Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПЕВЦОВ М. В.

ОЧЕРКИ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО МОНГОЛИИ

И СЕВЕРНЫМ ПРОВИНЦИЯМ ВНУТРЕННЕГО КИТАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОТ МОНАСТЫРЯ НАРБАНЬЧЖИ ДО КОЛОДЦА ХОЛТ В ПУСТЫНЕ ГОБИ

Поворот с р. Дзапхына. — Безводная степь Голоин-тала. — Волнистая страна южных отрогов Хангая и ее реки. — Долина больших озер. — Ю. Алтай. — Геогностические заметки. — Пикет Горида. — Почтовое сообщение в Монголии. — Преддверие пустыни Гоби. — Начало самой пустыни. — Расспросы монголов о южной дороге в г. Куку-хото и об окрестной стране.

От монастыря Нарбаньчжи мы прошли еще почти две станции вверх по долине р. Дзапхына, которая верстах в пяти от него суживается, но вскоре снова расширяется на 5—8 верст и удерживает такую ширину на пространстве около 20 верст. Эта местность, называемая Цакилдак, по обширности и тучности своих пастбищ представляет наилучшую часть пройденной нами долины среднего Дзапхына. Далее к верховьям долина переходит в теснину, и Дзапхын принимает характер горной речки. Эта неглубокая теснина с обрывистыми берегами покрыта местами тополем и тальником, в ней встречаются также небольшие, но очень хорошие луга. Защищенная своим извилистым направлением от бурь, она весьма удобна для зимних стойбищ, следы которых мы часто встречали в ней.

Окрестная страна отличается таким же характером, как и ниже по течению Дзапхына: она представляет плоскогорье, ниспадающее к долине этой реки то пологими, то крутыми склонами и покрытое низкими насажденными кряжами. Верстах в тридцати к югу от Дзапхына тянется северный хребет Алтая под названием Тайшир-ула. Начиная от массива Хасакту-хаирхана, он постепенно понижается в юго-восточном направлении и на меридиане урочища Цакилдак представляет весьма углубленную и длинную седловину, но потом снова возвышается и достигает почти снежной линии верстах в ста пятидесяти от помянутого массива к юго-востоку. Но лесов на этом хребте уже нет.

К северо-востоку от нашего пути виден был довольно высокий хребет Буянту-ула, простирающийся с северо-востока на юго-запад и прорезаемый р. Дзапхыном. Этот хребет принадлежит к системе Хангая и отделяется от ее высоких гор на верхнем Дзапхыне, или Буянту, как называется верхнее течение его. Вообще страна к северо-востоку от урочища Цэкилдак [95] переходит постепенно в дикую горную землю, представляющую начало обширной системы Хангая.

Пройдя около 5 верст по ущелью Дзапхына, мы оставили эту реку, текущую выше с северо-востока на юго-запад, и приняли восточное направление. По выходе из теснины дорога пересекает южную оконечность весьма пологой гряды, отделяемой хребтом Тайшир-ула на север, к Дзапхыну, поворачивающему в этом месте круто к западу, а потом спускается на обширную равнину Голоин-тала. Эта равнина, раскинувшаяся верст на шестьдесят пять с севера на юг до хребта Тайшир-ула и слишком на двадцать с запада на восток, представляет малоплодородную степь с твердым, хрящеватым грунтом, покрытую тощим кипцом и колючими кустарниками. В некоторых плоских углублениях встречались, впрочем, и порядочные пастбища, но ни источников, ни колодцев в этой степи нет, а потому монголы кочуют на ней только зимою, когда бывает снег.

Взяв с собою воды для людей из Дзапхына, мы ночевали среди равнины Голоин-тала. На ней лежало множество бараньих скелетов, еще не успевших разложиться. Монголы жаловались, что в предшествующую зиму по причине глубокого снега у них был большой падеж на скот, в особенности на баранов. Многие богатые, говорили они, вследствие этого падежа стали бедными. Действительно, для монголов, не заготовляющих на зиму нисколько сена, глубокоснежная зима — настоящее народное бедствие, пожалуй, не лучше чумы, язвы и тому подобных эпизоотий. Хотя в Южной Монголии сенокосные места очень редки, но зато во многих хорошо орошенных долинах Хангая мы встречали луга, вполне удобные для сенокоса. А между тем и там монголы сетовали на падежи от зимней бескормицы. В северо-восточной части Монголии, сопредельной с Забайкальскою областью, пограничные монголы переняли частью от русских, частью от бурят сенокошение, покупают наши косы и заготовляют порядочные запасы сена, но в остальной Монголии, исключая окрестностей гг. Ургн, Улясутая и Кобдо, не знают его 62.

Из пустынной равнины Голоин-тала мы вступили в невысокую горную страну, образуемую крайними южными отпрысками системы Хангая. Эти горы состоят из весьма плоских и невысоких отрогов хребта, принадлежащего к названной системе и простирающегося с северо-запада к юго-востоку, почти параллельно дороге, по которой мы шли. На северо-западе он сочленяется с помянутым хребтом Буянту-ула, прорезаемым Дзап-хыном, а на юго-восток идет весьма далеко, неся последовательно названия: Баин-цаган, Тыкши-буин-хаирхан, Баргун, Цаган-чодунэй-обо, Шибет и Магна. Из южных ветвей этого хребта только одна, наиболее длинная, называемая Дурбульджин-боро-нуру, сочленяется с Южным Алтаем, да и то слабо, посредством низкого и пологого поднятия, покрытого незначительными холмами. Таким образом, между горными системами Хангая и Южного Алтая в этом месте не существует прочной орографической связи, а далее к юго-востоку они разделены широкою пустынною равниною.

Южный Алтай, не отличающийся в этой местности большой высотой, тянется верстах в пятидесяти от дороги сначала под прежним названием Тайшир-ула, далее к юго-востоку называется Богдо-хаирхан и отделяет на юго-восток-юг ветвь Кичигин-нуру. К югу от него, на меридиане урочища Дэлгэр-булук при нашей дороге, лежит в широкой долине соленое озеро Борбои-дабасу, имеющее около 25 верст в окружности. Вода в нем находится только посредине, а близ берегов лежит голая самосадочная соль, [96] за которою ездят на это озеро монголы из всей окрестной страны. Не доходя до колодца Дурбульджин-худук, мы пересекли торную дорогу на оз. Борбон-дабасу, ведущую с северо-востока. Южнее этого озера тянется главный, южный, хребет Алтая, под названием Ирдын-ула, представляющий юго-восточное продолжение гор Бурхан-ула. Ирдын-ула отделяет к северо-востоку невысокий отрог Тумур-хобыинудзур, не достигающий, однако, виденного нами северного хребта системы. Большее соленое озеро Борбон-дабасу лежит в междугорной долине, образуемой северным и южным хребтами Алтая и покрытой низкими горками. Страна же к югу от хребта Ирдын-ула, по рассказам монголов, представляет поблизости этого хребта такую же неровную степь, как и близ северного подножия кряжа Тайшир-ула. В той степи воздымаются местами отдельные небольшие высоты, а в двух днях пути к югу от хребта Ирдын-ула возвышается одиноко довольно высокая горная группа Ном-тологой. Южнее ее степь переходит в каменистую пустыню, среди которой встречаются кое-где низкие хребты, увалы и отдельные высоты. Население группируется преимущественно в Южном Алтае и близ северного подножия его, а на юг, в глубь Гоби, укочевывает только зимею, но и то лишь на три, на четыре дня пути от южного хребта Ирдын-ула, так как дальше на юге пустыня бесплодна и крайне бедна водою.

