Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

КОЗЛОВ П. К.

Северная Монголия

Краткий отчет о Монголо-Тибетской экспедиции Русского географического общества 19231926 гг.

Еще одно путешествие в Центральной Азии — Монголии, еще новая страница из истории прошлого этой интересной страны. Зимою 1924—1925 гг. мне пришлось временно оставить Монголию, а с нею и мою Монголо-Тибетскую экспедицию, чтобы съездить в Москву и Ленинград и доставить в Географическое общество, и Академию наук все археологические ценности, найденные, в разрытых экспедицией курганах в горах Ноин-Ула. В Ленинграде специалисты-археологи предварительно разобрались в находках монгольских курганов, отнеся их ко времени Ханьской династии с культурой Китая, с одной стороны, и античным влиянием, с другой. Интерес ноин-улинских научных ценностей оказался громадным, в особенности по отношению материала, извлеченного из так называемого Шестого, или Верхнего, глубокого, богатого кургана.

Вследствие обвалов и оползней стен ямы этого Верхнего кургана работы пришлось временно приостановить. Между тем, многие предметы погребения (а в том числе и подгробный ковер, представляющий исключительную ценность), находившиеся внутри погребального помещения, не были извлечены. Это обстоятельство заставило с ранней весны приступить ко вторичной разработке Верхнего кургана — последним археологическим раскопкам в Ноин-уле, так как летом предстояло настоящее путешествие — продвижение экспедиции в глубь страны: в Хангай, Монгольский Алтай и далее к югу, до мертвого города Хара-хото или низовья Эцзин-гола включительно.

Верхний курган расположен в восточной подгруппе суцзуктинских могил, в ее северной части. Кругом — березняк и редкие сосновые деревья; много пней вековых лиственниц, сосен и много валежнику. На внутреннем скате воронки кургана имеется пень от вековой сосны 160 лет. Верхний курган — один из наиболее крупных курганов суцзуктинской группы и самый крупный ее восточной подгруппы. Основная его граница, очертание — квадрат, [382] сторона которого 24,5 м, высота насыпи 1,62—1,95 м, навал над входом, или шлейф кургана, имеет в длину 22,5 м, ширина его основания — 9,25 м. Каменная кладка с внешней стороны кургана и у входа обильна; это обстоятельство предохранило насыпь от размывания и уберегло форму всего земляного сооружения. Как и другие курганы, Верхний ориентирован по странам света. Вход и две стороны квадрата расположены в меридиональной плоскости; две другие стороны — в вертикальной, т. е. от востока к западу.

Разрабатывать именно этот курган побудили нас следующие мотивы: основательность всего сооружения, хорошая сохранность формы и его большее возвышение над горизонтом водного слоя в ручье (22,5 м), нежели у каждого из остальных курганов этой подгруппы.

Первоначальная раскопка кургана началась 24 марта и закончилась 20 мая 1924 г. В результате было извлечено из кургана 145 предметов. Все археологические ценности с января 1925 г. находятся в Ленинграде и были впервые выставлены в помещении Русского географического, общества. Вторичная разработка Верхнего кургана была предпринята в начале марта 1925 г., когда рабочие приступили прежде всего к откачиванию воды, накопившейся за год в гробнице и нижней части обшитой срубом ямы. После удаления воды начаты были работы по извлечению земли, и вскоре на вывалившихся частях наружной части потолка были неожиданно обнаружены куски художественно вышитой ткани. Детальный осмотр потолка на его краях и изломах, доступных наблюдению, привел к предположению, что тканый ковер покрывает значительную часть потолка.

К спуску нового сруба мы приступили в начале апреля (Вскоре по возвращении моем из Москвы в Монголию). Вероятно ввиду мелкоснежья минувшей зимы промерзлость почвы распространилась на 4 м от поверхности земли, что значительно отразилось на быстроте работы. Встретились и другие затруднения. Много вспомогательных приспособлений пришлось сконцентрировать при спуске и установке сруба, а также и при очистке гробницы. При настоящей разработке Верхнего кургана мы применили расширение нижней части сруба в форме усеченной пирамиды с площадью нижнего основания в 15 м.2 Расширение сруба начали на расстоянии 2 м от потолка гробницы. Этот прием, с одной стороны, позволил нам освободить сверху большую часть гробницы, с другой, — ограничиться относительно весьма небольшим выбросом земли.

С глубины 9 м стали попадаться в большом количестве крупные куски камня. С конца десятого метра грунт принял черный оттенок от обилия мелкого и порошкообразного угля. При этом отмечены следующие детали погребения, не наблюдавшиеся при первой разработке:

а) на многих стойках сохранились слабые следы капителей;

б) в северном коридоре, окружающем погребальную камеру, обнаружены остатки трех стоек, прилегавших к северной стене внутренней камеры и [383] расположенных против трех стоек, отмеченных на плане; таким образом, в северном коридоре шесть стоек;

с) меридиональные стены внутренней камеры выдаются на 0,08—0,1 м за северную и южную поперечные стены;

д) концы наружных матиц входят в вырубленные для этой цели отверстия в стенах.

По окончании этой стадии работы приступили к исследованию и извлечению земляного наплыва из глины и песка, частью просачивающихся, частью осыпавшихся в погребальную камеру. Прежде всего был очищен северный коридор, где были найдены остатки двух урн, косы, обрывки различных тканей и кожи, седла, два деревянных пилястра, два куска толстого ковра и другие предметы. Затем перешли к северной части внутренней камеры, до гроба, и к восточному коридору. В последнем, на весьма небольшой площади, было найдено много ценных предметов: кусок толстого ковра, одежда покойника, барельефы аргали, или овцебыка, и т. д.

В дальнейшем с особой тщательностью была пересмотрена земля в гробу, но в ней не оказалось ничего. Освобожденный гроб извлекали по частям наружу. В некоторых местах на нем видны следы лака и краски. Подгробные лежки оказались в сильно сдвинутом положении. Они были прикрыты кусками шелка с богатым рисунком — крылатые всадники и олени. Покойник был вытащен из гроба, по-видимому, грабителями и брошен в восточном коридоре, где оказался в сидячем положении. При разборке частей широчайшей одежды, из шелковых кальсон были извлечены остатки костей — коленные чашки, обломки большой берцовой кости и др., обильно покрытые зелеными кристаллами. Одежда покойника издавала резкий, но не неприятный запах, отдаленно напоминающий запах камфоры. Быть может, это следы консервации трупа. Много вещей было найдено под гробом и в западной части внутренней камеры и немного, сравнительно, в западном коридоре.

В общем, настоящая разработка Верхнего кургана дала находки по своей ценности, по-видимому, не уступающие предметам, ранее добытым из этого кургана. Достаточно отметить одежду покойника, надпотолочный ковер, ковер из внутренней камеры с местным орнаментом, изображающим лося с грифоном и быка с леопардом, вышивку типа «человек и птица», барельефы копытных, ткань с «крылатыми всадниками», крашеные пилястры и др. Всего добыто, не считая керамики и частей ковра, около пятисот отдельных предметов. Весь этот материал был вскоре затем доставлен в Ленинград и приобщен к таковому первой привозки, находившемуся уже в Мраморном дворце, в Российской Академии истории материальной культуры («Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской Экспедицией П. К. Козлова», Ленинград, 1925). Здесь на время юбилейных торжеств Академии наук была устроена выставка [384] ноин-улинских археологических ценностей, привлекшая внимание и иностранных гостей.

Одновременно с раскопками ноин-ульских курганов членами экспедиции непрерывно велись геологические, ботанические, зоологические сборы. Зоологические коллекции, в частности, орнитологические, дали немало нового, как в области систематики, так и в зоо-географическом отношении. Летом 1925 г. экспедиция закончила раскопки в горах Ноин-ула и не без некоторого сожаления рассталась с лесистым Кэнтеем, где так плодотворно протекала до сих пор ее работа. Наш суцзуктинский лагерь был перенесен в Ургу для окончательного снаряжения в дальнейший путь, в глубину Монголии.

