить край, раздувать народные страсти, противопоставлять свойственные азиатам лукавства всякому успеху правительственной власти в горах, чтобы только длить анархию, возбуждать вопль народа, утомлять и Порту, и католические державы жалобами и убедить всех в том, что без Шихабов гражданское устройство Ливана несбыточно.

Под такими-то знамениями открылась система 1842 г., основанная на теории о том, что для прекращения кровавых споров между друзами и маронитами надлежало прежде всего раздвоить внутреннее их управление. Но при этом было упущено из виду одно важное обстоятельство: по всем южным округам Ливана, подчиненным шейхам-друзам, народонаселение состоит пополам из друзов и христиан, последние даже в большинстве. В этих самых округах свирепствовала преимущественно народная вражда между двух племен, здесь был театр недавних междоусобий, и самое междоусобие 1841 г. было последствием попытки христианского народонаселения к свержению ига шейхов. В силу новой системы маронитский каймакам простирал свои притязания на все округа ливанские, ибо повсюду были христиане, а каймакаму-друзу предоставлял он управление одного племени друзов. Христианское народонаселение южных округов, которым со времени проявления этого вопроса присвоено название смешанных (districts mlxtes), показывая свои раны, вопияло противу шейхов и умоляло об уничтожении всех феодальных прав. После введенных Портой во всей империи ограничений права эти состояли теперь в исполнительной и полицейской власти. Шейхи основывали свои притязания на [280] данном Портой в 1840 г. обещании, что древние их права будут уважены, равно как и местные льготы. Что же касается притязания маронитского каймакама, друз возражал весьма основательно, что два управления в одном округе, в одном селении совершенно несбыточны; а потому, предоставляя маронитскому каймакаму друзов, поселенных в Метене, наследственном уделе эмиров Абу Лама, требовал беспрекословного управления южных округов.

Все эти противоположные притязания и нерешенные вопросы составили новый и самый запутанный народный процесс, в котором, к большому прискорбию Порты, кабинеты великих держав продолжали принимать участие более или менее деятельное, более или менее основанное на частном воззрении каждого из них, более или менее обидное для турецкого самолюбия. Это благоприятствовало неутомимым проискам Шихабов и на Ливане, и в Константинополе, и в Европе. Их агенты именем католического народонаселения Ливана попеременно искали сочувствия и подпоры в Риме, в Вене, в Париже, наполняли ультракатолические журналы трогательными вымыслами о терпимых ими будто бы за веру гонениях, прикрывали маской религии свои политические затеи и всеми силами старались придать ливанским спорам самый теплый религиозный колорит.

1843 и 1844 гг. проведены в бесплодных попытках к устройству ливанского управления. Неудобства двойственной системы возникали на каждом шагу, а географическое разграничение округов между двумя каймакамами было осуждено самой основной мыслью системы. Были впрочем предписаны Портой, с одобрения посольств, иные частные меры для отстранения главнейших препятствий. Христианам смешанных округов предоставлено право иметь своих представителей (векиль), избранных из своей среды, независимых от иноверных шейхов округа (мукатаджи) и облеченных блюстительной властью. В случае притеснения народа от шейха, векили могли обращаться к христианскому каймакаму и искать его заступничества или ходатайства у паши. Город Дейр эль-Камар, бывший дотоле в уделе шейхов Абу Накидов и служивший театром их неистовств в 1841 г., был выключен от их удела и получил права муниципальные, а для обеспечения его жителей от новых напастей турецкий гарнизон продолжал занимать соседний замок Бейт эд-Дин. Наконец, после судебного разбора денежных притязаний христиан за грабительство 1841 г., было обещано им 13 тыс. мешков возмездия. Друзы не были в состоянии уплатить эту сумму, а потому Порта обязывалась выдать из казны 10 тыс. мешков (около 285 тыс. руб. серебром) и только 3 тыс. взыскать с грабителей.

Порта, не получая никаких податей с Ливана, расходуя огромные суммы на содержание войск в горах, на отправление комиссаров, на подарки горцам и пр., терпеливо приплачивала даже за разбои своих подданных, чтобы только окончить как-нибудь это докучное ливанское дело. Халиль-паша, бывший сераскиром в начале царствования Абдул Меджида и переименованный потом в капудан-пашу, был послан с флотом в Бейрут в лето 1844 г., чтобы своим появлением ускорить решение дела.

Но народные страсти уже кипели с новой силой 221. Христианские племена Ливана видели в долготерпении Порты одну лишь робость и [281] слабость. Едва зажили раны первой междоусобной войны, они хотели вновь испытать счастье и решить свой народный процесс с друзами судом оружия. Всю зиму 1844 — 1845 гг., они провели в приготовлениях к войне. Приписывая испытанные ими в 1841 г. бедствия своему внутреннему неустройству, христиане стали образовывать народное ополчение с десятниками, сотниками и пр. Но ни один шейх или эмир не решался принять начальство над этими ополчением. С одной стороны, народ не питал никакого доверия к своей аристократии, а с другой — маронитская аристократия, которая ближе и вернее понимала дело, чем европейское общественное мнение, обманутое религиозным колоритом ливанского дела, ясно видела анархическое направление своих единоверцев и хорошо постигала, что по ниспровержении власти шейхов-друзов тот же поток опрокинул бы неминуемо и всю маронитскую аристократию. Народ, предоставленный сам себе, дал командирам, назначенным из его среды, прихотливое прозвание «шейхов молодежи» (шейх эш-шебаб).

Центром военных приготовлений был Дейр эль-Камар. Христиане этого города, обязанного прежним своим благосостоянием и промышленным развитием эмиру Беширу, тем усерднее приступали к делу, что новые политические тревоги казались им залогом возвращения Шихабов. В Дейр эль-Камаре заседал тайный комитет с инквизиционными правами над всеми обществами народного заговора, простиравшего свои ветви по южным округам. Он произносил смертные приговоры и содержал на жаловании присяжных исполнителей, вроде сбиров Венецианской республики.

Шейхи-друзы, со своей стороны, видя приготовления христиан, сходились на тайное совещание в Мухтару у Джумблатов и обязывались между собой забыть на время свои семейные вражды и действовать заодно при первом восстании христиан 222.

В наступавшем кризисе шаткое, недостроенное здание ливанского управления могло обрушиться над головами каймакамов. Между тем сами они, вместо того чтобы соединить свои усилия для обуздания народного потока, давали горским племенам зрелище постоянного соперничества и мелочного их честолюбия и друг на друга клеветали у пашей. Пашам было повелено от Порты остерегаться всякой крутой меры, а потому в ожидании окончательных распоряжений своего правительства, не видя возможности миролюбивой сделки между племенами, они истощали свои усилия, чтобы только продлить по возможности наружное спокойствие, под которым горел вулкан. Флот отплыл к зиме, а капудан-паша остался в Бейруте в качестве полномочного комиссара. Впрочем он не имел никаких полномочий. Данное ему [282] поручение служило благовидным предлогом всемогущему в это время сераскиру Риза-паше, чтобы держать вдалеке от столицы вельможу, которого влияние и родство с султаном расстраивали его планы.

В первые месяцы 1845 г. разбои, убийства и злодеяния всякого рода размножились по южным округам Ливана. Обе партии, готовые к войне, обвиняли в том одна другую и попеременно являлись с жалобами к пашам. Друзы старались привлечь к себе турок воззваниями о своей покорности и преданности и тем обеспечить себе их содействие, но они не соглашались на те уступки, которые предписывала им Порта для удовлетворения притязаний христиан. Христиане хотели только усыпить внимание правительства, выставляя себя жертвами самоуправства и корысти шейхов.

Случилось, что в феврале были розданы христианам новые милостыни (около 30 тыс. руб. серебром), собранные в Австрии в пользу жертв междоусобий 1841 г. Раздача производилась чрез маронитское .духовенство, и вся сумма послужила к закупке оружия и снарядов. Комитет дейрэлькамарский, с одной стороны, сочинял слезные просьбы к пашам и к агентам великих держав от имени христиан, угрожаемых злым умыслом друзов, а с другой — подстрекал к взрыву новых междоусобий в оправдание своих жалоб. Умы были до того разъярены, что семидесятилетний маронитский священник был задушен на большой дороге своими родными за то, что он в противность приказу, данному комитетом о прекращении всякой связи с друзами, навестил одного шейха, некогда его благодетельствовавшего. Всего более потворствовала видам заговорщиков безнаказанность всех преступлений, власть каймакамов была совершенно бессильна, а правительство не решалось употребить строгие меры.

По представлению консулов великих держав, Эсад-паша в продолжение февраля посетил сам Дейр эль-Камар, чтобы лично исследовать расположение умов на Ливане и предупредить взрыв. Везде встречали его со знаками покорности и нелицемерного уважения. Народ среди всех своих треволнений умел ценить личные качества, ум, строгий нрав, беспристрастное и бескорыстное правосудие Эсада, благороднейшего, едва ли не последнего типа турецкого вельможи старого времени. Все христианское народонаселение Дейр эль-Камара вышло к нему навстречу в полном вооружении, а при въезде его в город женщины и дети на террасах домов пели песни в его честь, сыпали цветы по пути его и опрыскивали его розовой водой. Старшины положили к его ногам свое оружие, объясняя, что они дерзнули идти к нему навстречу вооруженными, во знамение постоянной тревоги, в которой проводили они жизнь в горах, под страхом злого умысла друзов.