Следуя по южной окраине горной страны Хангая, мы переваливали последовательно с одной плоской ветви на другую. Эти ветви отделяются, как выше сказано, от хребта, простирающегося под разными названиями с северо-запада на юго-восток, почти параллельно нашему пути. Крутых спусков и подъемов в этих горах нигде по дороге не встречалось, но небольшие плоские котловины весьма обыкновении в них. Они представляют характеристическую особенность рельефа южной части системы Хангая. По показаниям монголов, в описываемой стране встречаются нередко источники, есть даже небольшие озера, частью пресные, частью соленые. Одно из соленых озер, Гашунь-нор, мы встретили около колодца Дурбульджин-худук. Оно имеет около полуверсты в окружности и лежит в углублении, окруженном гранитными высотами.

5 октября мы спустились в широкую долину с пресным оз. Ульдзуйту-нором около версты в окружности. Оно лежит среди болотистой, кочковатой местности и питается водами многих ключей, бьющих близ его берегов. Озеро очень глубоко и выпускает из себя маленькую речку Ульдзуйту-гол, образующую на пути в той же долине несколько озерков, а потом иссякающую по выходе на соседнюю южную равнину. Ульдзуйту-нор было покрыто только около берегов льдом, а на середине еще не замерзло, и там плавали стада запоздалых уток.

Переночевав на озере, мы продолжали путь по невысокой горной стране, сходной с пройденною. К северу от дороги тянулся помянутый хребет Хангая, носящий тут местное название Магна. Он попрежнему высылает на юг плоские и широкие отрасли, которые мы последовательно пересекли. К востоку от меридиана оз. Ульдзуйту-нора эти плоские ветви Хангая уже не достигают Южного Алтая: между ними и северным подножием последнего расстилается, начиная отсюда, обширная пустынная равнина, простирающаяся на юго-восток вплоть до самой Гоби. Северный же хребет Южного Алтая, носящий в этом месте название Баин-цаган, уклоняется к югу-востоку-югу и сочленяется, по свидетельству монголов, с южным хребтом, продолжением Ирдын-улы, посредством отрогов. Но Тянь-шань, тянущийся весьма далеко на восток, почти до меридиана озера Согок-нора, [97] нигде не сочленяется с системою Южного Алтая, оканчиваясь в пустыне постепенно холмами 63.

На пути от оз. Ульдзуйту-нора мы встретили две маленькие кумирни Дархаин-сумэ и Тургуин-тайчжин-куре, стоящие близ дороги в расстоянии верст восьми одна от другой, и вышли на речку Цаган-гол, текущую с северо-запада на юго-восток. В узкой долине этой речки, ограниченной довольно крутыми, но невысокими берегами, мы дневали поблизости монгольских пашен, орошенных канавами из речки. Это были единственные пашни, виденные нами на всем пути по Халхе. Но по расспросным сведениям, пашни встречаются еще кое-где в невысоких местах по речным долинам этой горной страны.

В 22 верстах от речки Цаган-гола мы встретили значительную р. Байдарик, текущую в довольно широкой долине с хорошими пастбищами. Байдарик имеет от 15 до 20 сажен ширины, быстрое течение и каменистое дно. Глубина значительна только в омутах, а в остальных местах река мелка. Байдарик получает начало из главного кряжа системы Хангая, в расстоянии двух дней пути к северу от почтовой Калганско-улясутайской дороги, в высоких и лесистых горах Кукудаба. В верховьях [Байдарик] образует небольшое озеро и [затем] течет на юг шесть станций, т. е. около 170 верст. С правой стороны Байдарик принимает в себя верстах в восьмидесяти ниже истока речку Изак, вытекающую из главного же хребта Хангая и образующую в верховьях тоже малое горное озеро. Верстах в девяти выше устья в Байдарик впадает помянутая речка Цаган-гол, на берегу которой мы дневали. Она вытекает из соседних, близких к нашему пути, высоких гор. С левой стороны в Байдарик изливается речка Ута, получающая начало в горах главного кряжа Ульдзуйту-ула.

Байдарик несет свои воды в большое соленое оз. Цаган-нор, лежащее близ подошвы Южного Алтая, в пустынной долине. Это озеро имеет около 50 верст в окружности. Рыбы в нем по причине большой солености воды вовсе нет, тогда как в Байдарике живут хариусы и водятся, по всей вероятности, еще и ускучи 64.

На левом берегу Байдарика, близ дороги, находятся развалины. Местные монголы говорили нам, что тут стоял в прежнее время г. Улясутай. Город был обнесен глиняной стеной прямоугольного начертания, около 200 сажен длины и 100 сажен ширины. Внутри стены остались следы узких улиц, небольших домов с малыми двориками, ворот и городских площадок. Недостаток времени не позволил нам осмотреть эти развалины и попытаться сделать раскопки в них.

К востоку от р. Байдарика горная страна, по которой мы шли, заметно возвышается. В целом она представляет плоскогорье, покрытое почти повсеместно пологими отраслями, тянущимися с севера на юг. Южный Алтай скрывался от нас из виду только по временам, когда его заслоняли высоты к югу от дороги. Долина между ним и южною оконечностью горной страны Хангая имеет тут около 40 верст ширины. С гор она представлялась нам углубленной землей, лежащей по крайней мере на 1 000 футов ниже той горной страны, по которой пролегал наш путь. Эта пустынная долина, судя по показаниям монголов и отчасти по нашим собственным наблюдениям, представляет не что иное, как западный, клинообразный рукав Гоби, с которою она сливается далее на юго-востоке. Подобно Гоби, она одинаково с нею приподнята над уровнем моря и отличается почти таким же пустынным характером. Только поблизости окрайных ее гор да по берегам некоторых рек, текущих с Хангая и орошающих ее [98] своими низовьями, изменяется к лучшему мертвое однообразие этой пустынной долины.