В последние годы, начиная с 1912 г., Монголия живет более или менее самостоятельно, устраивает собственное хозяйство, имеет средние и низшие школы, имеет Ученый комитет или Академию наук с музеем, богатой библиотекой. Во главе Ученого комитета стоит известный монголист Цебэн Жамцаранович Жамцарано. Монгольский Ученый комитет начинает организовывать свои экспедиции и участвует в экспедициях, направляемых в позднейшее время в Монголию так Называемой Монгольской комиссией при Совнаркоме и Академии наук, а теперь исключительно при Академии наук. Все вообще экспедиции, прибывшие в столицу Монголии — Улан-Батор-хото, немедленно устанавливают с Монгольским Ученым комитетом более или менее тесную связь.

Руководимая мною Монголо-Тибетская научная экспедиция Русского географического общества имела самые дружеские отношения с Монгольским Ученым комитетом. Да и все население страны всегда оказывало нам внимание и гостеприимство и тем самым в значительной мере содействовало успеху экспедиции.

Все монголы, встречавшиеся на нашем пути, за весьма немногими исключениями не имели косы; коса, как пережиток, нередко встречается в глубине страны; чаще, нежели прежде, монголы в свою монгольскую речь вставляли русские слова, а то и целые фразы. С большим, нежели прежде, вниманием и доверием они наблюдали за сортировкой и укладкой гербария, препарированием птиц и ловлей насекомых; с готовностью брали в руки предложенный им сачок, чтобы поймать бабочку или муху. Одни ловили, другие восхваляли ловкость своего собрата, или, чаще, смеялись над тем, как неопытный ловец, упустив насекомое, падал при непривычно быстром движении по неровной поверхности. Монголы жизнерадостны, заливаются звонким смехом и неподдельно веселятся. Но чего они смертельно боятся, так это змей; ни за что на свете не согласятся они не только взять в руки, но даже и близко подойти к такому зоологическому объекту.

Кстати о змеях. В наших спиртовых коллекциях змей, вообще, насчитывается до 40—50 экземпляров, принадлежащих к пяти видам. Наибольшая из змей (Coluber schrenckei), имеющая в длину около 2 м, была изловлена [385] мною в летнем саду богдоханского дворца в Пекине, к ужасу монголов и китайцев, руками; на их глазах я сначала извлек ее длинным шестом из пруда, в котором змея плавала, красиво выделяясь в прозрачной воде на солнце, а затем поймал ее на мраморном полу. Когда я выходил из сада с моим приятелем профессором А. И. Ивановым, китайцы-привратники; хотели было заглянуть в узел, в котором я скрыл мою пленницу, но, увидев в нем ее большую голову, со страхом разбежались в стороны, махая мне руками в знак того, чтобы я скорее удалился по направлению к автомобилю. Впоследствии монголы рассказывали с прикрасками о моем «подвиге», называя меня богатырем и заклинателем змей.

Но бывали и другие случаи, кончавшиеся иногда очень печально, но к счастью благополучно сходившие участникам экспедиции. В Монгольском Алтае орнитолог экспедиции Е. В. Козлова во время раскапывания норки грызуна была в течение одной минуты дважды укушена ядовитой змеей Ancistrodon halys сначала в палец правой руки, затем в палец левой руки. Узнав о несчастии, монголки быстро принесли несколько деревянных посудин с кислым молоком, в которое страдавшую от ужаления заставили опустить руки. Это исцелило путешественницу, проболевшую, однако, около месяца.

После того как монголы еще в недавнее время старались противиться вашим намерениям видеть то или иное по части памятников или естественных богатств страны, когда они так недоверчиво смотрели на вас как на нарушителя заветов предков, стараясь, как можно скорее сплавить вас из своих мест, когда они, таким, образом, выводили исследователя из себя — вам странным кажется, что те же обитатели долин и гор Монголии теперь вызываются показать путешественнику все, что его интересует. Это обстоятельство приятно удивляет вас.

Ныне, при новом управлении, в Монголии имеются школы, в которых дети получают необходимые знания. Просвещение монголов послужит лучшим средством для сближения их с другими народами.

В конце июля я проводил первый отряд экспедиции, во главе с моим старшим помощником С. А. Глаголевым, которого сопровождали в качестве сотрудников К. К. Данмленко, А. Д. Симуков, Н. В. Пржевальский, Филипп Вторушин, переводчик монгольского языка Римчин Анюшеев и проводники и подводчики. Багаж моих спутников шел на монгольских телегах с быками, а сами они ехали верхом на лошадях, в казачых седлах. Моим спутникам было поручено следовать на юг и пересечь Монголию в меридинальном направлении, между маршрутами H. M. Пржевальскими и моими вплоть до Монгольского Алтая.

От восточного крыла последнего отряду Глаголева удалось направиться на запад-юго-запад по старинной, никем из исследователей еще не посещенной «торгоутской» дороге, проложенной из Китая в низовье Эцзин-гола, и посетить Хара-хото. При пересечении Центральной Гоби отряд счастливо [386] вступил на древнюю историческую дорогу, проложенную руками людей, подвластных владетелю г. Хара-хото в дни кипучей жизни города и оазиса, протянувшуюся на сотни километров от Хара-хото до китайской низменности. Дорога эта до сих пор местами сохраняет вид искусственной насыпи и отчетливо выделяется наблюдателю, едущему сбоку. Не имея в руках открытого листа китайского правительства, члены экспедиции пробыли на первый раз в Хара-хото очень короткое время и, собрав некоторый археологический материал, отошли к северо-востоку в горы Ноин-богдо, где приступили к детальному естественно-историческому исследованию этой местности.

1 августа 1925 г. западная партия Монголо-Тибетской экспедиции, во главе со мною, выступила из Улан-Батор-хото к юго-западу, вниз по долине Толы. Со мною, выступила: старшая моя помощница, орнитолог экспедиции Е. В. Козлова, затем младшие сотрудники: В. А. Гусев, В. М. Кунаев (препаратор), переводчик Ганчжуров, проводник и подводчики. На пространстве первых 60 верст, до кумирни Баиртэ, характер этой долины ничем не отличается от ближайших окрестностей Урги, урочища Сангин и др. Река несколькими мощными рукавами катит свои воды среди густых древесных и кустарниковых зарослей, преобладающими формами коих являются: ива, тополь, черемуха, яблоня, боярышник и пр.

Ширина долины колеблется от 1 до 3 верст. Мягкие холмы, отроги береговых хребтов, отступивших на значительное расстояние от реки, местами сменяются сланцевыми выходами, вздымающимися над самой водой. В этих обрывистых скалах, в трещинах среди камней, находили свое дневное убежище филины, прилетавшие иногда по ночам в соседство нашего лагеря. Болота были оживлены выводками красивых бледно-серых гусей-лебедей (Гуси-сухонны (Cygnopsis cygnoides).). Над лугами, пестревшими последними осенними цветами, носились бабочки, шмели и разнообразные пестрые мухи, во множестве поступавшие каждый день в нашу энтомологическую коллекцию. Работы было много. Мы выступали до зари, совершали длительный шести-семичасовой переход, во время которого велась буссольная съемка местности, и останавливались в каком-нибудь привольном месте около воды, где и разбивали бивак. Наскоро напившись чаю, все тотчас направлялись на экскурсии — кто с ружьем для добычи птиц и грызунов, кто с сачком, кто с ботанической сеткой. К вечеру приступали к препарированию добытого, а с наступлением темноты, вблизи развернутого белого экрана, а то и просто белой палатки, зажигался ацетиленовый фонарь с рефлектором, на свет которого до поздних часов летели ночные бабочки, особенно интересовавшие ревностных энтомологов. Для сна оставалось несколько часов, но зато он был крепок и наступал тотчас, как только человек принимал горизонтальное положение.

Несколькими верстами ниже Баиртэ-догына кустарниковая растительность заканчивается и расширившейся долиной реки начинает завладевать [387] степь. Наша большая дорога то поднимается на плоскую вершину лугового увала, с которой открывается широкая даль, то спускается на дно низин или котловин с озерами, родниками или колодцами, питающими кочевников и их стада, пасущиеся на привольных пастбищах. Иногда дорога оживлена медленно идущими караванами или легкими пестрыми кавалькадами, быстро мчащимися на сытых, крепких монгольских лошадях.