Все это было заучено. Христиане старались теперь выказать себя усердными и верными рабами, чтобы склонить на свою сторону весы турецкого правосудия. Порта не сумела воспользоваться обстоятельствами столь благоприятными для утверждения своего законного влияния в горах. Поездка Эсад-паши в Дейр эль-Камар, его советы, обещанное им правосудное внимание к обоюдным жалобам христиан и друзов произвели спасительное впечатление. Но в это время Порта сменяла Эсад-пашу и предписывала ему ехать немедленно в Бурсу, место, назначенное для его ссылки.

Давно уже все политические и финансовые затруднения по Сайдскому пашалыку, самые даже дела ливанские становились со дня на день невыносимее для Эсада. Его преследовал министр финансов Муса [283] Савфети-паша, который в это время разделял с Риза-пашой влияние по министерству 223. Надо думать, что гроза, накопившаяся в горах, должна была неминуемо разразиться и при Эсаде; но нет сомнения в том, что умный и правосудный паша, который при самом вступлении своем в должность успел вселить страх в горцев наказанием бунта, а затем внушил доверенность и успел сам изучить край и ознакомиться с делами и с лицами, нет сомнения в том, что он успел бы обуздать своевременно горцев после первой вспышки и тем предупредил бы бедствия второй междоусобной войны. Блистательная Порта все это упустила из виду и ради личных страстей, господствовавших в ее советах, осудила страдальческие племена Ливана новым и страшным испытаниям и потрясла собственное свое влияние в Сирии.

Отъезд Эсада и прибытие его преемника Веджиги, управлявшего дотоле Халебским пашалыком, послужили будто сигналами к открытию нойны. Меж тем капудан-паша, который давно уже унывал в [284] Бейруте и не без причины подозревал, что ему готовили преемника в должности великого адмирала, успел исходатайствовать разрешение ехать обратно в столицу и садился на пароход в тот самый день, когда первые пожары ливанских селений загорались в виду Бейрута.

Никто не станет подозревать доброго и любезного Халиль-пашу в умышленном содействии к достижению такого результата. Чуждаясь, всяких происков, он умирал со скуки в Бейруте и не имел другого развлечения, другого занятия, можно сказать, как стрелять из винтовки, ни другого удовольствия, как разбивать кувшины на расстоянии 1200 шагов 224. Ответственность лежит на министерстве. Оно будто умышленно роняло величие правительства в народном мнении этим загадочным пребыванием великого адмирала в Бейруте и еще более загадочным его отъездом; оно навлекло на себя справедливый упрек подданных и общественного мнения Европы в тайном желании утомлять горские племена междоусобиями, подрывать турецкими кознями все местные элементы власти и влияния, пока удалось бы поставить в горах своего пашу, вопреки обязательствам, принятым пред христианскими державами.

Неприятельские действия открылись на реке Дамуре, по большой дороге из Бейрута в Сайду 225. Там случилась обычная ссора между погонщиками-друзами и маронитами. Отголосок перестрелки поднял на ноги все южные округа. В этот раз христиане были готовы к наступательным действиям. Жители Джеззина, богатого и живописного округа, населенного почти исключительно маронитами, ворвались в соседний округ Шуф, сожгли много селений, разбили и рассеяли друзов и уже приступали к Мухтарскому замку, где защищался ненавистный им шейх Саид Джумблат. В то же время христиане Метена, пограничного округа между друзами и маронитами, поднимались массами на поселенных между ними друзов, жгли, грабили и умерщвляли безо всякой пощады.

В один и тот же день все свирепства, все ужасы злейшей междоусобной войны объяли южные округа Ливана. В каждом селении дрались христиане с друзами, а победители жгли дома побежденных. Была пора урожая шелковичных червей. Шейхи-друзы, чтобы отвлечь своих вассалов от занятий по хозяйству и заставить их идти на защиту своего племени, стали сами сожигать и шелковичных червей, и коконы. С другой стороны, они взывали о защите у пашей и у войска турецкого, занимавшего Бейт эд-Дин.

Около недели продолжалось торжество христиан. По всему Метену, в Джеззине и в половине селений округа Шуфа не осталось ни одного друза; одни пали, другие спасались в соседние округа, их имущество было разграблено, дома сожжены. Затем одолели друзы, в свою очередь стали и они губить христиан, грабить и сожигать, так что в промежуток двух недель этой неистовой оргии в семидесяти живописных, цветущих, богатых селениях Ливана не осталось ни одного дома. Из Бейрута можно было следить глазом за ходом войны, днем — по облакам дыма, клубившимся попеременно над вершинами гор, ночью — по пламени, бежавшему из одного селения в другое по скату гор. И это было среди весеннего праздника полуденной природы! Жизненные соки растительного царства, разогретые майским солнцем, покрывали [285] изумрудом плантаций и золотом зрелых жатв поля и пригорки, а в человеке свирепели страсти, и он метался хищным зверем среди благ, дарованных ему щедрой природой, и с зажженным факелом в руках, с бешенством в сердце жаждал только крови и истребления.

С одной стороны бейтэддинский гарнизон, а с другой — Веджиги-паша с войском и артиллерией выступали в горы между двух разъяренных племен, чтобы их разнять. Но турки шли ощупью по горам, опасаясь, чтобы оба племени вдруг не восстали противу них и чтобы междоусобие горцев не обратилось в общий бунт. Опасения эти были еще менее основательны теперь, чем в первую междоусобную войну, по мере сугубой злобы, которой в сей раз были одушевлены обе стороны одна против другой. Можно было опасаться, что если бы марониты восторжествовали, то анархические их стремления направились бы впоследствии противу правительства, подобно тому как друзы подняли оружие на пашу в 1842 г. вслед за своей победой над маронитами. По законам человеколюбия и здравой политики и по соображению всех внутренних и внешних обстоятельств туркам надлежало во всяком случае соблюсти строжайшее беспристрастие между двумя воюющими племенами. Достаточно было повелеть, чтобы все ватаги рассеялись по своим селениям под страхом наказания всякого горца, встреченного с оружием вне своего селения. Патрули регулярных войск могли бы обходить горы по всем направлениям и без труда рассеять обе партии. Но турки всего более опасались за свое войско. Опасения эти служили личиной коварного расчета. Они равно были озлоблены и на друзов, и на христиан ливанских. По их мнению, оба племени были недовольно истощены в залог своего повиновения.

Дивизионный генерал Дауд-паша объявил, что он не раздробит своих колонн по горам, где тропинки, и ущелья, и чувства жителей повсюду таили измену. Было положено в военном совете, чтобы каждая колонна была не менее полубатальона в комплекте и чтобы два лагеря с артиллерией оставались резервными центральными пунктами в Метене и в Бейт эд-Дине, куда могли опираться подвижные колонны. Эти стратегические предосторожности обнаружили горским племенам опасения турок и внушили им новую дерзость.

Вместо того чтобы соблюсти строгое беспристрастие, паши решились искать подпоры в одной из двух воюющих партий. Весы, очевидно, клонились опять на сторону друзов. Коренное олигархическое их устройство и даже народный их нрав представляли более надежные поруки, чем буйные страсти, господствовавшие в христианском лагере. Шейхи и эмиры были чужды этого народного стремления христиан, грозившего потопом всему феодальному дворянству и руководимого тайными происками маронитского духовенства и приверженцев отпадшего княжеского дома. Что же касается незрелой попытки шейх эш-шебабов, предводителей христианской молодежи, все это устройство рушилось при первой военной тревоге, Комитет дейрэлькамарский мог управлять происками, но не военными действиями. К тому же марониты под роковым влиянием безначалия не замедлили навлечь на себя гнев пашей. Между тем как сами они вопияли к туркам о защите, был ими захвачен провиант, отправленный под конвоем из Бейрута в лагерь Веджиги-паши, а в перестрелке с друзами в селении Курнайле убит ими вахмистр турецкого отряда, поспевшего туда, чтобы рассеять обе партии. Это преступление или, может быть, этот случай раздражил все войско турецкое противу христиан и обеспечил друзам сверх [286] благосклонности паши, основанной на политическом расчете, сочувствие войска, основанное на религиозном негодовании против гяуров за измену войску, посланному с мирным словом.

Шейхи-друзы воспользовались ошибками своих соперников. Паша приглашал в лагерь всех шейхов и эмиров обоих враждебных племен. Марониты не являлись, одни — по недоверию к туркам, другие — по сочувствию собственного бессилия на массы своих единоверцев. Друзы, напротив того, предстали к паше и под благовидным предлогом содействия к прекращению междоусобий стали из турецкого лагеря направлять движения своего племени.