К северу от дороги мы продолжали видеть попрежнему горный хребет, тянувшийся, казалось, непрерывно от помянутого кряжа Буянту-ула на верхнем Дзапхыне. Если это не был перспективный обман, явление которого на столь близком расстоянии трудно допустить, то нужно полагать, что горная система Хангая опускается к югу небольшою террасою. За хребтом показывались изредка горные вершины, свидетельствовавшие, согласно с показаниями монголов, о непрерывности горной страны к северу от нашего пути до главного хребта Хангая, тянущегося почти параллельно Калганско-улясутайской почтовой дороге, от которой гребень, его отстоит от 40 до 60 верст. На понижение горной страны Хангая к югу указывают, несомненно, реки, текущие с главного ее хребта на юг. Мы пересекли Байдарик, да четыре реки оставались впереди. Эти последние получают начало также в главном хребте системы, текут с севера на юг, прорывая себе путь через виденный нами к северу от дороги хребет и несут свои воды в большие озера долины между Хангаем и Алтаем 65. Но мы не слыхали от монголов о существовании на этих реках водопадов; в тех местах, где они пробиваются через помянутый хребет. Быстрины же и пороги на них действительно встречаются в этих местах.

Кроме рек с их притоками, несущих свои воды далеко на юг, в долину больших озер, в описываемой горной стране есть маленькие внутренние речки и ручьи, образующие небольшие пресные и соленые замкнутые озера, рассеянные кое-где по ней, в особенности на севере, поблизости главного кряжа (На нашем пути по этой горной стране встречаются следующие источники: Шину-усу — в 16 верстах к востоку от равнины Голоин-тала; Дэлгэр-булук — в 20 верстах к юго-востоку от предыдущего; Буянту-гол — в 24 верстах к ю.-в. от озера Ульд-зуйту, в 5 верстах от этого озера к востоку — Нарас-булук, а в 16 — Цзамыйн-булук; Хутулин-булук — в 22 верстах к востоку от колодца Кошон-чолун-худук и Сангип-далай — на урочище Хара-нидунэй-шант).

В 80 верстах от Байдарика мы пересекли другую значительную реку страны — Нарын-гол 66, мало уступающую по массе воды первой. Она протекает в широкой, большею частью солонцеватой долине с хорошими пастбищами. Нарын-гол получает начало, под названием Ологой, в главного хребте Хангая из гор Чжиргаланту-ула и течет на юг в пресное озеро Чжиргаланту-нор, лежащее на северной окраине долины между Алтаем и Хангаем и имеющее около 30 верст в окружности. На берегах его, представляющих весьма хорошие пастбища, во время нашего пребывания: в окрестностях этого озера стояло много монголов. Нарын-гол, кроме ручьев, не принимает значительных притоков и короче Байдарика.

Долина между Алтаем и Хангаем на меридиане оз. Чжиргаланту-нора простирается попрежнему верст на сорок в ширину. Алтай же в этом месте состоит не из одинокого, как прежде, хребта, но из двух хребтов. Из них северный, наиболее высокий, мы ясно видели, а южный различали только по вершинам. Северный хребет изгибается по плоской дуге, обращенной выпуклостью к северо-востоку; южный же тянется прямо с северо-запада к юго-востоку. В северном кряже почти на меридиане оз. Чжир-галанту находится весьма высокая гора Ихы-богдо, поднимающаяся, по всей вероятности, не менее 13 000 футов над морем. Она имеет продолговатую форму, сходную с треугольною шляпою. Северный ее склон очень крут, так что снег на нем близ вершины держится только в выемках, но [99] на самой верхушке удлиненное снежное пятно, по словам монголов, не стаивает никогда 67.

Цепь Южного Алтая, тянущаяся к югу от оз. Чжиргаланту, представляет продолжение вышеупомянутых хребтов северного — Баин-цаган — и южного — Ирдын-ула, разделенных западнее, широкою долиною, заключающей соленое озеро Борбон-дабасу, а потом верстах в пятидесяти к юго-западу от оз. Цаган-нор, как показывали монголы, сближающихся друг с другом и простирающихся таким образом в близком соседстве почти прямо на восток верст шестьдесят. Далее цепь переходит в одинокий хребет, тянущийся еще весьма далеко на юго-восток. Южнее этой цепи высоких гор нет: там залегает обширная пустыня, покрытая ксе-где низкими кряжами и отдельными высотами.

В 48 верстах к востоку от Нарын-гола протекает небольшая речка Туин-гол, получающая начало в горах Убугун-чжиргаланту, главного кряжа Хангая, и впадающая в соленое озеро Орок-нор долины между Алтаем и Хангаем. Показания монголов о форме и размере этого озера были разноречивы. Во всяком случае, оно должно быть меньше оз. Цаган-нора, принимающего Байдарик, так как питается незначительною речкою 68. Туин-гол принимает слева речку Шаргальчжид, получающую начало в горах Эльбихэ главного хребта Хангая, и течет поблизости дороги в плоской, широкой долине (На правом берегу Туин-гола, близ дороги, находятся развалины большого дома с обширным двором, обнесенным высокою глиняною оградою. Этот дом, по свидетельству местных монголов, принадлежал китайскому купцу, который имел в нем лавку и торговал с окрестными монголами. Ныне от него уцелела одна ограда).

Длина Туин-гола простирается на шесть дней пути, т. е. приблизительно до 170 верст 69.

Страна к востоку от р. Туин-гола становится еще выше: проходя по ней почти в западно-восточном направлении, мы приближались постепенно к главному хребту Хангая, тянущемуся с северо-запада на юго-восток. Относительная высота гор в этой части страны также больше, чем в западной, а реки текут в глубоких, обрывистых долинах.

Пройдя слишком 40 верст от Туин-гола, мы спустились в глубокую долину р. Таца-гола, или Тацеин-гола. Эта река берет начало в главном хребте системы из гор Дулан-хара, принимает слева р. Шаргаин-гол и течет на юг в соленое озеро Буин-цаган-нор, лежащее в той же долине, где находятся и прочие помянутые озера. Буин-цаган-нор имеет около 35 верст в окружности. Долина Таца-гол окаймлена с востока и запада крутыми, горными склонами и весьма богата лугами, местами болотистыми и кочковатыми, но пастбища были в то время сильно потравлены скотом стоявших в долине многих монгольских улусов. Река, подобно предыдущим, уже покрылась прочным льдом, препятствовавшим нам ловить рыбу. Во всех этих реках живут хариусы и водятся, должно быть, также ускучи, но, к сожалению, мы не могли добыть ни одного экземпляра рыб из-под толстого льда. На быстринах, правда, оставались кое-где полыньи, но до них очень трудно было добраться и еще труднее ловить. Переправы через, эти реки по гладкому льду также затрудняли несколько движение: предварительно лед нужно было посыпать землей, чтобы верблюды не скользили, так как на чистом льду они держаться не могут.