Там и сям гарцуют или, замерев, стоят на месте охотники на тарабаганов, или сурков. Забавны бывают приемы таких номадов, обманывающих любопытных грызунов. Завидя сидящего у норы сурка, охотник быстро припадает к земле и поднимает над головою небольшую кисть из темных сарлочых или конских волос, прикрепленных к рукоятке. Этой кистью он делает порывистые движения, соответствующие подергиванию хвоста, которым, как известно, сурок сопровождает свой крик. Животное, заинтересованное странным предметом, напряженно следит за ним и легко подпускает к себе охотника на расстояние выстрела. Цена на мех грызуна ныне поднялась до двух рублей золотом. Принимая во внимание, что ежедневно можно добыть три-четыре экземпляра на человека, станет понятным увлечение охотой на тарабаганов всех охотников. Не имеющие ружей монголы откапывают зверьков обыкновенными лопатасми, но, конечно, этот способ тяжел физически и вознаграждается меньшим успехом.

7 августа экспедиция прибыла на извилину, на место, крутого поворота реки Толы на северо-запад, в урочище Улхуин-булун, где вблизи нежилых деревянных построек, охраняемых старым ламою-монголом с огромными монгольскими собаками, и разбили бивак. Здесь экспедиция остановилась на более продолжительный срок; предстояло разыскать некоторые памятники древности, о которых мы слышали еще в Урге. Монголы, встречавшиеся на нашем пути одинокими семьями, почему-то боялись дать указания или, вернее, не знали об этих исторических памятниках, а потому нам надо было найти, их собственными силами.

Урочище Улхуин-булун оказалось очень интересным для нас во всех отношениях: река Тола разбивалась здесь на несколько рукавов, которые, вероятно, в давно прошедшие времена несли много воды, теперь же совсем заросли болотными растениями и текли едва заметно, тихо. Местами эти старицы расширялись в порядочные озерки, окаймленные камышом. Множество куликов бегало по глинистым берегам отдельных луж воды, на озерах держались разнообразные утки, гуси, а около камышей постоянно стояли и медленно расхаживали степенные серые цапли. В кочковатых болотах бекасы трех различных видов поднимались иногда по нескольку сразу, и для наших охотников наступила страдная пора. Во время вечерней зари бывала самая интересная охота на стойках, когда гуси во множестве тянули, вереница за вереницей, с открытых быстрых вод Толы на ночлег, в тихие уголки озерков на старицах. [388]

Вблизи юго-восточных гор залегли обширные массы тончайшего песка, расположившегося здесь высокими безжизненными дюнами и занимавшего площадь около 8 км2. Эти пески привлекали наше особенное внимание; они, казалось, скрывали под своим сыпучим покровом разыскиваемые нами древние могилы.

Много раз мы экскурсировали к ним, со вниманием» всматривались в очертания красивых барханов, разделенных между собою глубокими воронками, но толща песка залегала от 15 до 20 м в высоту, и кроме одиноких кустов пустынной ивы, далеко простиравшей свои жаждущие влаги корни по поверхности из стороны в сторону, взгляд не улавливал ничего. Только через несколько дней, во время экскурсии, один из наших охотников отметил в боковой долине, простиравшейся к югу, за озером с камышами, два небольших возвышения вроде курганов.

Отправившись тотчас на осмотр этих памятников древности, я обнаружил вблизи них каменный предмет, едва торчавший из-под земли. Быстрые рекогносцировочные работы обнаружили огромных размеров гранитную черепаху, весом более полуторы тонны. Панцирь ее был украшен правильными шестигранниками, и на боках выделялись с одной стороны — высеченный рисунок змеи, с другой — фигура стилизованного козла, с ромбовидной головой. Невдалеке, около курганов, стояли и лежали разбитые каменные фигуры людей. Это и была та Тукюэсская, или турецкая, могила, которую мы разыскивали.

Подъемный материал и пробные раскопки курганов дали нам много интересных образцов керамики с орнаментом и без такового. С этого древнего могильника в долине р. Толы начались наши успешные работы по открытию и регистрации памятников старины, которые не прекращались до самого прибытия экспедиции в Южный Хангай.

В горах Бичиктэ-дулан-хада, или «Письмена теплых скал», экспедиция расположилась у отличного пустынного колодца и прожила здесь целую неделю, заглядывая во все уголки, во все сложные складки этих гор. В целом массив Бачиктэ-дулан-хада сильно напоминает такой массив, расположенный на пути из Урги в Калган и известный под именем Чойрэи, с телеграфной станцией этого же названия. Как тот, так и другой высоко поднимают свои вершины и издалека манят к себе путника; и тот, и другой сложены из гранитов, представляющих лабиринт ущелий, теснин, отвесно ниспадающих утесов, скал, лепящихся уступами в живописном беспорядке и уходящих остриями гребней в голубую высь.

У местных кочевников существуют интересные предания относительно тех и других гор, а также рассказы по поводу большого богатства, хранящегося в их глубоких пещерах, провалах и расщелинах. На одну из таких пещер в Бичиктэ мне указывали и на ухо шептали: «Много смельчаков отправилось туда, но никто из них не вернулся: в глубине пещеры, в одном из тесных проходов, невидимая рука срезает головы». [389]

На скалах Бичиктэ, на гладкой поверхности гранитов, мы нашли множество писаниц. Некоторые изображали горных козлов, или янгэряманов, изюбрей, зайцев. Другие породили на тукюэсские письмена. Были также и определенно латинские буквы, не составлявшие, однако, никаких удобопонятных слов ни на одном европейском языке. В одном месте мое внимание привлек рисунок человеческой левой руки, ладонью кверху, исполненный непонятным для меня способом какими-то тонкими белыми жилками, как бы включенными в состав хранящей их основной породы. Под этим рисунком таким же способом, начертана латинская буква «А». У подножья Бичиктэ, на пространстве до 5 верст расположено выше 70 кэрэксуров, самой разнообразной величины, принадлежащих к трем типам могильников: прямоугольные кэрэксуры с кучками мелких камней в центре и по углам, круглые кэрэксуры и так называемые «плиточные могилы».

С юго-востока к Бичиктэ примыкал хребет левого берега р. Орхон, с высокой вершиной Унчжуль, от которой река отошла на значительное расстояние в своем повороте на северо-запад.

За Бичиктэ в западно-юго-западном направлении залегает волнистая степь; соседние темно-скалистые цепи гор, с доминирующим Хайрханом включительно, постепенно отходят к северу. В полуденную сторону [390] поперечные горные гряды мельчают, и лишь на отдаленном крае этого горизонта вновь поднимаются темным валом горы Наримтэи-ула. Это — вдали, тогда как вблизи, у южного подножья Хайрхана, путник отмечает ряд кэрэксуров — каменных могил или насыпей, окаймленных то квадратным, то округлым кольцом из камней в виде правильных фигур со включением каменных гирлянд, разбросанных по углам могил или вдоль их общих очертаний.

На вершине перевала Судж и на всем переходе, приведшем нас в котловину озер Тухум-нор, ярко блестевших на солнце белыми солеными поверхностями, с монастырем того же названия, мы наблюдали много змей, принадлежащих к двум видам: обыкновенному в Монголии Ancistrodon halys и довольно редкому здесь Zamenis spinalis — тонкому, с красивыми коричневыми полосами вдоль всей длины животного, которых и изловили в нужном для коллекции количестве экземпляров.

Из горных пород по дороге из Бичиктэ, между прочим, обнаружена, красивая темно-красная или бурая со светлыми прожилками яшма. В поделках с подобающим шлифом эта яшма должна представлять известную привлекательность.