Обстоятельства эти поясняют странное явление этой эпохи — роковой для христиан союз турецких властей и войск с друзами, которые еще недавно восставали общим бунтом в горах противу османской власти, тогда как христиане, оказавшие усердие к султану в 1840 г., ничем иным, можно сказать, не провинились пред правительством, как разве легковерными речами и легковерными надеждами на сочувствие Европы. Притом же основная мысль, которая одушевляла массы христианского народонаселения, мысль об уничтожении феодальных прав, вполне согласовалась с видами османского правительства. Что же касается происков о восстановлении падшего владетельного дома, то всякий беспристрастный наблюдатель мог убедиться в том, что для народной массы, чуждой пронырствам партий, имя Шихабов, этих бичей ливанской олигархии, служило более знаменем ее стремления, чем целью.

Благоприятствуемые турками друзы продолжали повсюду карать злополучных христиан. Сайда и Бейрут наполнились жертвами ливанских междоусобий. Маронитский патриарх умер со страха при известии о приближении ватаги друзов к Кесруану. Между тем в знак своего беспристрастия и в удовлетворение жалоб консульств великих держав паша повелевал в один и тот же день казнить в Бейруте друза, пойманного в зажигательстве христианских домов, а на горах в лагере — христианина, обвиненного в упомянутом нами убийстве турецкого вахмистра. Виновника нельзя было отыскать в толпе сражающихся, но зрелище казни было необходимо для удовлетворения озлобленного войска. Казнили первого, кто попал.

Кровопролития ливанские отозвались и на Антиливане. Округа Рашеи и Хасбеи, населенные православными христианами и друзами, состоят и теперь, как в старину, под управлением младшей линии Шихабов, пребывающих в мусульманском законе. Эмир Саад эд-Дин в, Хасбее и эмир Эфенди в Рашее, лишенные феодальных своих прав под египетским владычеством, были с того времени облечены властью муселимов или окружных начальников, и в этом звании утверждены турками в награду их восстания противу египтян. В 1843 г. слабоумный Али-паша дамасский сменил хасбейского правителя и отдал округ на праве откупном какому-то курду. По поводу новой раскладки податей случилась распря между хасбейскими христианами. Шейхи-друзы из семейств Шамс и Кейс, которые здесь никогда не имели политического веса, как шейхи на Ливане, раздражали обе партии в надежде подобно шейхам ливанским подчинить своей власти цветущий христианский округ, обязанный своим благосостоянием отеческому правлению эмира Саад эд-Дина, но потрясенный переменой власти. Они призвали на помощь себе американских протестантских миссионеров, которых прозелитическая тактика в Сирии состоит [287] преимущественно в том, чтобы порождать ссоры в общинах и в семействах, мутить воду и в ней рыбу ловить, по пословице.

Мы уже имели случай видеть участие, принятое миссионерами в волнении народных страстей на Ливане. Опираясь на влияние английского имени и на сочувствие английских агентов, суля своим последователям всякие блага, льготу от податей, денежные пособия, они успели привлечь к себе недовольных в числе 500 душ, открыли школы и стали проповедовать свое учение. В Турции духовное начальство подвластных племен участвует в делах по управлению. Ссора за раскладку податей весьма легко обратилась по проискам друзов и миссионеров в ссору с церковью. Произошли смятения; народные страсти, призвавшие раскол, злее разгорались под его влиянием. Миссионеры, которые уже двадцать пять лет подвизаются на всем Востоке и другого успеха не обретают, кроме раздоров в племенах и в семействах других христианских вероисповеданий, торжествовали мнимым обращением ста с лишком православных семейств. Правда, семейства эти перестали посещать свою церковь, но миссионерам предстояло еще обращение прозелитов строгим надзором, чтобы лампада не зажигалась пред домашними образами и чтобы не соблюдались посты; а прозелиты исполняли втайне от своих учителей все обряды отцовской веры. Престарелый антиохийский патриарх Мефодий успел ходатайством у правительства отменить те финансовые меры, которые породили распрю в его пастве, и возвратить правление любимому народом эмиру. Сам престарелый владыка среди зимы переехал чрез снежный хребет Антиливана и успел, наконец, примирить обе партии, над которыми начинало тяготеть корыстное влияние шейхов-друзов. Протестантские миссионеры, принужденные укрыться от негодования народа, покинули Хасбею. Отступление это необходимо для пояснения тех бедствий, которые постигли злополучную Хасбею по поводу ливанских междоусобий. Знакомый читателю шейх Насиф Абу Накид, палач дейрэлькамарских христиан, бежавший затем из-под ареста, был исключен, по настоянию консульств великих держав, от амнистии, дарованной Эсад-пашой друзам. С того времени он рыскал в Хауране и в кочевьях бедуинов. Как только открылись новые ливанские междоусобия, друзы антиливанские призвали к себе этого знаменитого злодея и обещали ему свое пособие на Ливане с тем, чтобы он им предварительно помог казнить хасбейских христиан и подчинить их власти шейхов. Свирепый Абу Накид набрал шайку более 3 тыс. друзов хауранских, курдов, бедуинов и всякого сброда. Он обнародовал султанский поддельный фирман, которым повелевалось всем правоверным восстать на побиение христиан. Предшествуемый ужасом своего имени, налетел он, как коршун, на Хасбею. Эмир Саад эд-Дин посоветовал христианам спасаться бегством. Они отступили со своими семействами по дороге в Дамаск, чтобы просить защиты у паши, но друзы хасбейские, присоединившись к ватаге Абу Накида, обступили христиан в одной из антиливанских долин, где были они расположены на ночлег, отрезали им дорогу в Дамаск и ударили на них. Отчаяние вселило храбрость в несчастных, они долго защищались, несколько сот пали, другие успели спастись в Захле. Неподалеку оттуда был расположен лагерь Веджиги-паши. Абу Накид со своей ватагой и с хасбейскими друзами, насытившись грабежом в покинутом христианами городе и в целом округе, осквернили церкви, закололи священников у алтарей, превзошли свирепствами ливанских своих единоверцев. [288]

Что же, после всех этих злодейств Абу Накид был ласково принят Веджиги-пашой, одет в почетный кафтан и, будто загладивши новыми своими преступлениями те преступления, за которые Эсад-паша два с половиной года не дозволял ему ступить ногой на Ливан, получил теперь всепрощение от преемника правосудного Эсада. Приписать ли это ослеплению паши или, может быть, дележу хасбейской добычи? Всем своим поведением в междоусобиях ливанских племен наместник Порты оправдал самые черные предположения народной молвы, а что еще хуже, — внушил убеждение, что и Порта радовалась бедствиям горцев. Порта оправдывалась пред посольствами великих держав, слагая всю вину на происки Шихабов. Чтобы разрушить влияние старого эмира Бешира, который из столицы путал ливанские дела и наводил на правительство новые хлопоты, отправляли его в ссылку со всем семейством в Кастан-Болу, в Малую Азию. Тогда-то сыновья и внуки эмира, и прежде всех эмир Эмин (Эмин значит Верный), на которого преимущественно возлагали свои упования приверженцы Шихабова дома, один за другим отреклись от новой своей веры, в которой даже иные из них были рождены. Шихабы возвращались теперь к вере своих предков, чтобы тем угодить правительству, точно так как лет за тридцать пред тем принимали они в горах крещение, чтобы обрести в христианских племенах Ливана опору противу своих буйных вассалов. К чести старого эмира Бешира скажем, что он не осквернил своих седин отступничеством. Он доселе пребывает в христианском законе и смиренно живет в Бурсе, куда он был впоследствии переведен для перемены климата 226.

На Ливане между тем друзы продолжали губить христиан в глазах пашей и войска, а Веджиги делал в своем лагере артиллерийское учение, чтобы громом холостых зарядов разогнать их полчища. На горькие упреки и на настойчивые жалобы генеральных консулов он отвечал напыщенной исповедью о своем беспристрастии, о своем человеколюбии, о чистоте своих намерений. Он обвинял христианских старшин и самого каймакама в том, что они не соглашались явиться к нему в лагерь для переговоров с друзами, и потому предлагал консульствам великих держав быть посредниками и дать свое поручительство в безопасности и неприкосновенности старшин христиан и друзов для съезда их в Бейрут на заключение перемирия.

Таким образом открылись переговоры в Бейруте при поручительстве агентов великих держав в конце мая, и мало-помалу были уняты неистовства в горах. Но основной вопрос об управлении так называемых смешанных округов, два раза бывших театром междоусобий, не мог быть решен. По крайней мере все согласились остаться в покое и ждать новых распоряжений Порты.

Едва прекратились междоусобия друзов с маронитами в южных округах Ливана, произошли смятения в северных округах по поводу избрания нового патриарха маронитского. Смятения эти служили выражением внутренней борьбы между олигархическими притязаниями шейхов и новыми наклонностями в народе.