Из долины Тацеин-гола мы поднялись в горы и, пройдя по ним около 15 верст, спустились тоже в глубокую долину левого притока названной [100] реки — Шаргаин-гола (Шаргаин-гол впадает в Таца-гол слева верстах в двадцати ниже пересечения этой последней реки с нашим путем). Эта река мало уступает по массе воды Тацеин-голу, но долина ее не представляет таких удобных пастбищ. Из этой долины мы опять поднялись в горы, с которых ясно был виден Южный Алтай, отстоявший от дороги верстах в семидесяти на юге. Цепь состоит в этом месте из одного весьма высокого хребта, в котором заключается гора Цасату-богдо — высочайшая из вершин Южного Алтая. Она имеет вид трапеции с закругленным вверху меньшим основанием, и покрыта вечным снегом, спускающимся от вершины приблизительно футов на 500 по вертикальному направлению. Поэтому абсолютная высота Цасату-богдо должна быть около 14000 футов 70. Эта снежная гора лежит почти на меридиане оз. Буин-цаган-нора, верстах в ста сорока к юго-востоку от горы Ихы-богдо в той же цепи. Мы видели ее только однажды, с гор левого берега р. Шаргаин, потом она скрылась от нас совсем. Ранее же мы не могли видеть этой горы, потому что Южный Алтай на пространстве трех станций был закрыт от нас соседними горами. От монголов, спрошенных нами об этой горе, мы получили подтверждение, что вершина ее постоянно покрыта снегом, а самая гора считается священною.

Несмотря на весьма значительную высоту Южного Алтая в областях Ихы-богдо и Цасату-богдо лесов на этих горах, по показанию монголов, нет, а встречаются только кустарники да одинокие тополи и тал по берегам источников в ущельях. Между тем достоверно известно, что в главном хребте Хангая и его северо-восточных отрогах, отстоящем от Южного Алтая в этом месте не далее 150 верст, растут значительные леса лиственицы. Отсутствие лесов в этой части Южного Алтая и далее к юго-востоку, впрочем, весьма естественно: он лежит южнее и тянется нешироким поясом по жаркой и сухой пустыне, тогда как Хангай широко раскинулся во все стороны, образуя обширную горную страну, воспринимающую и задерживающую в себе по этой причине несравненно более атмосферных осадков. Об этом свидетельствуют многие значительные реки, получающие начало в Хангае и расходящиеся оттуда по радиальным направлениям, преимущественно на северо-восток, юг и юго-запад. Из Южного же Алтая на означенном пространстве, по показанию монголов, не вытекает ни одной значительной реки как с северного, так и южного склона цепи, а только несколько маловодных речек, иссякающих вскоре по выходе из гор на соседние пустынные равнины.

Присутствие Южного Алтая все-таки значительно оживляет здешнюю пустынную страну. По рассказам монголов, источники в этих горах встречаются нередко, растительность как в самых горах, так и у подножий их несравненно лучше, чем на сопредельных равнинах. В летнее время монголы всей окрестной страны кочуют в этих горах, спускаясь с них осенью. Зимою Южный Алтай покрывается снегом и иногда столь глубоким, что переход через него бывает затруднителен. Во время нашего путешествия вдоль Южного Алтая в октябре и в первой половине ноября большая часть его была покрыта снегом и он резко выделялся своей белизной на темносером фоне соседних равнин, еще не одетых снежным покровом.

В горах к востоку от р. Шаргаин-гола мы пересекли несколько плоских котловин с солончаками. К северу от дороги тянулся, повидимому, все тот же непрерывный хребет, простирающийся от гор Буянту-ула и [101] носящий в этом месте название Баин-ула, а далее к востоку — Ашхата. На юге же от нашего пути горная страна как бы замыкалась высоким, резко очерченным хребтом Буржан-ула, простирающимся в восточно-западном направлении. Гребень этого хребта господствует немного над высокой горной землей, по которой мы шли, а на юге между ним и Алтаем залегает обширная долина больших озер, имеющая и в этом месте около 40 верст ширины.

Южные широкие и плоские отроги Хангая на пространстве от равнины Голоин-тала до речки Цаган-гола слагаются из гранита и сиенита. Гребни наиболее приподнятых кряжей состоят из весьма плотной породы темно-бурого цвета (Эта порода еще не определена), а на пологих горных склонах часто встречаются массивные отторженцы упомянутых кристаллических пород 71. Местами они образуют непрерывные стлани, или мельницы. Далее между реками Цаган-голом и Байдарик горы становятся несколько выше и преобладающею породою в них является фельзитовый порфир. К подчиненным же породам принадлежат: сиенитовый гранит, гранитит, плагиоклазовый порфирит, кварцит и серпентин. Последние три образуют преимущественно гребни хребтов этой горной местности, тогда как остальные обнаруживаются лишь на склонах. На правом берегу р. Нарын-гола развит глинистый сланец с кварцевыми жилами, которые достигают значительной мощности. Кварц в этой местности выдается изредка среди сланцевых масс столбчато, в виде обелисков, но небольших размеров. В участке между реками Нарыном и Таца преобладают серый гнейс и гранит, а к подчиненным породам относятся: фельзитовый туф, ортоклазовый порфирит и кварцит. Наконец, между реками Шаргаин-голом (левый приток р. Таца) и Горидою горы состоят из слюдяного сланца и фельзитового туфа.

В восточной части горной страны, по которой мы шли, лежал уже довольно глубокий, вершка в три, снег и несколько дней сряду дул весьма холодный встречный ветер с востока. Но в пустынной долине между Алтаем и Хангаем, лежащей гораздо ниже, снега еще не видно было нигде. В 18 верстах к востоку от р. Шаргаин-гола мы вышли на почтовую Калганско-улясутайскую дорогу и остановились на большой высоте, слишком в 6 000 футов, на ночлег. Атмосфера в Монголии на таких высотах необыкновенно прозрачна: вечером в тот день можно было простым глазом довольно отчетливо наблюдать неосвещенный край луны, еще не находившейся в первой четверти, а в небольшую трубу, увеличивающую около 20 раз, без большой погрешности замечать соприкосновение этого края с натянутыми в ее фокусе нитями.