Во впадине Тухум-нор я коснулся маршрута моего предыдущего путешествия «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-хото», поэтому на описании озер и монастыря при них я не останавливаюсь. Скажу лишь, что в долине этой, на всем ее протяжении, ютилось много грызунов, норками которых местами сплошь была продырявлена земля. Обилием пищух объясняется большое скопление здесь крылатых хищников: сарычей, соколов и даже орлов; последние, впрочем, предпочитают охотиться за более крупными животными — сусликами. Показались, наконец, и антилопы, Gazella gutturosa, а из птиц — пустынные рябки, или бульдуру, с шумом бури пролетавшие через наш караван. И антилопы и бульдуру, Syrrhaptes paradoxus, являются типичными представителями животных форм Монголии. Тут же мы наблюдали впервые и верблюдов, пасшихся на их любимых солончаковых угодьях. Юрты кочевников группами виднелись всюду кругом, подле колодцев.

За долиной Тухум-нор наш путь проходил по степной полосе с оврагами или ложбинами, в которых имелись родниковые воды, где по соседству с монгольскими стадами скота отдыхали пролетные пернатые, обогащавшие орнитологические сборы экспедиции.

По мере приближения к горам Наримтэн-ула на нашем пути чаще залегали оригинальные матрасовидные, нередко причудливые по своим формам серые граниты, и вновь — памятники погребений в виде каменных столбов, кэрэксуров и т. п.

Наконец, и луговой, весьма пологий перевал Наримтэн-котул, открывший нам вид на долину Мишик-гун и следующую поперечную цепь гор Тармцик. Погода стояла чисто осенняя — сухая и тихая; по ночам были [391] незначительные морозы, но днем на солнце прозрачный воздух значительно прогревался и открывал широкие дали. Зори были красочные, ночное небо ярко звездное.

В долине Мишик-гун, при колодце Нарини-худук, в соседстве небольшого озерка, с одной стороны, и торгового отделения Монгольского кооператива, с другой, экспедиция расположилась лагерем более нежели на неделю. Благодаря соотечественникам, везде в Монголии предусмотрительно относящимся к экспедиции, в частности благодаря П. П. Бармину и рекомендованному им проводнику Вачиру, мне удалось найти на юго-востоке от Мишик-гун, в урочище Доут-нор, среди моря серо-розовых рыхлых крупнозернистых гранитов, любопытный острововидный выход темных диабазовых скал, с отшлифованной бурями блестящей поверхностью. На этих скалах умелый художник-резчик картинно выгравировал две большие монгольские надписи, письмена, начертал животных, растения и т. п. Имеются также письмена на тибетском и китайском языках.

Меня больше всего привлекли к себе художественным видом, своей тонкой гравировкой письмен две скалы с семнадцатью и восемью вертикальными строками. Монгольские письмена заключают в себе несколько мыслей, высказанных некогда известным борцом за староверческое, или красношапочное, учение Цокто-тайчжи. Будучи далеко за пределами своего хошуна вследствие религиозной борьбы, он сильно тосковал о своей любимой сестре, оставшейся на реке Ононе, и в сердечной печали предавался философским размышлениям, которые были записаны, а потом и выгравированы его последователями на темных диабазовых скалах, похожих на «драгоценную» медь.

Ученый скретарь Монгольского Ученого Комитета Ц. Ж. Жамцарано, по нашей просьбе, сделал предварительный перевод монгольской надписи сначала большой с семнадцатью строками, а потом и малой — с восемью строками монгольских письмен.

Первая надпись гласит:

«В год белой курицы, 1624 г., первой осенней луны, 21-го числа Цокто-тайчжи, охотясь в северных горах Цэцэрлика Хангай-хана на своем бронированном коне Хумку-халтыре, поднялся на вершину, посмотрел на восток и, очень опечалившись сердцем, тоскуя о своей старшей сестре Калготе, произнес сии слова и заплакал:

— Хотя и есть разница между местопребыванием Тэнгэри-хана наверху и великими святыми на земле, но в своем счастье и любви, в смысле милосердия,— они одинаковы.

Хотя и есть разница в местонахождении бодисатв — последователей Будды — в пещерах Агиниста (рай.— П. К) и пребывающих на золотой земле людей, имеющих сердце Боди, но в деле милосердия и сострадания — они одинаковы.

Хотя и есть разница между законами и порядком добрых тушемилов — [392] министров великих ханов — на земле и судилищем Эрлик-хана в потустороннем мире, но в суждении о правде и неправде — они одинаковы.

Хотя и есть разница между местонахождением и телом человека, тщетно ищущим себе пропитания, и хищным зверем, бродящим по горам и лесам, но в убийстве и удовлетворении голода — они одинаковы.

Хотя и есть внешняя разница между человеком, ворующим чужое вблизи и вдали, и волком, бродящим вокруг двора и высматривающим добычу, но в своем стремлении к еде — они одинаковы.

Хотя велико расстояние между Халхой и Огнотской землей, хотя и далека моя сестра Калгота на реке Ононе от меня, больного сердцем кочевника на Орхоне и Толе, но во взаимной тоске и любви — мы одинаковы.

Если даже мы и не увидимся в этой жизни, то в будущей, в каждом перерождении мы будем, помогать друг другу во всех делах, подобно тому, как нежная мать помогает своему ребенку.—

Сии слова, произнесенные с горькими слезами, запомнил, сопровождавший Цокто-тайчжи, Ирхэ и записал в книгу. Через четыре года, в год Мыши, 18-го числа первой луны, свитские Дайчэн-хя и Хуэн-баттор выгравировали слова его на скале».

Малая надпись на соседней, скале содержит восемь строк и гласит:

«Поклоняюсь бурханам: Самандабадри, Аминдева и Шигемуни.

Поклоняюсь Хэ-ваджре, Дакини Эхэ и Бадзар-бани!

Поклоняюсь высшему Тэнгрию, хану и ханше и всем благодающим людям.

«Ом-мани-падмэ-хум (шесть раз — П. К).

«По указу Джалайрского Цокто-тайчжи, внука хана, в поколении Чин-гис-хана, Дайчэн-хя и Хуэн-баттор, вдвоем, по случаю Хутухту-хана, по прошествии с рождения Чингис-хана года водяного коня — 464 года, в год деревянной мыши, начинающий цикл, и великий белый день 15-го числа месяца огненного барса, начинающего месяцы, на скале, подобной драгоценному нефриту, написали».

Затем, по-санскритски и по-тибетски написана священная формула: «Ом-мани-падмэ-хум!» — «О, ты, сокровище на лотосе!» А по-монгольски: «Написал младший брат Дайчэн-хя» (Об этих надписях на скалах см. статьи Б. Я. Владимирцова с двумя фототипическими таблицами в «Изв. АН СССР», серия 6, 1926, No 13—14, и 1927, No 3—4. На стр. 1254 [статья 1] , между прочим, читаем: «По сообщению П. К. Козлова эти надписи находятся у массива Бичигте-дула-хада, недалеко от озера Тухум-нур»... Я писал на страницах периодической печати и читал (на лекциях): к юго-востоку от монастыря Мишик-гуи-курэ, среди моря серых рыхлых гранитов, выступают темные диабазовые скалы с письменами и рисунками. Мне лично удалось снять их фотографически на шести пластинках. Осенью 1925 г. я выслал эти снимки в Географическое общество и Академию наук вместе с фотографиями со скал с рисунками Бичиктэ-дулан-хада. Эти последние скалы с массивом отстоят на далеком расстоянии к северу от диабазовых скал с письменами при озере Доут-нор). [393]

По свидетельству монголиста проф. Б. Я. Владимирцова, эти надписи, в особенности первая, большая, как ценнейший памятник монгольской старины являются единственными в своем роде.

Пребывание экспедиции в Мишик-гуне совпало со временем пролета мелких куликов и водоплавающих, так что ежедневные экскурсии на пресное озерко давали много форм для нашей орнитологической коллекции. По ночам над нашим биваком пролетали стаи индийских гусей и больших серых журавлей. Крупные гуси-лебеди летели небольшими группами, не более пяти-шести особей.

От Мишик-гуна наш маршрут временно изменил своему первоначальному юго-западному направлению и взял курс на северо-запад, к озеру Олун-нор, оттуда вновь стал постепенно склоняться к юго-западу, на озеро Сан-гин-далай, и дальше до водораздельного хребта Хантай. В течение первых дней мы пересекли несколько широких долин, простиравшихся на северо-восток и интересных тем, что в своих низких частях они образовали скопления солоноватой и соленой воды в виде больших и малых озер. На каждом озере мы встречали большие стаи пролетных птиц, которые очень мало боялись нас, так как привыкли, к мирному отношению со стороны монголов, никогда не убивающих крылатых странников. Таким образом, нам удалось добыть немало интересных видов в нашу орнитологическую коллекцию.