Аристократия домогалась в пользу кандидата своего племени сана маронитского патриарха, дабы затем все прибыльные должности по управлению церковным имуществом достались на долю духовным лицам из дворянского рода и послужили бы источником обогащения [289] ленивых шейхов. Церковь маронитская богата, но масса духовенства пребывает в нищенстве и, обрабатывая собственными руками монастырские угодья, едва снискивает себе насущный хлеб 227. Злоупотребления эти всегда существовали, они сделались ощутительнее по мере политического влияния, приобретенного духовенством в последовательных переворотах горских племен. Все лето бушевали марониты, духовенство и миряне. Собор епископов выдерживал осады противу мирян и монахов, вооруженных дубинами, пока, наконец, олигархия успела провозгласить своего кандидата из рода шейхов Хазен при содействии французских агентов и римских булл. Не менее того нанесен этой борьбой сильный удар патриархально-аристократическим преданиям маронитов, подобно тому как междоусобия южных округов, несмотря на торжество шейхов-друзов в 1841 и 1845 гг., служат предзнаменованием неминуемого их падения.

Недолго спустя по усмирении Ливана скончался Али-паша дамасский. Уверяют, что бедствия хасбейских христиан отравили последние его дни и ускорили его смерть. При всех своих пороках и при своей глупой лени Али-паша имел сердце доброе и человеколюбивое. Как бы то ни было, он до конца более заботился о своей кухне, чем о целом пашалыке, и охотнее рассуждал со своим поваром о приправах к соусам, чем со своими чиновниками об устройстве запущенных дел по управлению. Господствующие страсти наместника Порты в Дамаске были вино и индейки. Вину он посвящал свои ночи, к великому соблазну правоверных жителей святого града, Шам-эш-Шерифа, предместья и запаха Мухаммедова рая; а утро проводил среди своих трехсот отборных индеек, не доверяя никому, разве своему начальнику штаба, присмотра за этим любимым стадом. Меж тем хасбейские христиане скитались без хлеба и без крова, а в Хомсе, одном из городов Дамасского пашалыка, свирепый муселим терзал на распятии христианина, окружного казначея, ограбленного нерегулярным войском паши, и допрашивал архиерея, какие еще другие истязания терпел мессия от иудеев. Так-то соблюдались наместниками султана в областях торжественные обязательства Гюльханейского манифеста пред подвластными племенами и пред Европой.

За исключением Халебского пашалыка, где в это время стоял Аравийский военный корпус, вся остальная Сирия томилась в анархическом омуте под влиянием ливанской бури. Племена мутуалиев в Баальбекской долине раздирались семейной враждой древнего владетельного их дома эмиров Харфуш. Их повиновение пашам ограничивалось платежом подати, а платеж был только тем обеспечен, что эмиры, разделенные на две враждебные партии, поочередно являлись в Дамаск искать друг против друга покровительства у паши. Другие племена мутуалиев, населяющие живописные долины и покатости [290] последних отраслей [отрогов] Ливана между Сайдой и Суром, заразились духом своих ливанских соседей и составили между собой конфедерацию, с условием платить пашам положенную подать, но не допускать никакого вмешательства во внутренние свои дела. Никогда их шейхи, потомки знаменитого Насифа Нассара, о котором мы упоминали в эпоху Джаззарову, не являлись в города; никогда не принимали они внутрь своего округа ни чиновников Порты, ни турецкого войска. Многочисленные шайки разбойников обегали Галилею. Изуверство мусульман заставляло все христианское народонаселение Назарета бежать в Акку. Мехмет-паша Кюпрузли, комендант крепости, воспитанный в Париже, до того уронил правительственную власть, что собственные его наездники, вместо того чтобы укрощать разбои в подведомственном округе, отказались от службы, стали грабить селения, а когда паша успел захватить и посадить в тюрьму некоторых из них, остальные среди дня бросились в крепость и их выручили.

В Самарии (в горах Набулусских) междоусобная война Абд эль-Хади и Токанов продолжалась с 1841 г. и становилась с каждым годом злее и кровопролитнее. В Иудейских горах классическая вражда древних партий кейси и иемени имела своих представителей в шейхах Самхан и Абу Гош. Шейх Мустафа Абу Гош, знакомый всем нашим [российским] поклонникам страж ущелий, ведущих в Иерусалим, бунтовался и умерщвлял двух муселимов, назначенных от иерусалимского паши. В Великой пустыне была засуха; несметные рои бедуинов прилетели искать пастбищ у южных пределов Палестины и там дрались между собой и прерывали сухопутные сообщения Сирии с Египтом, пока, наконец, Мухаммед Али египетский принял меры для их удаления. С восточной стороны Сирии по всему пространству Великой пустыни от Хомса до Галилеи прикочевали на рубеж населенных округов другие племена бедуинов, вытесненные засухой от берегов Евфрата и от Аравийских степей. За два года перед тем турецкий паша, который вел караван в Мекку, поправши законы гостеприимства, вероломно умертвил в своем лагере шейха одного кочевья. С того времени вся пустыня кипела негодованием на турок и грозила пресечь сообщения между Дамаском и Меккой. Затем турки успели посеять раздоры между кочевыми племенами и выставить молодого и предприимчивого шейха Мухаммеда Духхи и конфедерацию многих племен, признавших его своим главой, против другого шейха, стошестнадцатилетнего Насифа Шилаан, который до того времени был облечен правом конвоя над караваном Мекки. Враждебные племена расположились в числе, может быть, полумиллиона душ по соседству Дамаска и там воевали между собой, грабили селения, и питались сами и их стада недозрелыми жатвами.

Таково было состояние Сирии под турецкими пашами после пятилетнего бесспорного владычества. Повсюду отзывалось пагубное влияние ливанских смут и бессильных или коварных попыток Порты к устройству правления горских племен. [291]

Глава 24

Опасения Порты. — Прибытие в Бейрут министра иностранных дел Шекиб-эфенди. — Вступление военного корпуса в горы. — Арест шейхов. — Отобрание оружия у горцев. — Сходство Сирии с Европой средних веков и с краем Закавказским. — Смена каймакама друзов. — Окончательное устройство ливанского управления. — Учреждение советов. — Заслуга Шекиб-эфенди. — Восстановление спокойствия в Сирии. — Важность ливанского дела относительно международного права. — Заключение.

Отступничество семейства старого эмира Бешира имело решительное влияние на дела Ливана. До того при всяком кризисе обе католические державы то гласным ходатайством о восстановлении Шихабов, то тайным противодействием успеху двойственного принципа ливанского управления вызывали новые несогласия между союзниками. Англия, со своей стороны усердно ходатайствовала в пользу друзов, а Порта, основывая свои расчеты на этих столкновениях, не отказывалась от надежды поставить пашу на Ливане вопреки сопротивлению держав, которое в этом отношении было единодушно. Отступничество Шихабов заставило Францию и Австрию отказаться от мысли католического княжества в Сирии. Согласие восстановилось таким образом между союзниками Порты, а так как ливанское дело уже докучало всем и все хорошо понимали расчет Порты, то посольства заговорили в Константинополе решительным тоном и дали почувствовать Блистательной Порте, что дело может быть разрешено и без ее согласия. Со дня на день принимало оно размеры европейского политического вопроса под влиянием общественного мнения, раздраженного воплем сирийских христиан.

Вступничество держав не было основано на святых правах человечества; в таком случае оно долженствовало бы распространиться на внутреннее управление всех христианских племен Востока. Оно было вынуждено необходимостью отстранить упрек и ответственность за бедствия, постигшие сирийских христиан по восстановлении султанского правительства в этом краю согласно решению христианских держав. Посольства настойчиво требовали искреннего применения того двойственного принципа, который был предложен Портой и признан ее союзниками в 1842 г. Меж тем сама Порта и все ее представители в Сирии всяческими пронырствами старались доказать неприменимость двойственного принципа и в надежде ввести непосредственное турецкое управление в горы периодически обливали Ливан кровью и пламенем.

Расположения кабинетов грозили протоколами по делу Ливана. Порта призадумалась. Она весьма основательно возненавидела [292] протоколы после данного ей урока в Наварине на основании протоколов. Наступило время положить конец оговоркам и ухищрениям, которые становились уже пошлы и опасны, и приступить к исполнению обязательств, принятых в 1842 г.

Для этой цели Порта положила нарядить в Сирию не вельможу, не любимца, которого удаление из столицы было нужно для другого вельможи и любимца, как это водится обыкновенно в Турции, как это было уже дважды испытано сераскиром Нури Мустафой и великим адмиралом Халиль-пашой, но человека делового, владеющего опытом и познаниями. Выбор пал на Шекиб-эфенди, министра иностранных дел. Дело ливанское по принятому в нем участию великими державами подлежало министерству иностранных дел. Инструкции и полномочия, которыми был снабжен новый комиссар Порты, сообщены были в виде дипломатической ноты (от 23 реджеба) посольствам великих держав и ими одобрены.

Так как все несогласия, сосредоточивались в вопросе о правах шейхов-друзов над христианским народонаселением их уделов, то главным предметом этой ноты было ограничение прав удельных шейхов (мукатаджи) и определение прав представителей христианского народонаселения (векиль) в каждом уделе. В то же время Порта объявляла свое намерение занять войском Ливан для охранения спокойствия при введении новой системы управления.