Последние две станции от урочища Хара-нидунэй-шант до почтовой дороги мы шли по тропе. Проводник повел нас южнее дороги, на которой перевалы были покрыты глубоким снегом, и потому вывел на почтовую дорогу позже, чем следовало. По выходе на Калганско-улясутайский почтовый тракт мы узнали от местных монголов о существовании другой, более удобной дороги в Куку-хото, направляющейся по долине больших озер близ северного подножия Алтая. Наш проводник той дороги не знал и вывел нас на почтовую дорогу, с которой есть два свертка в Куку-хото: от станции Хара-нидун и Онгиин. При этом оказалось, что пункт на почтовой дороге, куда мы вышли, поставлен на картах почти на целый градус севернее, чем следовало. На южную дорогу, пролегающую по долине больших озер, было три свертка с нашего пути: с урочища Цакилдак на [102] Дзапхын, с источника Тургын-булук, в холмах близ восточной окраины равнины Голоин-тала и вниз по речке Цаган-голу. Эта дорога короче нашей, пролегает по равнине и не беднее подножным кормом и водой. Но, к сожалению, все это мы узнали слишком поздно, описав значительную дугу на север, по горам. Не желая, однако, продолжать путь по одной из северных дорог, отделяющихся в Куку-хото от почтового тракта, мы порешили пройти по этому тракту до ближайшего пикета Гориды и, собрав там справки о южной дороге, повернуть на нее круто с этого пикета.

Утром по почтовой дороге мимо нашего лагеря проехало около 100 китайских солдат. Несколько человек из них заехало к нам. Солдаты эти возвращались со службы из Улясутая в Пекин и ехали верхами на почтовых лошадях, а багаж их шел на почтовых же верблюдах, отправляемых с пикетов ранее выступления самих солдат. Они ехали скоро, делая по три, по четыре станции ежедневно и, как видно, не жалели монгольских лошадей и верблюдов, погоняя усердно тех и других.

Навьючив своих верблюдов, и мы последовали по той же дороге за солдатами. Местность стала сильно склоняться к востоку, так что, пройдя не более 20 верст, мы спустились слишком на 1 000 футов и вышли на широкую, местами болотистую долину р. Горида-гола, или Горидуин-гола. На левом ее берегу расположен почтовый пикет юрт из пятнадцати. Монголы, содержавшие этот пикет, жили тут с женами и детьми. Корм поблизости пикета был совершенно вытравлен, а потому мы спустились вниз по речке версты на две и остановились в широкой ее долине дневать.

Почтовое сообщение в Монголии устроено только для правительственных надобностей, а частные лица им не пользуются. Расходы, вызываемые содержанием почтовых пикетов, падают на местное население. Каждый хошун (удельное княжество) обязан содержать известное число пикетов. Но повинность эту нельзя признать вполне натуральной: всякий хошун нанимает на свои общественные суммы нескольких монголов с верблюдами и лошадьми, которые и содержат причитающиеся на долю этого хошуна почтовые пикеты, получая средним числом по 20 лан (около 50 руб) на юрту ежегодно и положенное количество баранов. Почтовые пикеты по Калганско-улясутайскому тракту между станциями Саир-усу и Харз-нидун содержат местные монголы, образующие так называемое Харчинское ведомство. Зато они избавлены от прочих повинностей и получают еще небольшое вспомоществование от своих хошунов.

На каждом пикете содержится положенное количество почтовых лошадей и верблюдов, а также хорошая юрта для проезжающих чиновников, но экипажей никаких нет. Почтовые пикеты не всегда остаются на одних и тех же местах, а по временам передвигаются немного в стороны от назначенных мест по мере вытравления пастбищ, но располагаются всегда поблизости дороги.

Все проезжающие по казенной надобности пользуются бесплатно верблюдами и лошадьми на пикетах, а также определенным числом баранов для пищи, соответственно своим чинам или должностям. Это число далеко превосходит действительную потребность, а потому многие из проезжающих чиновников продают излишних баранов монголам, содержащим станции, получая взамен их серебро. Некоторые из важных чиновников собирают таким образом значительные суммы, получая с каждого пикета по нескольку десятков лан. Встречаются, конечно, между ними и добросовестные, не берущие лишнего. Про одного, нацример, рассказывали, что [103] он не только сам не брал лишних баранов, но строго воспрещал пользоваться ими и чиновникам своей свиты.

Почтовые дороги в Монголии соединяют Кобдо с Улясутаем и Улясутай с Калганом. Со станции Саир-усу Калганско-улясутайского тракта отделяется ветвь в Ургу, а оттуда до Маймайчена, что близ Кяхты. Кроме того, существует несколько второстепенных почтовых дорог, на которых содержится гораздо меньше лошадей и верблюдов, а именно: 1) между Ургою и Улясутаем по прямому направлению через урочище Дулан, оз. Угэй-нор, Дайри, Тэллиин-гол и Тэрхей-нор; 2) из г. Кобдо через Хонур-улен, Эльдеге и Белеу до перевала Хак на границе; 3) из того же города через Чингиль, Чакуртай и г. Булун-тохой в Чугучак с ветвью от Чингиля в г. Гучен и 4) из Улясутая через урочище Борхо, оз. Могой-нур и оз. Тун-куль в г. Баркуль.

В тех местах, где почтовых дорог не существует, проезжающие по казенной надобности лица и казенные транспорты следуют на переменных верблюдах и лошадях, сменяемых в попутных улусах, для чего высылаются вперед загонщики, собирающие заблаговременно потребное количество тех и других животных. На пути в Куку-хото нам неоднократно приходилось быть свидетелями такой процедуры сбора верблюдов для казенных транспортов, шедших из этого города в Кобдо и в Улясутай.

Караваны частных лиц избегают почтовых дорог, на которых подножный корм поблизости источников вытравляется почтовыми животными. Кроме того, по существующему правилу, в случае недостатка или усталости почтовых верблюдов и лошадей забирают для казенной надобности первых попавшихся, возвращая их хозяевам только по миновании надобности.

На другой день по прибытии на р. Горидуин-гол мы расспрашивали местных монголов о дороге в Куку-хото. Оказалось, что многие из них бывали несколько раз в этом городе и знали все дороги, ведущие туда из Западной Монголии. О дорогах, отделяющихся на станциях Хара-надун (20 верст к востоку от пикета Гориды) и Онгиин (120 верст к востоку от пикета Гориды), в Куку-хото они сообщили нам, что обе они кружны и в Гоби бедны водою и кормом. Южная же дорога, пролегающая в долине больших озер, близ северного подножия Алтая, короче и во всех отношениях вообще удобнее северных дорог. От пикета Гориды считается до этой дороги по прямому направлению на юг два дня пути, а до Куку-хото здешние монголы на хороших верблюдах с легкими вьюками доходят в 18—20 дней.