Исследование солоноватых бассейнов, лежавших на нашем пути, показало в значительной мере наличие процессов их усыхания, с одной стороны, с другой же — что в них совершенно отсутствуют рыбы, но зато ракообразные живут в илистом дне в большом количестве. На озере Олун-нор впервые за эту экспедицию была спущена наша брезентовая лодка, с помощью которой удалось сделать промеры дна, а также произвести драгировку.

Описываемое озеро протянулось с северо-северо-востока на юго-юго-запад узким продолговатым бассейном, около трех верст в окружности, посреди широкой долины, по дну которой бежит маленькая, быстрая и очень прозрачная речка Хайя-гол. Озеро отстоит к западу от Хайя-гола и принимает в себя только два маленьких ручья, бегущих из соседнего болота, с юга. Берега Олон-нора, по большей части, песчаные, плоские, и только юго-западная узкая часть их заболочена. Рельеф дна весьма однообразен: максимальная глубина — 5 футов — в юго-западной части озера, где берега образуют нечто вроде небольшого залива. Здесь дно илистое, богатое донной флорой и фауной, среди которой больше всего найдено ракообразных — гаммарид. Глубина по продольной оси озера почти везде одинакова — два-три фута, дно песчаное, твердое, ни рыб, ни ракообразных не обнаружено. Вода Олун-нора слегка мутная и горьковатая на вкус. Пользоваться ею для варки пищи можно, но чай на озерной воде довольно невкусен. Наши караванные животные пили воду очень охотно, а большой табун лошадей ежедневно пригонялся к озеру на водопой. [394]

Местность, залегающая между оз. Олун-нор и монастырем Далай-гун, носит чрезвычайно бледный и однообразный характер. Путешественник пересекает целый ряд мягких холмов, сменяющихся степными долинами. уходящими на север. Изредка встречаются маленькие речки. За исключением неизменных тарабаганов, сусликов и более мелких грызунов, а из птиц — жаворонков и шпорцевых коньков, можно увидеть разве только степного орла, парящего вблизи пологого перевала, или луня, летающего над болотцем, у ключа,—вот все, что сохраняется в памяти от этого пути.

Только вблизи монастыря Далай-гун глаз временно, с удовольствием останавливается на массиве с плоской скалистой вершиной Хайрхан, вздымающейся на далеком юге и по северному склону укрытой лиственничными лесами. Этот массив замыкает с юга неширокую долину речки Харачолутэн-гол. Хайрхан был для нас первым вестником Хангая и его лесов, с которыми расстались в Кэнтэе. Монастырь Далай-гун-курэ, как и все другие на нашем пути, исповедует учение Цзонхавы. Некогда богатый и многолюдный, ныне беден и средствами и числом лам, сократившихся на половину и оставивших свои домики пустыми.

В 15 верстах к юго-западу от Далай-гуна мы остановились в долине Цзэгэстэ, берущей начало из ближайшего оз. Санги-далай-нор. По берегам речки, так же как и по вершинам и скатам береговых степных увалов, мною отмечены многочисленные кэрэксуры, достигающие здесь очень больших размеров. У самого подножья гор правого берега Цзэгэстэ расположены небольшие погребения типа «плиточных могил». Один кэрэксур, напоминающий могильники «с вогнутыми краями», был вскрыт нами и обнаружил на глубине 1 м скелет человека, прикрытый большой плоской каменной плитой. От черепа сохранилась одна только нижняя челюсть, По-видимому, могила была потревожена грызунами. Кроме костей найдены бусы, рядом с покойником.

Высокий массив Дулан-ула отстоял от нашего лагеря на речке Цзэгэстэ к западо-северо-западу и простирался в северо-восточном-юго-западном направлении. Южный склон этих гор богат травянистыми пышными пастбищами, северный покрыт лиственницей. Характерной особенностью Дулан-ула являются стенообразные гранитные выходы, иногда простирающиеся вдоль главного и второстепенного гребней на большие расстояния. В целом описываемый массив очень красив: лиственничный лес и красные утесы, ниспадающие отвесными стенами, дикие скалы со столовидными отдель-ностями — все это сливается в одну стройную гармонию. Экскурсия в лиственничные леса гор Дулан-ула обнаружила присутствие необыкновенно большого количества корольков, Regulus regulus, совершенно отсутствующих в Кэнтэе, и красивой завирушки, Accentor collaris, держащейся преимущественно в оголенных скалах этого оригинального массива.

Оз. Сангин-далай-нор, где экспедиция остановилась на несколько дней — на конец сентября и начало октября, носит характер альпийского бассейна; [396] оно протянулось с северо-востока на юго-запад и имеет около 10 верст в окружности. Вода его, пресная и довольно прозрачная, пополняется по всей вероятности из ключей, бьющих со дна озера. Довольно большая речка Цзэгэстэ берет из него начало и образует около озера топкие болота. У истоков Цзэгэстэ стоит деревянная часовенка с изображением на камне красками божества — хранителя вод.

Первое, что путники услышали на Сангин-далай-нор, было печальное перекликание шестнадцати лебедей, которые плавали двумя отдельными семьями; серые, вполне оперившиеся птенцы резко отличались от снежно-белых родителей. На узком мысе сидело, множество бакланов, которые поднялись в воздух оригинальной черной стаей. Крачки и чайки неторопливым полетом скользили над синей поверхностью воды и занимались ловлей рыбы. Спустив экспедиционную брезентовую лодку, мы поплыли на противоположный берег озера и только тогда обнаружили всю массу птиц, остановившихся здесь на отдых. Поднявшиеся утки и гуси были похожи на быстро двигающееся серое облако, затемнявшее синеву неба. Наш маленький невод сослужил нам прекрасную службу, и мы не только поймали представителей ихтиологической фауны для своих спиртовых коллекций, но и несколько раз ели прекрасную уху.

Делая промеры дна (средняя глубина — от 2 до 4 футов, дно — песчаное, а местами илистое, покрытое водорослями) и занимаясь драгировкой донной фауны, мы много времени проводили на поверхности воды, к великому удивлению монголов, которые в ближайших долинах пасли табуны лошадей и стада баранов. Местное население вообще относилось к экспедиции весьма доброжелательно; монголы с большим интересом знакомились с нашими печатными географическими картами и со съемкой нашего пути, где их радовало наличие хорошо известных им названий гор и урочищ. Фотографические снимки страны приводили их в восхищение, и на наши вопросы об исторических памятниках, может быть скрытых где-нибудь поблизости, они уже не отвечали косным молчанием, как в прежние годы, а охотно делились с нами своими сведениями.

Путь от Сантин-далай-нор мимо Ильдэль-бэйлэ-курэ к подножью Хангая проходит по пересеченной местности. Северные склоны падей долины реки Горхон-гол покрыты густыми лиственничными лесами. Перевал Цаган-дабан, над которым поднимается вершина Начимбыуэ, имеет вид каменистого плато.

Местами высятся отдельные выветрелые гранитные скалы, похожие на башни разнообразной формы. Как на самом перевале, так и по долине, известной под названием Сахьэта и протянувшейся до реки Онгиин-гол, мы отметили очень большое количество прямоугольных и круглых кэрэксуров. Около поворота реки Онгиин-гол на юго-восток, против вершины Хара-хо-шу, расположена новая группа кэрэксуров, а несколько в стороне от них стоят три большие четырехугольные плиты, в роде саркофагов. [397]

По скалам левого берега реки в нескольких местах замечены надписи и рисунки, сделанные черной краской. Большая часть письмен походит на старомонгольский шрифт. Есть также большие китайские надписи, а рисунки изображают сидящего Будду, голову человека с длинной бородой, держащего во рту странный предмет на длинном шесте, маленькую кумирню и пр. К сожалению, ввиду бледности рисунков и надписей, фотографии их вышли неудачно, и только небольшую часть их удалось скопировать.