Все эмиры и шейхи, облеченные властью, друзы и марониты вместе с каймакамами обоих племен были созваны Шекиб-эфенди в замок Бейт эд-Дин для объявления им воли султана о предании забвению кровавых распрей ливанских племен, о беспрекословном исполнении предписанных правительством ограничений прав удельных шейхов-друзов над христианами и о признании друзами прав христианских представителей. Вместе с тем было повелено отбирать у горцев оружие, розданное им в 1840 г. и послужившее только к междоусобным кровопролитиям. Для этой цели собственно Аравийский корпус под начальством Намик-паши вступил в горы пред самым прибытием полномочного комиссара и последовательно занял важнейшие стратегические пункты. Военные отряды, не встречая нигде сопротивления, стали обходить горы по всем направлениям и отбирать оружие. Меж тем эмиры и шейхи, созванные в Бейт эд-Дин, содержались в почетном аресте или, как выражался Шекиб-эфенди, были его гостями. Турки хорошо постигали, что массы, предоставленные самим себе, без предводителей, могли шуметь, местами оказать сопротивление, но бунтоваться не могли.

Мы приступаем к окончанию нашего труда, мы обозрели сирийские события в три последние века и тщательно исследовали начало и развитие феодального общества горских племен, продливших политический быт арабского элемента в сем краю под турецким владычеством. Мы усмотрели также первые признаки муниципального направления народных масс и влияние правительственных преобразований Османской империи на направление это, равно подчиненное повсюду законам естественного развития гражданских обществ. Мы видели борьбу этих двух начал и едва ли не последние торжества феодального права в ливанском обществе, предшествующем в гражданственности другим племенам огромной арабской семьи. Изучая эти современные факты, не один раз мы переносились мыслью во внутреннюю гражданскую жизнь европейского общества XV в. и поясняли себе летописи [293] Германий и Северной Италии нравами политической и частной жизни маронитов и друзов. Стоит разбить призму важного исторического рассказа, очарованную призму поэзии и романа, чтобы короче ознакомиться с предками баронов и графов западных, погостивши у шейхов и у эмиров ливанских, изучивши их домашний быт, семейные предания, направление и пружины политического их влияния 228.

Шекиб-эфенди один среди всех своих предшественников и последователей в Сирии постиг, что притязания Порты свергнуть феодальную олигархию Ливана и в то же время препятствовать развитию прав муниципальных и заменить все местные элементы власти правительственной бюрократией — вещь несбыточная. Он благоразумно направил свои усилия к тому, чтобы при ограничении феодальных прав подчинить законному порядку проявляющееся право муниципальное.

Подвиг Шекиба составляет важную эпоху в последовательном гражданском развитии ливанских племен и может послужить мерилом перехода многих восточных обществ от феодального устройства в муниципальное.

Он не встретил больших препятствий ни в народных массах, ни в дворянстве, потому что предпринятое им преобразование было своевременно и соответствовало существенной потребности. Но по поводу обезоружения горцев Шекиб навлек на себя жалобы иных из агентов союзных держав, хотя мера эта для каждого беспристрастного наблюдателя была необходимым условием успеха.

Бросим обратный взгляд на внутреннее состояние ливанских племен. Нет сомнения в том, что египтяне лучше турецких пашей постигали в Сирии науку правления. Под ними впервые край познал правильное устройство гражданской власти. После вековых внутренних обуреваний, горцы успокоились под патриархальным деспотизмом своего эмира, платили огромные подати, но благоденствовали. Эмир успел, как мы видели, обуздать произвол шейхов. Заметим однако ж, что эти благие начинания современны отобранию оружия у горцев Ибрахимом. С той только поры власть эмира упрочилась и отказалась от бесчеловечных средств, от изувечений, от народных опал, от истребления жатв и плантаций, от тех страшных мер, какими в прежние [294] времена и он, и все его предшественники содержали в повиновении народ и наказывали измену своих ближних.

Призыв к оружию горцев в 1840 г. был необходим, судя по малочисленности султанской армии, и произвел сильный моральный эффект распространением бунта во имя законного государя противу похитителя. Впрочем ополчения горцев никакой деятельной заслуги в войне не оказали. События кампании в Ливанских горах и в Палестине, равно как и обе междоусобные войны горцев, достаточно опровергли предрассудок о воинственных доблестях ливанских христиан. Не храбрость их, одни их скалы обеспечивали горцев в старину от непосредственного турецкого управления. Между тем каждый раз, когда паши хотели проникнуть в горы, они сопротивления не находили. По тому самому, что племена эти не были воинственны, доставшееся им оружие послужило к собственному их вреду, а оружие досталось им в таком количестве, что они снабдили им и Набулусские горы взамен хлеба, доставленного оттуда в голодный 1841 г. Восьмилетние мальчики пасли стада с тяжелым солдатским ружьем на плече.

С того времени на Ливане и в Набулусе никакая власть не могла упрочиться. Всякая ссора между двумя поселянами обращалась в ссору семейства, касты, племени и исповедания. Различие племен и религий на Ливане и особенные права, присвоенные горским племенам, придали этим ссорам размеры борьбы политической и религиозной и борьбы двух начал, феодального и муниципального. В Набулусских горах, напротив того, мы видим народонаселение одноплеменное при единстве религиозном. Среди 25 тыс. мусульманских семейств, населяющих этот округ, небольшое христианское народонаселение (около одной тысячи семейств) непричастно политической жизни; ему предоставлено только терпеть от междоусобий мусульман, хотя не принимает оно никакого участия в этих междоусобиях. Феодальное начало сохраняет еще здесь всю свою силу.

Набулус упрямо боролся против египетских преобразований. Усмиренный, обезоруженный и лишенный своей буйной аристократии, он наслаждался принужденным миром, пока партии Абд эль-Хади, Джерара, Токана и Беркауи восстали вновь стоглавой гидрой в переворот 1840 г.; вооружились избытком ливанского оружия и под слабым надзором пашей много лет сряду вели самую злую междоусобную войну. Но по тому самому, что феодальное начало здесь сильнее, чем на Ливане, борьба проявляется в другом виде: партии сражаются, осаждают одна другую в своих замках, льется много крови, но не жгут селений, не истребляют жатв, не касаются женщин, стариков и младенцев и, не ожидая никакого пособия извне, не обнаруживают никаких революционных прихотей.

В Набулусе, как и на Ливане, те же деятели произвели те же последствия, с различием необходимого влияния местных элементов на их проявление. Прежде чем смуты ливанские приняли характер политической борьбы, насилия и убийства распространились по горам и проникли в лоно семейств. После спокойствия, дарованного Ливану деспотизмом эмира Бешира и египетского правления, племена эти пять лет сряду праздновали свои кровавые сатурналии, а вражды религиозные и феодальные послужили только взрывами анархического потока, объявшего горы. Всякий из этих взрывов более и более потрясал моральные основы гражданского управления, раздражал страсти и развращал народ. Едва утихла междоусобная война 1845 г., марониты, [295] столь горько испытанные в ней, потеряли всякое уважение к власти и, — дело неслыханное на Ливане, — горцы публично оскорбляли супругу своего князя, урожденную княжну Шихаб, бранными песнями в городе Зуке, под окнами того дома, где она укрывалась от нашествия друзов. Затем анархическая зараза проникла в маронитское духовенство, и по поводу избрания патриарха более 3 тыс. монахов и 10 тыс. поселян бушевали несколько месяцев сряду по северным округам Ливана.

При таких признаках внутреннего состояния гор, чтобы с успехом приступить к правительственному устройству в них, было необходимо предварительно обезоружить горцев. С другой стороны участие, принятое великими державами в правительственном устройстве гор, и обязательство Порты предоставить Ливану народное управление после неудачной попытки непосредственного своего управления указывали на необходимость предохранить в будущем льготы, дарованные горцам, от злого умысла пашей и от новых попыток самой Порты к нарушению принятых ею обязательств.

Мы видели, каким образом бездарный сераскир Селим-паша направил по своему произволу междоусобия 1841 г. и погубил последнего из князей Шихабов в урагане народных страстей по личной к нему вражде. Для избавления горских племен от анархии, их истязавшей целых пять лет, было необходимо усилить по возможности постановленную власть. Материальная сила правительственной власти должна быть соразмерна с теми средствами, какими могут располагать партии. Среди народа вооруженного один только военный деспотизм может обеспечить законную власть. На Ливане средство это более чем где-либо опасно, судя по взаимным отношениям двух каймакамов, и сверх того оно слишком несоразмерно с доходами края.