Мы ни в каком случае не желали итти в Куку-хото по какой-либо из северных дорог, отстоящих близко одна от другой, так как по одной из них прошел осенью 1872 г. английский путешественник Эляйяс 72. Поэтому и просили монголов указать нашему проводнику приметы, по которым он мог бы вывести нас на южную дорогу, так как соединительного пути между нею и пикетом нет, а только тропа, местами незаметная, с которой проводник легко мог сбиться.

Покончив с дорогой, мы расспрашивали монголов об окрестной стране. По их показанию, река Горидуин-гол получает начало в главном кряже Хангая, в расстоянии одного дня пути к северо-западу от пикета Гориды. Верстах в десяти ниже этого пикета она принимает слева речку Шабарту-гол, вытекающую из соседних гор на северо-востоке, по слиянии с которой получает название Аргуин-гола и течет на юг-запад-юг в пресное озеро Цыгэин-нор — крайнее восточное из числа больших озер долины между [104] Алтаем и Хангаем. Оно имеет около 30 верст в окружности и отстоит от пикета Гориды на юг в 56 верстах (Всего, следовательно, в долине пять озер, из которых два, Чжиргаланту и Цыгэин-нор, пресные, а остальные — соленые. Все они нанесены на маршрут по расспросным сведениям, так как лежат далеко в стороне от дороги и потому как в положении их, так и в величине могут быть значительные неточности 73).

С р. Горидуин-гола мы направились сначала по почтовой Калганско-улясутайской дороге, пересекли речку Шабарту-гол — левый приток Гориды, разбивающуюся в солонцеватой долине на рукава, миновали весьма глубокое пресное озеро Гун-нор, лежащее в котловине, а потом следовали по тропе на юго-восток. Первые 10 верст шли по равнине, затем, повернув почти прямо на юг, вступили в холмистую землю, образуемую крайними отпрысками Хангая. Эта местность лежит значительно ниже горной страны между реками Таца-голом и Горидуин-голом, представляя преддверие пустыни Гоби. Между холмами встречались глубокие лощины, покрытые хорошим кипцом, но ни источников, ни колодцев не было, так что нам пришлось в этот день пройти до ближайшего колодца — Цзара-хат-цагай — 42 версты. Корм около него был потравлен скотом стоявших поблизости монголов, и наши лошади голодали всю ночь.

На следующий день первую половину станции шли по холмистой же местности со многими небольшими котловинами, в одной из которых встретили соленое озерко Хучжирту-нор, а потом спустились в обширную впадину, имеющую от 5 до 8 верст ширины и простирающуюся верст на тридцать пять с северо-запада на юго-восток. Отсюда началась пустыня Гоби: страна понижается и становится более открытою, хотя и не представляет совершенной равнины; появляются впадины, большею частью плоские, с солончаками, изредка с небольшими солеными озерами или несомненными признаками существовавших в них прежде озер, а вместе с тем исчезают источники и беднеет флора.

С северо-востока и юго-запада помянутая впадина окаймлена низкими пустынными кряжами Шаргаин-хошуту и Хара-нуру, из которых первый опускается к ней пологим склоном, а второй крутым. Дно этой обширной углубленной земли, состоящее почти сплошь из солончаков, покрыто во многих местах караганою, злаком дэрису и песчаными сопками. На нем встречались также солончаковые площади с гладкою, лоснящеюся от соляного налета, поверхностью. Они занимают наиболее углубленные места дна и представляют, по всей вероятности, остатки одного обширного водохранилища, наполнявшего некогда всю эту котловину.

Южный Алтай мы потеряли из виду, еще не доходя до почтовой дороги, и он скрывался от нас в течение первых четырех дней пути от пикета Гориды на юго-восток. Высокий же кряж Бурхан, тянущийся с запада на восток и служащий, как было упомянуто, южною окраиною горной страны между реками Таца-голом и Горида-голом, исчез от наших взоров при спуске с гор в долину р. Горидуин-гол. Но мы усматривали его еще в первый день пути от пикета Гориды, пока шли по открытой местности. Спустившись же в углубление на рубеже пустыни, потеряли из виду даже близкие окрестности, скрываемые окрайными хребтами этой впадины. Близ колодца Адун-чолу, на котором мы ночевали, я поднимался на гребень южного хребта Хара-нуру для обозрения окрестностей, но и оттуда не видно было ни Алтая, ни кряжа Бурхан-ула. Вокруг на всем видимом пространстве простиралась волнообразная равнина, покрытая кое-где низкими, насажденными кряжами, увалами и отдельными высотами. Все [105] эти поднятия на севере возвышались несколько больше над равнинами, чем в остальных странах горизонта.

Пройдя около 35 верст в углублении, окаймленном в юго-восточной части уже не хребтами, а пологими увалами, мы поднялись на плоскогорье, на котором пересекли весьма пологую гряду, и спустились в другую впадину, протянувшуюся верст на сорок с северо-запада на юго-восток. Она имеет от 2 до 4 верст ширины и отличается таким же характером, как и предыдущая, т. е. присутствием множества солончаков, покрытых местами зарослями дэрису, с признаками высохших озер и песчаных сопок. В юго-восточной части впадина суживается до двух верст и богата солончаковыми растениями. Тут по ней рассеяны были кое-где монгольские улусы около колодцев и паслось много жирных верблюдов. Воды в ней достаточно, но она не совсем приятна на вкус и притом солоновата. Невдалеке от своей юго-восточной оконечности впадина поворачивает почти прямо на восток. Мы пересекли ее поперек и поднялись на увал, на котором в углублении встретили небольшое соленое озерко, и направились почти прямо на восток, сбившись с тропы. Тут нам попались навстречу монголы, указавшие нам путь к югу на колодец. От них мы узнали, что местность к востоку от углубления совершенно безводна на пространстве трех дней пути и корм в ней очень плох даже для верблюдов, а для лошадей совсем корма нет. Чтобы пройти по этой пустыне на северо-восток до почтовой дороги, нужно запасаться водою для людей непременно на два дня, и движение по ней возможно только на верблюдах.

По совету монголов мы повернули круто на юг и, пройдя версты две по увалу, снова спустились в ту же впадину, уклоняющуюся в этом месте, как замечено, почти прямо на восток и суживающуюся до двух верст. На дне ее, около обширных зарослей дэрису, у колодца Холт, мы остановились на дневку. Воды было много, но колодец давно не прочищался, и пить ее было невозможно. Пришлось довольствоваться снеговой водой, разыскивая небольшие снежные кучи между песчаными сопками.