Едва ли есть еще страна, которая имела бы на поверхности земли и в своих недрах так много памятников многообразных культур. Древние народы, населявшие Северную Монголию, главным образом ее широкие речные артерии — Хару, Толу и, наконец, Орхон, стремились каждый по-своему увековечить себя оставить по себе память. И теперь, в самых пустынных местах, вблизи пересохших русел, когда-то, должно быть, обильных водою, в безлюдье и тишине, путешественнику молча повествуют о былом таинственные странные надписи на скалах, непонятные рисунки, высеченные на отдельных камнях и, наконец, бесчисленные могильники, то выложенные камнями, то украшенные статуями, то обелисками; надо только суметь прочесть всю эту летопись, чтобы восстановить историю исчезнувших народов.

По определению специалистов, некоторые могилы, лежащие в долине реки Толы и других местах, так называемые плиточные (обставленные обтесанными сланцевыми или гранитными плитами, стоящими на ребре), относятся к концу бронзового века и началу железного века, иначе говоря — ко времени не позднее середины первого тысячелетия до начала нашего летоисчисления. К этой же доисторической эпохе относятся и принадлежат какому-то неизвестному и, по всей вероятности, оседлому народу некоторые весьма редко встречающиеся здесь писаницы на скалах. Кэрэксуры, располагающиеся часто вдоль речных долин беспрерывной чередой на расстоянии 8—10 км (как, например, на истоках Онгиин-гол), представляют собой намогильные памятники, обложенные по периферии камнями, в форме прямоугольника или окружности. В центре кэрэксура возвышается больших или меньших размеров холмик из сложенных камней. Эти могилы, украшающие словно тонким, светлым, узором все видные издалека пологие горные, преимущественно южные, склоны и многие речные долины, принадлежат вымершему кочевому народу, жившему уже в историческое время, приблизительно в IV—V вв. нашей эры.

Третий тип могил, самых красивых, с большими каменными статуями и фигурами животных, с дорожкой из каменных плит, вытянутых в строгую прямую линию и ведущих к ним издалека, как бы указывая путь, относится к еще более позднему времени — к VII—VIII вв. нашей эры. Этому же народу, должно быть, принадлежит большинство рисунков и надписей, виденных нами на скалак в разных местах, главным образом на склонах массива Бичиктэ-дулан-хада, в 30 км к юго-западу от урочища Улхуин-булун — места крутой излучины или крутого поворота на северо-запад реки Толы. [398]

Есть еще два вида древних памятников, открытых нами на истоках р. Онгиин-гол и верховьях Орхона — это большие плиты и обелиски. Каменная плита, лежащая на Тукюэсской, или на турецкой, княжеской могиле вблизи истоков Онгиин-гола, имеет к ней весьма определенное отношение и представляет очень большой интерес своей сложной орнаментацией, несомненно турецкого стиля, покрывающей ее сплошным ковром. Могилы древних народов, населявших Монголию, заслуживают самого внимательного изучения. Четырехгранные обелиски, найденные экспедицией в бассейне Орхона, стоят, обычно, одиноко, в равнине или на холмах, и украшены оригинальным орнаментом, в котором можно разобрать лишь отдельные детали — фигуру и голову змеи и головку какого-то странного животного с рожками.

Каменные бабы в долине Онгиин-гола, в верхнем течении, также очень любопытны: одна из них, под названием «Цаган-ушхай» («Добрая старуха»), чтится как святыня в одной буддийской часовне, наряду с иконописью. Другая серая каменная баба, с кличкою «Хара-ушхай» («Злая старуха»), находилась среди степи. Монголы уверяют, что стоит только кому-либо из людей дотронуться рукою до Хара-ушхай, как тотчас разразится сильная буря на горе скотоводам. Этот памятник находится теперь на изучении в Ленинграде.

Интересно подчеркнуть, что все эти памятники древности Монголии не являются отдельными этапами в постепенном развитии культуры и искусства одного народа, а, несомненно, принадлежат совершенно различным племенам, не имевшим между собою ничего общего. Каждое позднее жившее племя, по всей вероятности, не знало о существовании своих предшественников, разве только догадываясь о «их по оставшимся памятникам их культуры.

Мы не знаем, как современное население Монголии увековечит себя (если не считать построек храмов, субурганов); кочуя вск свою жизнь, не имея никакого недвижимого имущества, современные обитатели Монголии обладают немногими предметами, характеризующими их собственное народное искусство и быт. Среди таких предметов можно назвать: женские головные серебряные украшения, металлические ладанки с изображением какого-нибудь святого, которые носят на груди, и принадлежности мужского обихода — нож в футляре с металлическими насечками, огниво и табакерка с нюхательным табаком, обыкновенно китайской работы, с которой монгол никогда не расстается. Но, не имея всю жизнь постоянного местожительства, монголы и после смерти развеивают прах свой по земле и по ветру. Они не сооружают никаких могильников: и бросают трупы в степях или на горах, иногда даже у края горной дороги, на съедение зверям и птицам. Таким образом, и те немногие предметы, которые можно считать монгольскими, после смерти владетеля также не сохраняются в каком-либо определенном месте, а передаются из рук в руки. [399]

По всему раздолью широких степей и гор, на всех больших и малых вершинах и перевалах археологи будущего увидят различной формы каменные груды так называемые обо, а также иногда высеченные на скалах надписи известной священной формулы на тибетском языке: «Ом-мани-падмэ-хум», что в переводе значит: «О, ты, сокровище на лотосе!».

Береговые высоты Онгиин-гола крайне пустынны. Скудная растительность альпийского луга покрывает мягкие склоны гор, а у скалистых вершин видишь только полынь и редкие кустики миндаля. Из птиц наблюдались каменные голуби, горные завирушки и филины, издававшие по вечерам и ночам свой одинокий унылый крик.

10 октября, ясным солнечным утром, экспедиция впервые увидела богатые храмы и золоченые кровли большого, известного далеко за пределами своего хошуна, монастыря Сайн-ноин-курэ, в ближайших окрестностях которого нам предстояло провести самые холодные месяцы суровой монгольской зимы. Монастырь широко раскинулся в долине Онгиин-гола, как многолюдный туземный город, и густое облако дыма синеватой тучей парило над ним, затемняя ясное небо. Из двадцати больших и малых храмов — тринадцать главных и семь второстепенных — особенно выдается своей оригинальной высокой постройкой новый западный храм Барун-дукан, или, иначе, Барун-гандан, который путешественнику кажется главным, доминирующим зданием. На самом же деле соборным храмом является скромный и строгий, тибетской архитектуры, белый Цркчэн-дукан. Вблизи него стоит Гандан-легчит со своей зеленой кровлей. В этом храме находятся изображения Цзонхавы, богдо-гэгэна и ряд кумиров, или бурханов, божеств-хранителей. Заслуживает особого упоминания храм-юрта, украшенный золоченым ганчжиром извне и большой, богатой ярко-желтой фигурой богдо-гэгэна внутри этого круглого войлочного, помещения.

Верстах в трех к юго-западу от Сайн-ноин-курэ запрятана в складке высот усыпальница гэгэнов, ярко блестящая издали белыми субурганами. С севера и юга монастырь украшен старинными и новыми субурганами. Перед северным одиноким, самым, нарядным субурганом устроен одинокий деревянный помост для совершения молящимися так называемых растяжных поклонов. Старшим гэгэном-перерожденцем или хубилганом монастыря является брат покойного председателя Совета министров Монголии, Сайн-ноин-хана, прах которого покоится в особой, очень нарядной часовне, расположенной на восточной окраине монастырских построек, на его собственном родовом участке, рядом с ханским белым храмом тибетской архитектуры. Другой младший брат хана состоит при Сайн-ноин-курэ в почетной должности даламы.