Турецкая бригада отбирала оружие в маронитском округе Кесруане. По поводу ссоры бригадного командира с французским консулом за обиду, нанесенную арабу, состоявшему под консульским покровительством, французский фрегат «Belle-Poule» подступил к турецкому лагерю, оскорбительными для турецкого самолюбия угрозами внушил дерзость горцам и раздражил фанатизм турецкого войска. Дотоле оружие отбиралось без больших строгостей, почти без насилия. Затем турки излили свою месть на маронитов за оскорбление, претерпенное от единоверных им французов. Церкви были ограблены, священники поруганы, секли народ немилосердно, пока сераскир лично поспешил туда из бейтэддинского замка, чтобы унять свое войско и наказать виновных офицеров. Впрочем все попытки горцев к сопротивлению были суетны. В северном округе Джиббет-Бшарра, который по своему местоположению может почесться неприступным, несколько сот маронитов заняли ущелья, чтобы не допустить в свои селения турецкого войска, но при его появлении, при первом залпе, едва было ранено два-три человека, остальные разбежались, и эти ливанские Фермопилы, как их называли французы, смиренно сдали свое оружие.

20 тыс. ружей было таким образом отобрано у ливанских племен в продолжение октября и ноября. Без сомнения, много еще оружия, — еще столько же, может быть, — укрылось от искательств; но не менее того мера эта была спасительна и по впечатлению, произведенному на народные умы во всей Сирии, и потому что на будущее время [296] право носить оружие подлежало некоторым полицейским ограничениям.

Бейтэддинские гости Шекиб-эфенди были освобождены и вслед за ним, исполненные признательности к нему за его ласки и правосудие, перешли в Бейрут, где было тотчас приступлено к решению многих вопросов относительно внутреннего управления Ливана. Счастливый эффект успеха в отобрании оружия изгладил все те препоны, которые дотоле казались непреоборимыми в практическом введении системы 1842 г. Давно уже вопияли на каймакама друзов эмира Ахмеда Арслана за его крутой нрав, скупость и грубое обхождение. Он был сменен Шекиб-эфенди, а на его место поставлен родной его брат эмир Эмин, человек с тонким умом и мягким нравом.

Представители христианского народонаселения в округах, подведомых шейхам-друзам, были избраны по общему согласию обеих сторон, утверждены их права и постановлены их отношения к народу, к шейхам и к каймакамам. Определены все расходы по внутреннему управлению Ливана, не выходя из пределов постановленной Портой суммы 3500 мешков налога, из которого только 1200 мешков поступало в казну. Постановлено правило о равномерной раскладке налога, без всяких личных или семейных, или поместных льгот. Разграничены округа обоих каймакамов. Наконец, Шекиб-эфенди довершил преобразование учреждением при каждом из каймакамов совета, в котором все исповедания ливанские имеют своих представителей и который облечен судебной властью, раскладкой налога и контролем его сбора. Постановлением этим обуздано с одной стороны феодальное самоуправство, а с другой — уравнены права всех исповеданий и племен, над которыми искони тяготело первенство двух владычествующих племен друзов и маронитов.

Но самое важное из новых постановлений, то именно, на котором основан весь их состав, было отстранение пашей от внутренних дел горских племен. Только в случае опоров между двумя каймакамами и в случае нарушения ими предписанного порядка предоставлено наместнику Порты право разбирать спорное дело или жалобу, но не по своему произволу и не по указаниям Порты, а только в смысле приложения местного права.

Заметим, что учреждения эти по принятому в них участию союзных держав не могут быть нарушены без их согласия и содействия. От сего проистекает право оппозиции со стороны держав в случае произвольных толкований местных льгот и, следственно, обязанность постоянного надзора и вступничества. Эта гарантия вводит льготы ливанские в область международного европейского права. Она не выражена впрочем ни в одном официальном акте, потому без сомнения, что она несовместна с недавним обеспечением целости и независимости Османской империи.

Предоставим времени указать практические выгоды и невыгоды гарантии пяти держав по делу, подверженному всяческим случайностям: то вспышкам новых междоусобий и новых восстаний народа противу феодального дворянства, то проискам Порты и капризам, и корыстолюбию пашей. Кто поручится в постоянном или в продолжительном единомыслии держав? В случае их разногласия Порта может отвечать на требования каждой из них, что в деле международном всего прежде поручители и советники должны быть согласны между собой. По крайней мере вопрос о праве получил решение благоприятное для [297] развития самобытности племен, неспособных за нее бороться противу нынешних средств османского правительства, которое заменило старинные бесчинства и насилие коварством систематическим. В этом отношении ливанское дело имеет политическое значение несравненно более важное и более благородное, чем вопрос о Египте, решенный пятью годами прежде. В Египте великие державы обеспечили права одного семейства, а на Ливане — права народные, по примеру России, которая гораздо прежде обеспечила права народа трех Дунайских княжеств, не права владетельных семейств. Как бы то ни было, и в Египте и на Ливане, как и на Дунае, державные права султанов подчинились формальным ограничениям ко благу человечества.

Весной 1846 г. все сословия с признательностью и благословениями провожали Шекиба, когда он садился на пароход для обратного пути в Константинополь. По религиозному обряду мусульман бараны были принесены в жертву на бейрутской пристани и толпа по собственному движению молилась, желая ему счастливого пути. Чувства эти были нелицемерны. Все знали, что Шекиб-эфенди уже впал в немилость и лишился портфеля. Но сирийские племена ценили его заслуги.

Счастливое заключение ливанского дела возымело самое благое влияние на весь край. Набулусские междоусобия были прекращены одним появлением того самого Мехмет-паши Кюпрузли, который из Акки был переведен в Иерусалим и который во время управления Аккским санджаком не мог управиться со своими башибузуками, потому что в ту пору под влиянием ливанской неурядицы правительственная власть не внушала никакого страха. В присутствии враждебных партий, Абд эль-Хади и Токанов, Мехмет-паша с двумя батальонами стал ломать феодальный замок Арраб, который со времен Джаззара служил гнездом бунта. Город Халиль-Рахман (ветхозаветный Ефрон, или Хеврон), равно чтимый иудеями, христианами и мухаммеданами по хранящимся в нем гробницам древних патриархов, со времени отступления египтян был во власти шейхов Амр, которые безнаказанно бушевали в Южной Палестине, взимали подати с народа и вели связи с племенами Великой пустыни. Мехмет-паша взял приступом Халиль-Рахман, наказал бунтовщиков и восстановлением султанской власти на этом рубеже Великой пустыни обезопасил Палестину от хищных бедуинов. Вскоре затем знаменитые Абу Гоши, эти неугомонные стражи палестинских ущелий, были схвачены и сосланы в заточение. Повсюду правительство стало с успехом взыскивать накопившиеся в течение шести лет казенные недоимки.

Таково было непосредственное влияние успеха ливанского дела. Но Порта была озлоблена на своего комиссара и против его воли назначила его послом в Вену, чтобы лишить его всякого участия в дальнейшем ходе постановленного им порядка по согласию и по совещанию с агентами великих держав. По мнению Порты, он уронил достоинство османского правительства и пожертвовал государственным интересом в угоду держав, участвовавших в решении дела. В особенности тем была недовольна Порта, что ее комиссар подвергнул обсуждению генеральных консулов в Бейруте составленный им проект, будучи совершенно убежден, что в случае противодействия со стороны: иностранных агентов горские племена, привыкшие питать более доверия к агентам союзных держав, чем к пашам и к комиссарам турецким, стали бы неминуемо противодействовать со своей стороны. Порта [298] была весьма расположена сделать в проекте значительные изменения в смысле вящего вмешательства пашей во внутренние дела Ливана. Но проект Шекиба был в полном его составе одобрен консульствами в Бейруте и посольствами в Константинополе, а Порта поневоле долженствовала в свою очередь одобрить.

Все-таки не теряла еще она надежды перепутать опять дело и подорвать обычными происками льготы, дарованные горским племенам. С этой целью назначила она султанским наместником в Бейруте Кямиль-пашу, личного врага Шекиба 229, с поручением наблюдать за ходом нового управления и нового порядка вещей на Ливане. По назначении своем Кямиль не замедлил выказать свои расположения. По примеру своих предшественников он искал повода к вмешательству в дела Ливана и под предлогом недоразумений в постановленном порядке или затруднений, встречаемых в практическом его приложении, он стал доказывать необходимость пояснений и изменений. Но агенты великих держав строго следили за неприкосновенностью льгот ливанских и их жалобы заставили Порту сменить Кямиля.

В 1847 г. место его заступил знаменитый Мустафа-паша скодрийский, бывший некогда удалым бунтовщиком против Махмуда, последний вассал, побежденный Махмудом в продолжительной борьбе султанского единодержавия против правительственного феодализма. Султан, принося дань новым политическим началам своего царствования, не потребовал головы его к вратам серальским, помиловал и даже обласкал его, довольствуясь конфискованием его имущества. Выбор нового наместника доказывал, что Порта отказалась, на короткое время по крайней мере, от той мысли, которой руководилась она до сей поры, и отложила до обстоятельств более благоприятных ее видам нарушение льгот ливанских. Мустафа неспособен к проискам. Он не принадлежит к разряду нынешних государственных людей Османской империи и сохраняет независимый нрав албанского своего происхождения. Он строго руководствуется правилами, постановленными Шекибом, о невмешательстве пашей в дела Ливана и внутренне убежден, что государственный интерес Османской империи предписывает добросовестное исполнение принятых обязательств, дабы избегать повода к новому вступничеству держав во внутренние дела империи.