Поблизости колодца Холт стояло несколько монгольских улусов, и у нас перебывало много монголов, которых мы расспрашивали о южной дороге в Куху-хото и об окрестной стране. Эта дорога, выходящая из долины больших озер, отстоит от колодца Холт в прямом направлении на юг не далее 25 верст. Она действительно короче и во всех отношениях лучше северных дорог, отделяющихся с почтового тракта. Южнее ее вдоль северного подножия Алтая идет другая дорога в Куку-хото, отходящая от первой в долине между Хангаем и Алтаем и потом соединяющаяся с ней опять далее на юго-востоке.

Южный Алтай мы увидели теперь снова, подходя к колодцу Холт. Он отстоит от этого колодца около 65 верст и тянется одиноким хребтом, носящим в этом месте название Арца-богдо. Хребет возвышается приблизительно около 3 500 футов над соседнею равниною и не имеет высоких, выдающихся вершин. Арца-богдо, по свидетельству монголов, представляет непрерывное продолжение массивных гор Алтая, что к югу от долины больших озер. Общее название всему этому длинному поднятию монголы повсеместно дают Алтай. Леса на хребте Арца-богдо совсем нет, так что, по выражению монголов, не из чего сделать даже остов юрты. Но источники в нем нередки, в особенности на северном склоне, и растительность в летнее время местами очень хороша. Через хребет есть перевал, по которому переходят его караваны, направляющиеся из Куку-хото в г. Баркуль 74. [106]

Окрестная страна представляет совершенную пустыню. На западе пустыня сливается непосредственно с пустынною же долиною больших озер, которая, как выше было замечено, представляет западное, клинообразное продолжение Гоби 75. Описываемую часть этой обширной пустыни, подобно другим ее местностям, нельзя признать совершенной равниной: поверхность ее волнообразна и покрыта кое-где низкими насажденными кряжами, плоскими увалами и отдельными высотами. В ней очень часто встречаются впадины с их неразлучными спутниками-солончаками и песчаными сопками, поросшими саксаулом или хармыком, но больших песков в этой части Гоби нет. В некоторых впадинах находятся соленые озера, которых довольно много в пустыне. Источники же очень редки в Гоби и встречаются в ущельях и долинах наиболее высоких ее гор, а на равнинах лишь в обширных и глубоких впадинах, но как те, так и другие не обильны водой. Многие из гобийских источников содержат солоноватую воду, а некоторые даже совершенно соленую. В числе этих источников есть периодические, текущие только некоторое время после дождей или таяния снега, а потом иссякающие.

Здешние монголы подтвердили нам показания, полученные на пикете Горида, о существовании пресного озера Цыгэин-нор, принимающего реку Аргуин-гол, а также сообщили некоторые сведения о стране к югу от хребта Арца-богдо 76. По их описанию, та страна представляет такую же пустыню, как и по северную сторону хребта, с тою разницею, что южная пустыня еще бесплоднее северной и беднее ее водою, но лежит ниже и зима в ней бывает теплее. Поверхность ее, подобно северной Гоби, неровная и покрыта изредка кряжами и отдельными высотами, хотя высоких гор там нет. Больших песков в пустыне прямо к югу от хребта Арца-богдо тоже нет, по крайней мере в расстоянии 4—5 дней пути от хребта, а существуют ли они далее на юге,— спрошенные монголы не знали достоверно. Но к юго-востоку от этих гор, по их показанию, в 15—20 днях пути, начинаются обширные пески, поросшие саксаулом, в которых нет ни дорог, ни колодцев. Население по южную сторону хребта Арца-богдо редкое и кочует преимущественно у подножия его, а глубь пустыни, по причине ее бесплодия и отсутствия колодцев, — безлюдна. От хребта на юг тамошние монголы укочевывают только зимой, но не далее 3—4 дней пути. Источников на южном склоне хребта Арца-богдо меньше, чем на северном. Солончаков в южной пустыне так же много, как и в северной.

На горах Арца-богдо живут дикие бараны и козлы, водящиеся на Алтае едва ли не повсеместно, исключая разве крайней, юго-восточной его части, а в песках далекой юго-восточной пустыни, по показанию монголов, пасутся будто бы дикие верблюды, о существовании которых им, впрочем, известно только по слухам. [107]

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЗАМЕТКИ О ПЛЕМЕННОМ СОСТАВЕ НАСЕЛЕНИЯ МОНГОЛИИ, ОБРАЗЕ ЖИЗНИ И БЫТЕ ОБИТАТЕЛЕЙ ЭТОЙ СТРАНЫ, ЕЕ ПОЛИТИЧЕСКОМ УСТРОЙСТВЕ И АДМИНИСТРАТИВНОМ УПРАВЛЕНИИ

Этнографические сведения. — Монгольские народности. — Нравы монголов. — Образ жизни. — Жилище. — Обыденная жизнь. — Одежда. — Скотоводство. — Земледелие. — Охота. — Пища. — Домашняя утварь. — Ремесла. — Современное экономическое положение монгольского народа. — Удельные княжества. — Сеймы. — Управление Монголией. — Шабинское ведомство. — Отношение монголов к китайцам.

В настоящей главе считаю не лишним коснуться населения посещенной нами страны, хотя этот беглый очерк далеко не может претендовать на ту полноту и основательность, которыми отличаются специальные этнографические исследования.

Население Монголии, рассматриваемой в ее физических границах (Под Монголией в физико-географическом отношении мы разумеем весьма высокую землю, ограниченную на севере горами Русского Алтая, Саяна с его юго-восточным продолжением и Гентэйскими горами, на востоке хребтом Большим Хинганом, на юго-востоке Иншанем, а на юге и западе Южным Алтаем), по племенному составу можно считать однородным, так как оно почти все принадлежит к монгольской расе (Кроме котонов, живущих в числе 100 юрт на западном берегу оз. Киргиз-нор, принадлежащих к тюркскому племени и описанных впервые Потаниным (Потанин. «Очерки Северо-Западной Монголии», вып. II, стр. 15—18). Северо-восточный угол Монголии, между рекой Урсуном и озерами Буир и Далай, с одной стороны, и хребтом Большим Хинганом — с другой, населяют баргу — буряты монгольского племени и солоны тунгузского). Но по языку и отчасти по различию внутреннего быта это население распадается на несколько народностей. Из них самую многочисленную представляют обитатели центральной и северо-восточной частей страны, составляющих так называемую Халху. Все халхасцы говорят одним и тем же чистым монгольским языком и исповедывают, подобно прочим монгольским народностям, буддизм. Затем следуют монголы юго-восточной, соседней Внутреннему Китаю части страны (сунниты, цахары, урот и тумыт), отличающиеся несколько от халхасцев языком, нравами, обычаями, отчасти даже образом жизни, и [108] не входящие в административный строй Халхи. Наконец, северо-западная часть Монголии занята следующими народностями: урянхаями, дурбетами, олетами, торгоутами и цзахачинами.