Множество лам — всего их в этом монастыре насчитывается до трех тысяч — в ярко-красных и желтых одеждах, с широкими полосами материи того же цвета, перекинутыми через левое плечо и правую руку, бродили за монастырской оградой. Некоторые останавливались у больших, цветистых [400] хурдэ, чтобы привести их в движение под свой басовой аккомпанемент: «Ом-мани-падмэ-хум»... Другие шли за водою, иные собирали аргал — помет домашних животных, служащий в Монголии топливом, а иные просто беседовали между собою, сидя у дороги и греясь на солнце. На неизменных во всяком монгольском монастыре мусорных кучах лежали темной группой большие собаки, злобно и трусливо поглядывая друг на друга и часто вскакивая для того, чтобы отнять у более слабой голую кость или истерзанные остатки палого животного.

Вблизи монастырей обычно держится целая стая подобных, наполовину одичалых и никому не принадлежащих собак. Ламы считают своим долгом поддерживать их существование скудными подачками, и я не раз видел, как нечто вроде небольшого пирога, разукрашенного ленточками и бумажками, выносится на площадь перед монастырем и отдается несчастным животным, которые за 1 — 1 1/2 км уже видят идущего с ношей ламу и несутся со всех сторон с диким лаем, вступая на пути в отчаянную борьбу, как стая голодных волков.

Там и сям, под защитою монастыря, ютятся юрты бедняков-монголов, обслуживающих лам или шитьем одежды, или сбором аргала, или другими какими работами.

К северо-западу от монастыря Сайн-ноина могучей стеной поднимается водораздельный хребет Хангая, который в это время на главных вершинах белеется снегом. Ближайшие возвышенности, а также и долина реки, по которой мы следовали вверх по течению, носила пустынный характер. Низкорослая степная растительность, оголенные скалы, тишина — все говорило за то, что здесь нельзя ожидать богатой и разнообразной животной жизни.

В долине мелькали одни лишь суслики, перелетали рогатые жаворонки, а из гор доносилось воркование голубей, да большой бурый гриф плавно парил в вышине. Темные ущелья Хангая, покрытые лиственничными лесами, еще издали казались чрезвычайно заманчивыми на фоне окружавшей нас однообразной картины. И в самом деле, в каждой пади водораздельного хребта бежит быстрый, прозрачный ручей. Множество второстепенных, по большей части теплых (температура их круглый год держится 15,5° С) минеральных ключей впадают в эти ручьи, превращая их при выходе в долину в порядочные речки, образующие впоследствии р. Онгиин-гол. Густые уремные заросли — тополь, ива и разнообразные кустарники — сопровождают течение ручьев и дают приют белым куропаткам и мелким птицам, из которых чаще всего видишь снегирей и веселых чечеток. По северным склонам гор в лиственничных и кедровых лесах держатся козы, зайцы, белки и колонки — маленькие хищники с ярко-рыжей шерстью. В крупных валунах бедных водою речных русел часто видишь изящного горностая, который, убегая от человека, все-таки не может сдержать своего любопытства и выглядывает из каждой щели, неизменно попадая, таким образом, под выстрел охотника. [401]

На высоком, оголенном гребне хребта, среди каменных россыпей живут осторожные горные индейки — улары, пасущиеся небольшими стайками и занимающиеся выкапыванием дикого лука — своего любимого лакомства. Вблизи вершин на альпийских лугах держатся горные бараны-аргали, обладающие необыкновенно острым зрением и быстрым умом, делающим их совершенно непохожими на смирных домашних собратьев. В самых неприступных скалах можно встретить горных козлов, умеющих прыгать по страшным обрывам и острым утесам, едва касаясь поверхности их своими сильными, упругими ногами.

Описываемый хребет носит все характерные следы минувшего оледенения. При устьях его глубоких падей нагромождены морены, как недвижный каменный поток. Под самым гребнем, в вершинах ущелий синеют альпийские округлые озерки ледникового происхождения. Местами скалы горных склонов в более узких частях долин сглажены и отполированы проходившими льдами. Вблизи одной из морен, рядом с брызжущим из земли прозрачным источником экспедиция разбила свой зимний лагерь. Веселой группой сбежались к нам со всех сторон ближайшие соседи-монголы посмотреть на незнакомых гостей.

От монголов, с которыми у нас сразу установились наилучшие отношения, мы узнали, что истоки Онгиин-гола довольно бедны пастбищами, а потому туземное население почти совсем не держит рогатого скота и лошадей, предпочитая им домашних яков, или сарлоков, как их здесь называют. Это животное, с очень длинной шерстью, висящей как бахрома от живота почти до земли, необычайно выносливо и не требовательно к пище. Оно вполне довольствуется скудными местными лугами и дает своему хозяину молоко высокого качества, мясо и шерсть. Кроме того, на сарлоках ездят верхом и возят на них тяжести. Только самые богатые кочевники обзаводятся в этой местности кроме вышеупомянутых животных, еще и баранами.

С первых же дней нашего пребывания на Онгиин-голе члены экспедиции приступили ко всестороннему исследованию долины, лесов и горных вершин. Результаты первого беглого осмотра были прекрасны.

Долина верхнего Онгиин-гола, по всей вероятности, в очень отдаленные времена служила кладбищем. На протяжении 15 верст непрерывной цепью тянутся вдоль нее группы самых разнообразных кэрэксуров, или могильников. Чаще всего приходится наблюдать круглые и прямоугольные кэрэксуры, обложенные по периферии камнями. Реже встречаются могильники особых очертаний — с вогнутыми краями.

В 1 1/2 км к востоко-юго-востоку от нашей зимовки экспедиция открыла большие развалины, которые окружающее население называет Олун-сумэ. В настоящее время Олун-сумэ имеет вид целого ряда правильно протянувшихся поперек долины реки холмов, покрытых степной растительностью. Каждая группа построек располагалась на отдельном насыпном возвышении, на общем фундаменте, сложенном из гранитных плит. Поднявшись [402] на такое возвышение, можно различить несколько небольших холмов, остатков внутренних помещений, разнообразной формы.

Одна из таких внутренних построек была вскрыта нами путем раскопок и обнаружила развалины древнего буддийского храма, от которого сохранились кирпичный фундамент стен и множество черепицы. Черепичная крыша имела по краям оригинальную орнаментацию, из которой нам удалось найти несколько совершенно неповрежденных образцов. Один орнамент изображал человеческое лицо с оскаленными страшной улыбкой зубами, другой — санскритский знак. Внутри здания были найдены многочисленные обрывки книг, писанных черной краской на темной бумаге. Маленькие раструхлевшие кусочки дерева хранили на себе выпуклые санскритские буквы и походили на очень древние клише. Надписи на тонкой бересте, также лежавшие на полу кумирни,— более позднего происхождения. Думаю, что способ кладки кирпичного фундамента, а также орнаменты и надписи дадут возможность с точностью установить время, к которому принадлежат означенные развалины.

Охотясь на самом гребне водораздельного хребта, члены экспедиции были поражены неожиданным видом каких-то деревянных построек. Кругом простиралось безжизненное плато, всюду камни и снег. Деревянная отрада, местами уже разрушавшаяся, представлялась таким анахронизмом среди этой тишины и неподвижности. При ближайшем знакомстве с постройками оказалось, что здесь находится усыпальница тринадцати поколений Сайн-ноин-ханов. Могильные холмы украшены деревянными моделями субурганов, а на оградах висят писаные изображения божеств: Будды, Дархэ и Цзонхавы.

Ввиду того, что в Монголии совсем неизвестен обряд похорон в нашем значении этого слова и монголы выбрасывают тела мертвых на съедение птицам и зверям, эти усыпальницы, вознесенные на 2740 м над уровнем моря, в безлюдье диких вершин хребта, кажутся мне, с бытовой точки зрения, особенно интересным явлением.

В то время как одни из нас занимались раскопками развалин, а другие изучением соседних ущелий, третьи уезжали далеко за Хангай, по перевалу Битютэн-дабан, на Орхон до его истоков, с массивом Ирхит-хайрхан включительно.

Таким образом, совсем незаметно приблизилась зима: сильные холода и бури, дувшие с западо-северо-запада, прервали наши исследовательские работы в Хангае. Между тем, в окрестностях нашей зимовки, на истоках р. Онгиин-гол, осталось немало интересных развалин, не вскрытых пытливой рукой человека, а также, по словам туземцев, немало кладов.