Помилованный и обласканный Махмудом бунтовщик албанский оказал в этом случае существенную услугу сыну Махмуда. По собственному рассказу об обстоятельствах бунта, предпринятого им в Албании, когда он обладал наследственно Скодрой, корыстолюбие и происки любимцев той эпохи были главными тому причинами; а если в ту эпоху, когда имя султана внушало трепет правительству, бюрократия стамбульская имела столь пагубное влияние в областях, нужно ли удивляться проискам правительства, которое успело оградить себя гюльханейской присягой от произвола своего повелителя?

Пора бунтов пашей невозвратно прошла. Последним актом этой двухвековой драмы были подробно описанные нами предприятия египетского паши. Правительственная феодальная организация рушилась [299] в наши дни. Порте предстоит еще бороться против подвластных племен и феодального их устройства, против их попыток созрелых или недозрелых к самостоятельному существованию и к независимости, против стремления их к равенству по крайней мере с владычествующим племенем. Но с наместниками султана не предвидится борьба. Их слабость служит порукой верности. Сама природа благоприятствует Порте в этом отношении. Османское племя, видимо, чахнет в наш век. Оно не порождает уже ни Али-паши Тепеленского, ни Джаззара, ни Мухаммеда Али, ни Кючук Али-оглу даже и подобных ему деребеев-разбойников. То же явление поражает и в государственных людях Турции. Прошла пора везиров, подобных тем, какими были Кёпрюлю; нынешнее поколение вряд ли даст государству даже таких людей, какими были при Махмуде Пертев и Хозреф.

После 1840 г. существование Османской империи было обеспечено взаимными обязательствами великих держав по случаю борьбы султана с последним из бунтовавших вассалов. Распространяется ли обеспечение это на неизбежно предстоящие борьбы противу подвластных племен? Порта в том уверена по крайней мере, и потому переносит она со стоическим терпением все докуки, все уничижения, которым подчиняет ее непрерывное вмешательство держав во внутренние ее дела, в этот нескончаемый процесс между правительством и подданными. Подробно изложенный нами ход ливанского дела с 1841 по 1846 г., действия и притязания Порты, поведение ее пашей и ее комиссаров в Сирии, расположение, выказанное горскими племенами, их навык обращаться с жалобами на свое правительство к агентам европейских держав, деятельное участие кабинетов в развитии и в решении вопроса, исключительно подлежащего внутреннему управлению государства, которого независимость была пред тем обеспечена великими державами, — все это в совокупности представляет весьма мудреную задачу международного права и еще более мудреную задачу в отношении ныне образуемого государственного права Османской империи.

Мы с беспристрастием сознали преимущества, доставленные или предстоящие племенам, подвластным султану, при теперешней правительственной системе в сравнении с прежним их бытом. Уже с некоторых лет внутреннее развитие этих долговечных племен Османского Востока поражает наблюдателя. Равно замечательно и то любопытное явление, что само правительство османское при всех своих усилиях препятствовать развитию народностей осуждено по принятому с 1839 г. политическому направлению благоприятствовать прогрессивному их развитию.

Таково, по убеждению нашему, влияние притеснений и гонений, терпимых подвластными племенами с той поры, как старинное самоуправство заменилось судом и расправой безнравственными и нелепыми, но всегда пристрастными к владычествующему племени. С 1839 г. османское правительство поставило себя в необходимость провозглашать вслух Европы и подвластных племен несбыточные теории о равенстве и такие обещания, которых осуществление было бы равносильно правительственному отречению, судя по тому, что равенство прав между племенами, как и равенство между сословиями, несовместны с предоставлением власти одному племени или одному сословию. Не менее того проповедь о праве стараниями самого правительства, упорствующего в борьбе противу права подвластных племен, распространяется между этими племенами и развивает в массах чувство [300] новое. Для стяжания права самым необходимым условием служит предварительное понятие о праве.

Как бы то ни было, предстоят в этом пути горькие испытания. Если исчислить все бедствия, испытанные ливанскими племенами с 1841 по 1845 г. под знамением официального человеколюбия правительства и ласкового обращения пашей с горцами, нет сомнения, что в эти пять лет пролилось на Ливане более крови и произошло больше истребления и злодейств, чем в тридцатилетний период свирепого Джаззара.


Комментарии

206. Эмир Бешир эль-Касем добивался от турецкого правительства санкции на создание совета под своим председательством, который бы наблюдал за сбором налогов и рассматривал судебные дела, ранее находившиеся в юрисдикции мукатаджей. Он пытался конфисковать земли феодалов, своих противников. — Прим. ред.

207. 5 сентября 1841 г. — Прим. ред.

208. О настроении ливанского населения, вызванном приказом Порты, можно судить по письму эмира Бешира эль-Касема Селим-паше от 16 сентября 1841 г. Ливанский эмир писал: «Прошу у Вашей светлости разрешения сообщить о том, что документ, о котором мы договорились на заседании в Бейруте в Вашем присутствии и под которым все эмиры и шейхи поставили подписи, произвел плохое впечатление на население Ливана. Оно объявило, что не удовлетворено этим соглашением, потому что его обязали платить пошлину. Поэтому среди христиан и друзов происходят многочисленные собрания. Мы немедленно послали к их вождям, нашим друзьям, предостерегая их против инспирированных толков... Мы послали также гонцов во все районы, и они нам сообщили, что некоторые шейхи сеют раздоры, подстрекая народ отклонить предложение Высокой Порты и не повиноваться ее приказам. Однако некоторые народные делегаты имели успех, убеждая многих из них повиноваться Вашим приказам. Что касается цели подстрекателей, то это — уменьшение тарифа на шелк и возвращение к прежнему порядку вещей. Сообщают, что многие из тех, кто поставил подписи под соглашением, заключенным в Бейруте, присоединились к возмущающимся и согласились с ними, боясь порицания со стороны остальных людей Ливана». Далее Бешир эль-Касем обращается к Селим-паше с просьбой прислать в Ливан вооруженные отряды для поддержания правительственной власти. — Прим. ред.

209. Шейхи Абу Накид владели муката Мунасиф (с центром в Дейр эль-Камаре). Эмир Бешир лишил их прав на муката и конфисковал имения. После падения власти Бешира шейхи Абу Накид возвратились в Ливан и попытались восстановить свои права на муката Мунасиф, однако, натолкнулись на сопротивление населения Дейр эль-Камара. «Народ Дейр эль-Камара, — писал Шидийак, — смотрел свысока на своих шейхов Накидов и отказывался исполнять их приказы». Это послужило причиной враждебных действий шейков Накид против населения Дейр эль-Камара. Борьба между шейхами и городом продолжалась и в последующие годы. — Прим. ред.

210. Столкновения начались 10 октября 1841 г. — Прим. ред.

211. Маронитские крестьяне были вовлечены в столкновения духовенством и феодалами. Маронитский патриарх Юсуф Хбейш (из семьи шейхов Хбейш) приказал всем маронитам явиться на помощь Бешир эль-Касему с оружием в руках. Он выслал в христианский лагерь деньги для приобретения продовольствия, пороха и пуль. — Прим. ред.

212. См. главу 8.

213. Базили имеет в виду свою поездку в Дамаск. — Прим. ред.

214. О размерах этих столкновений можно судить по следующим данным: более 70 деревень и два города (Захла и Дейр эль-Камар) были полностью или частично разрушены, убито с обеих сторон полторы тысячи человек, сожжено до 4400 домов, разграблено имущества на 117 тыс. мешков у христиан и 2550 мешков у друзов (АВПР, ф. «Посольство в Константинополе», д. 718, лл. 240—241). — Прим. ред.

215. 8 ноября 1841 г., вернувшись из Дамаска, Базили доносил в Константинополь: «По моем приезде в Бейрут, будучи еще взволнованным всеми ужасами войны, театр которой я только что проехал, я адресовал сильный призыв к Селим-паше по поводу его бездействия, которое компрометирует достоинство правительства. Полк. Розе, консул Франции, агенты Австрии и Пруссии присоединились ко мне» (АВПР, ф. «Посольство в Константинополе», д. 718, л. 182. — Прим. ред.

216. 16 января 1842 г. — Прим. ред.

217. О причинах и характере этого столкновения Базили сообщал В.П. Титову 30 августа 1842 г. следующее: «В результате ссоры в Газире, в четырех часах от Бейрута, по поводу одного крестьянина, который покинул своего сеньора, чтобы перейти работать к другому, четыре шейха главных маронитских семейств были убиты и много других ранено; отметим, что население не приняло никакого участия в этом деле и что оно не хотело даже взять на себя заботу хоронить трупы» (АВПР, ф. «Посольство в Константинополе», д. 736, л. 229). — Прим. ред.

218. В объяснении моем с Шибли Арианом под Захлой в его лагере в 1841 г. я, в присутствии всех его советников и главных сподвижников, предсказывал ему эту участь. Мой драгоман боялся перевести мои слова по-арабски, чтобы буйный шейх не пришел в исступление. Я стал запросто ему объяснять мое предсказание по-турецки (он понимал этот язык) и просил его самого передать по-арабски присутствующим. С улыбкой, с гневом и со вздохом Шибли исполнил мое требование. Картина эта глубоко запечатлелась в моей памяти. Каждая из 60 или 70 физиономий шейхов, меня окружавших, казалась типом, уловленным из полотен Рембрандта или Сальвадора Розы.

219. 7 декабря 1842 г. Прим. ред.

220. «Неотъемлемые права Порты» — Прим. ред.

221. Рост крестьянского движения начался в 1843 г., когда турецкие власти объявили, о сборе налогов за истекшие три года (после 1841 г. Порта не решалась взимать налоги). В ответ на это в мае 1843 г. заволновалось население Кесруана, весной 1844 г. крестьяне района Джиббет-Бшарра отказались платить налоги. В долине Бекаа феллахи после вооруженных столкновений изгнали турецкого откупщика налогов. Слухи о намерении турецкого правительства собрать в Сирии рекрутов вызвали волнения в Тараблюсе, сопровождавшиеся отказом населения платить налоги. В июле 1844 г. турецкие власти ввели войска в Тараблюс и Джиббет-Бшарра. Однако внутреннее брожение в стране не затихало. В сентябре того же года Базили писал о том, что в Ливане неспокойно и, хотя восстание не вспыхнуло, «всеобщая деморализация населения всего Ливана делает ужасающий прогресс, и со дня на день становится все труднее организовать здесь сколько-нибудь регулярное управление». В Кесруане состоялось большое народное собрание, которое объявило протест против существующего 12-процентного таможенного тарифа. В Южном Ливане созывались собрания, на которых христиане-феллахи составляли петиции с просьбой освободить их от власти друзских феодалов. — Прим. ред.

222. Совещание имело место 2 февраля 1845 г. — Прим. ред.

223. Ненависть эта, имевшая столь гибельные последствия, происходила оттого, что старый Эсад, оскорбленный однажды повелительным тоном депеши к нему министра финансов, выразился слишком круто о нем в присутствии одного из своих подчиненных, который, быв впоследствии выгнан из его службы, поспешил в столицу с доносом. Обида была тем чувствительнее для самолюбия министра, что его отец состоял некогда в службе Эсада и все его семейство было им облагодетельствовано. Эсад принадлежит к весьма небольшому числу турецких вельмож дворянского рода. Он происходит от древнего семейства малоазийских деребеев, сподвижников завоеваний первых султанов. В эпоху истребления янычар он был усердным, но человеколюбивым исполнителем султанского приговора в своем пашалыке в Адрианополе и почитался по своему уму, опытности и преданности одним из лучших слуг султана. В 1827 г. по случаю ультиматума российского кабинета Махмуд секретным письмом спрашивал мнения Эсада: согласиться ли на требования России, или предпочесть войну? Эсад откровенно выразил свое мнение о сохранении мира, предлагая даже своему султану все свое состояние в пособие на уплату возмездий, востребованных Россией в пользу купцов наших, разоренных самоуправством Порты в 1821 г., лишь бы сохранять мир, столь нужный для упрочения преобразований Махмудовых. Султан, обманутый льстецами и любимцами, которые без метафоры называли непобедимыми новые его войска, приписал умный совет Эсада его робости. Он принял только предложение его о пожертвовании всего его состояния, но не на уплату долга России, как это разумел Эсад, а на расходы войны с Россией. Последствия слишком оправдали предчувствия опытного старика; но его богатства никогда не были ему возвращены. В 1826 г., когда государь император участвовал в забалканской кампании, Эсад защищал Шумлу. Девять лет спустя, во время путешествия государя в Закавказском крае, Эсад, бывший в то время пашой в соседнем Эрзуруме, по повелению султана Махмуда являлся в Александрополь с приветствием к его величеству от имени своего государя. Вид, обхождение и речи русского царя сделали глубокое впечатление в его уме, и не один раз в доме моем в Бейруте, с благоговением взирая на императорский портрет, пересказывал он мне малейшие подробности этого свидания. Государь вспомнил, что храбрый защитник балканской твердыни именовался Эсад-пашой, и спросил у своего гостя, он ли сам отстоял тогда крепость. Эсад, воспитанный в турецких понятиях об этикете, рассудил, что утвердительный ответ был бы неприличным; оказать «да», значило бы похвалиться тем, что он дрался против армии, в которой присутствовал сам император. Но он знал также, что пред царем ложь постыдна, он потупил взоры, будто преступник, и не смел отвечать. Государь его понял, обласкал и похвалил за честную службу султану. У удивленного старика навернулись на глазах слезы признательности. Султан Махмуд был в восторге от представленного пашой отчета о его объяснениях с императором, и едва Эсад не сделался первым любимцем этой эпохи. Но, как это всегда бывает в Турции, султанская благосклонность внушила опасения временщикам власти. Эсад был оклеветан и сменен с пашалыка. Затем наше посольство за него заступилось; он вошел опять в милость и был принят в Верховный Совет. Прямота его нрава не позволила ему долго оставаться в столице. Его стали переводить из одного пашалыка в другой подалее от Стамбула. В 1847 г. он, управляя Курдистаном, наказал знаменитого бунтовщика Бедер Хан-бея. Ему теперь под 90 лет, но почитается лучшим поэтом в Турции.

[Бедер Хан-бей, курдский эмир, правитель округа Джезире, возглавлял восстание курдов против турецких властей, подавленное в 1847 г. — Прим. ред.].

224. 10 тыс. пиастров бахшиша было им роздано свите в первый раз, когда кувшин был разбит на этом расстоянии выстрелом его светлости.

225. В начале мая 1845 г. — Прим. ред.

226. Эмир Бешир умер в христианской вере в Бурсе [29 декабря 1850 г.].

227. В одном донесении от 2 сентября 1845 г. Базили описывает положение низшего маронитското духовенства в Ливане: «...злоупотребления маронитской олигархии в отношении монастырей и имущества церкви были кричащие... Маронитские монахи были тружениками, в поте лица они создавали виноградники, растили шелковицы и оливки. Они своими собственными руками заставляли необрабатываемые ранее земли приносить доходы. Пожертвования увеличивали богатства церкви. Однако эти богатства проматывались небольшим числом епископов, аббатов, а низшее духовенство, обрабатывающее землю, одевалось в грубую шерстяную ткань и питалось только ячменным хлебом. Масса маронитского духовенства находится в нищете, тогда как маронитская церковь является без преувеличения наиболее богатой христианской церковью в Сирии» (АВПР, ф. «Посольство в Константинополе», д. 799, л. 234). — Прим. ред.

228. Подробное исследование этого любопытного предмета не входит в пределы настоящего труда. Замечу мимоходом, что лучшая школа для пояснения темной и загадочной истории среднего века Европы есть, по моему мнению, Закавказский край и Сирия. Много исторических предрассудков о средних веках будут разрушены до основания, если при исследовании событий западного мира от IX до XVI в. будем иметь в виду современный нам общественный и частный быт племен Закавказья и Сирии. Каждое племя порознь может по нынешней степени своего гражданского развития служить отражением известной эпохи этого великого периода, в котором кроется начало новейшего западного общества. Исследование это тем любопытнее, что им всего более обнаруживается существенная разность политического развития славянских племен от всей остальной Европы. В самом деле, феодальное право совершенно чуждо всем славянским племенам и лишь насильственно и ненадолго могло водворяться по временам у некоторых из них, как, например, в Польше. Никто не станет в русской истории смешивать княжеских уделов от Ярослава до Ивана III или водворившееся впоследствии крепостное право с феодальным устройством Западной Европы. Право общинное или муниципальное, которого коренное начало, хотя и искаженное, с одной стороны, введением рабства, с другой — непомерной административной централизацией, сохранилось однако ж в законодательстве нашем от волостного правления до дворянских выборов, пребывает в совершенной гармонии с народным чувством правительственного единодержавия. Начало это служит драгоценным достоянием всех славянских племен от Адриатики до Волги, от Балтики до Балкан, обеспечивая их в грядущем от тех потрясений, которым подвергаются обыкновенно народы, вскормленные феодальным началом.

229. Вражда между ними существовала вот по какому случаю: Кямиль в 1843 г., будучи пашой белградским, перепутал дела в Сербии и навлек на Порту негодование русского двора. Шекиб-эфенди, назначенный комиссаром в Сербию, обличил все поведение Кямиля, который хотя и действовал по внушению самой Порты, однако не сумел с достаточным искусством скрыть своих происков. Он был сменен по обвинению Шекиба, и Порта оправдалась, свалив всю вину на Кямиля.

Текст воспроизведен по изданию: Сирия под турецким правительством в историческом и политическом отношении. М. Изд-во восточной литературы. 1962

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.