Монголы указывают на несколько определенных мест, обнесенных оградой из камней или углублением вроде канавы; в центре такого плоского долма обыкновенно поставлен большой, слегка обтесанный и непременно [403] белый камень — известняк, несомненно принесенный сюда человеком, так как окружающие его отторженцы, лежащие везде в большом количестве, принадлежат к совершенно иной породе. При сильных ударах камнем или плоским орудием по поверхности холма слышен гул, какой может раздаваться только над довольно обширным полым подземным помещением. Местные жители хорошо знают все подобные «клады», как они говорят, и с давних времен интересуются ими, постоянно гадают о их содержимом, а иногда заставляют своих шаманов, в момент наивысшего экстаза, прорицать, где и как следует капать, чтобы добыть скрытые в земле богатства.

С одним из таких шаманов мы хорошо познакомились. Это — буддийский лама, пятидесяти одного года, по имени Цэдэн-Пунцук, занимающийся кустарным ремеслом: самыми примитивными инструментами он выделывает изящные серебряные вещи, преимущественно женские украшения, и этим существует. Кроме того, он очень хороший охотник и чуткий наблюдатель природы, изучивший во всех подробностях повадки диких животных, в особенности волков. В обычном своем состоянии он ничем от своих собратий не отличается; разве только по легкому дрожанию его тонких пальцев, подергиванию век, да по несколько тяжелому взгляду темных глаз можно догадаться о повышенной нервной чувствительности.

Своим хорошим знакомым он иногда соглашается «шаманить». Происходит это самым простым образом, без всякого обычного шаманского, ритуала: в обыкновенной монгольской юрте очищают один угол, прибрав из него все предметы и оставив на полу одни войлоки. Перед бурханами — изображениями буддийских святых — зажигается особая тибетская свеча, которая не горит огнем, а лишь тлеет, издавая легкий, приятный запах. Костер тушится, и на уголья бросают ветвь можжевельника, скоро наполняющую помещение своим сильным, пряным ароматом. В юрте должно быть темно, за исключением, маленькой сальной свечи, горящей где-нибудь в углу. Тщательно умыв руки и лицо и допив остатки воды из таза, шаман и тот лама, который должен «зачитывать» его, садятся рядом на полу, скрестив под собою ноги и обернувшись к бурханам. Оба молчат и сосредоточиваются. Лама про себя беззвучно читает особые молитвы, смысл которых заключается в том, чтобы божество, видимым проявлением которого являются солнце и все небесные светила, вошло в предстоящего и ожидающего здесь человека.

Молчание длится минут десять. Затем лама, обносит шамана дымящимися тибетскими свечами, уже громко читая молитву, и, брызнув по сторонам как бы в приношение божествам несколько капель вина, налитого в маленькую чашу, всегда стоящую перед бурханами, дает шаману понюхать это вино. В этот момент шаман вздрагивает, и все тело его трепещет под влиянием быстрых судорог. Запрокинувшись назад и касаясь лбом пола позади [404] себя, человек быстро вновь выпрямляется и издает громкий крик, смешанный со страшным хрипением. Конвульсии и мелкие судороги все время продолжаются. Высоким протяжным голосом он невнятно бормочет какие-то слова, непонятные присутствующим монголам, а затем начинает говорить самые неожиданные вещи. Иногда это какие-то смутные предсказания о судьбе всего местного края, иногда же он прямо говорит о будущем кого-либо из присутствующих. Глаза его при этом крепко зажмурены, зубы часто издают неприятный скрип, рот искривлен страшной гримасою. В руках он мнет шелковый хадак — «плат счастья», употребляемый монголами при приветствиях, в который часто дует и плюет. Временами он делает внезапные и очень высокие прыжки, размахивая руками и издавая громкие вопли. Иногда он начинает задыхаться и, храпя, с пеной у рта, рвет на своей груди одежду.

Подобное экзальтированное состояние может продолжаться неопределенно долгое время, пока присутствующий лама не прочитает громко особой молитвы, после которой шаман падает как сноп навзничь и некоторое время мечется по полу. Лама освобождает от одежды его грудь, дует и плюет на нее с какими-то причитаниями; наконец, с глубоким вздохом и стоном, шаман приходит в себя. С трудом поднявшись с пола, он рассеянным и мутным взглядом обводит присутствующих, как бы плохо понимая, где он находится и что с ним произошло. Заметив среди монголов несколько русских лиц, он с усталой улыбкой осведомляется у ламы, не сделал ли он [405] в припадке чего-нибудь непристойного, не ушиб ли кого-нибудь своими резкими движениями.

«Прорицание» Цэдэн-Пунцука побудило местных монголов много лет тому назад начать раскопки под одним белым камнем. Но, дойдя на глубине 3 м до большой обтесанной каменной плиты, они прекратили работу, отчасти по лени, а отчасти из суеверного страха перед силами природы, которые могли бы обрушиться на них за похищение якобы скрытых в земле сокровищ.

Работами на месте в окрестностях зимовки и поездками за соседний хребет-водораздел в долину Орхона по перевалам Битютэн-ама (самый высокий), Барун-улан и Цзун-улан и, наконец, Уптэн-дабан (самый низкий и самый удобный), экспедиция в значительной мере ознакомилась с юго-восточным Хангаем, его общей характеристикой, разнящейся с таковой юго-западного Кэнтая.

Если путнику, приближающемуся к Хангаю с юга, из однообразной, безжизненной пустыни Гоби, этот хребет кажется необыкновенно привлекательным своими шумными ручьями, теплыми минеральными источниками и тенью густых лесов, то всякий человек, даже избалованный красотой горных ландшафтов, найдет много прекрасного в дикой прелести северных склонов Хангая. С высоты его оголенных каменистых перевалов открываются широкие панорамы на извивающиеся узкими темными трещинами уще [406] лья, в глубину которых «дикими реками» ниспадают мрачные кедровники и более светлые лиственные леса. На отдаленном горизонте, за широкой долиной Орхона, вздымаются второстепенные хребты, из-за которых, упираясь в облака, встают отдельные доминирующие вершины Ирхит-хайрхан и другие, несколько уступающие ему по высоте массивы. На переломе перевала стоит обо — груда камней, перемешанных с обломками дерева и костей; по местному обычаю, каждый странник должен принести свою скромную лепту на это обо, в ознаменование того, что он благополучно совершил свой путь.

Во многих лесистых падях Хангая, в самых высоких и вместе с тем укрытых от ветра местах, расположены маленькие буддийские кумирни, где живут по нескольку отшельников-лам. Целыми днями та этом глухом уединении слышны звуки молитвенных труб и священных раковин, которыми буддисты сопровождают свои богослужения. Один старый лама занимается с более молодыми и даже совсем юными мальчиками грамотой, обучая их чтению тибетских книг. Питаются эти отшельники очень хорошо — приношениями окрестного, населения — мясом и пшеном.

В одной подобной кумирне — Цзун-рид, расположенной в одной версте от развалин Ламэн-гэгэн выше, ближе к подошве гор, куда нас загнала сильнейшая пурга, и где мы из-за непогоды прожили целые сутки, мы видели, кроме обычных писаных и бронзовых изображений божеств, еще высушенную индийскую кобру, хранившуюся в деревянном ящике. Эта кобра почитается за священный объект и вынимается при торжественных богослужениях несколько раз в год.

Во время наших продолжительных экскурсий мы обычно ночевали или в кумирнях или в монгольских юртах. Зимою юрта представляет довольно интересное зрелище: при заходе солнца в нее забирается не только вся семья, состоящая обыкновенно из достаточного количества детей и двух стариков, родителей хозяев, но и все имеющиеся телята, ягнята, маленькие яки и беременные овцы. Животным не делается та юрте никакой загородки, и их просто привязывают друг около друга, чтобы они не могли переходить с места на место. Каждое утро овцы, ожидающие приплода, получают «усиленную порцию» в виде небольших кусков сырой коровьей печенки. Кроме мяса животные охотно едят также и хлеб.

Текст воспроизведен по изданию: П. К. Козлов. Русский путешественник в Центральной Азии. Избранные труды. К столетию со дня рождения (1863-1963). М. АН СССР. 1963

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.