Урянхаи подразделяются на две весьма различные группы: одна занимает бассейн верхнего Енисея, переходя немного даже на юг от хребта Танну-ола, а другая — высокую горную область в Южном Алтае. Эта область тянется неширокою, но длинною полосою по Южному Алтаю от гор Канас и Табын-богдо на государственной границе до среднего Бул-гуна, простираясь на северо-восток до рек Ойгора, Суока и средней Кобдо, на восток до гор Теректы, на запад до истоков Кобдо, оз. Тал-нор, а на юго-восток до верховьев Булгуна. Урянхаи, населяющие область верхнего Енисея (Эти урянхаи известны у наших купцов, торгующих в Монголии, под названием сойётов), по языку резко отличаются от прочих монгольских народностей: они говорят наречием тюркского языка, весьма сходным с наречием наших алтайских теленгутов, кочующих по р. Чуе. В этом наречии, однако, много чистых и искаженных монгольских слов (Заметим, кстати, что и в чистом монгольском языке халхасцев очень много тюркских слов, большей частью искаженных, но тем не менее свидетельствующих о прежнем общении монголов с народами тюркского племени). Алтайские же урянхаи говорят монгольским наречием и отличаются, кроме того, ст енисейских бытом и религией: алтайские урянхаи — буддисты, а енисейские — большею частью язычники, и только занимающие южную часть своей страны, сопредельную Халхе, начинают мало-помалу принимать буддизм. По внешним признакам, обе группы урянхаев принадлежат к монгольской расе (К северо-западу от алтайских урянхаев по речкам: Джикпелень, Ком, Сом и Канас, текущим с западного склона Южного Алтая, и около оз. Канас, живет народ кокчулутуны. По внешним признакам, они принадлежат к монгольской расе, но говорят наречием тюркским, сходным с наречием наших алтайских теленгутов. Почти все кокчулутуны знают и киргизское наречие, но монгольского языка не понимают. Они кочуют весьма рассеянно по высокой горной стране. Жилища их состоят большею частью из конических шалашей, покрытых войлоком, а юрты встречаются только у зажиточных. Скот кокчулутунов состоит почти исключительно из коз, да и тех они содержат немного. Главное занятие этого народа звероловство. Лето кокчулутуны проводят в своей земле, в которую в июне и июле прикочевывают киргизы, пользующиеся их пастбищами и дающие им зато на прокат лошадей, на которых кокчулутуны перекочевывают и ездят на охоту. Осенью часть этих звероловов переселяется на зиму в горные леса, соседние речкам Ак-кабе, Джаман-кабе и Нарын-кабе, для промысла и возвращается оттуда в свою страну весною).

Дурбёты занимают землю, границы которой приблизительно очерчиваются так: на северо-западе государственная от перевала Улан-даба до перевала Юстыд. От последнего граница дурбетской земли через оз. Урю-нор направляется к устью р. Теса, оттуда поворачивает на юг и пролегает по западным берегам соединенных озер Киргиз-нор и Айрик-нор, потом вверх по р. Дзапхыну до устья протоки Татхэ-тэмэн в эту реку из оз. Хара-нора, от которого она идет на северо-запад через горы Анхалэ к р. Кобдо, далее, вверх по ней до устья Суока, затем по Суоку и Ойгору до перевала Улан-даба через пограничный хребет Сайлюгэм. Дурбеты говорят наречием монгольского языка, которое, по отзыву халхасцев, для последних далеко не так удобопонятно, как наречия прочих монгольских народностей, населяющих Северо-Западную Монголию. Нравами, обычаями и вообще бытом дурбеты также резче этих народностей отличаются от халхасцев. [109]

Торгоуты кочуют на р. Булугоне, его притоках и на верхней Урунгу, на которой часть их имеет зимние стойбища. На юг кочевья торгоутов простираются до гор Байтык-богдо. Их монгольское наречие весьма близко к языку халхасцев.

Цзахачины живут в Южном Алтае к востоку от торгоутов. Земля их на севере простирается до хребта Цзун-хаирхан, на северо-востоке до конца долины Дзерге, на востоке до речки Борджон-гола, впадающей в Цицик-нор, на юге до гор Байтык-богдо, а на западе примыкает к области, занимаемой торгоутами. Наречие их, подобно торгоутскому, мало разнится от чистого монгольского языка халхасцев.

Монголы олёт живут в участке, ограниченном на северо-востоке нижнею Кобдо, на востоке хребтом Цзун-хаирхан, на юге горами Бар-чигыр и на западе горами Теректы. Они, подобно торгоутам и цзахачинам, говорят монгольским наречием, удобопонятным для халхасцев. Вообще, наречия алтайских урянхаев, олёт, торгоутов и цзахачин, по отзыву наших купцов, торгующих в Северо-Западной Монголии, очень мало разнятся между собой и притом близки к языку халхасцев, что подтверждают и сами халхасцы (Г. Потанин упоминает еще о двух мелких народностях Западной Монголии — байтах и миыгыт, о которых мы сведений не имеем. Потанин. Очерки С.-З. Монголии, вып. II, стр. 28, 33, 34, 39 и 40).

Наши этнографические заметки касаются почти исключительно халхасцев, среди которых мы преимущественно вращались во время пребывания в Монголии.

О нравственных качествах монголов можно сказать, что они добродушны, приветливы и честны. Характер у них вспыльчивый, но злопамятность и месть не свойственны их прямодушной натуре. Вместе с тем монголы упрямы, хотя и поддаются легко обаянию лести. Словоохотливость также присуща им: на предложенный вопрос, кроме прямого ответа, готовы сообщить еще много лишнего. Скорая речь монгола непрерывно льется из его уст, причем нередко высказывается много постороннего, к делу не идущего. Как и все вообще кочевники, монголы ленивы и беспечны, но небезусловно. Монгол предается праздности только во время досуга, которого, правда, у него много, но зато в рабочее время, например при следовании с караваном, он способен трудиться неустанно в течение долгого времени. Беспечность монголов также достойна замечания: нашему пресловутому «авось» в монгольском языке соответствует более сильное «цугэр», отражающееся весьма невыгодно на их благосостоянии.

Замечательно также в нынешних монголах отсутствие хищнических наклонностей, выражающихся обыкновенно в набегах и грабежах, столь обыкновенных у многих других кочевых народов, как, например, у арабов, туарегов, туркменов и отчасти даже у наших киргизов. В Монголии баранта (захват скота) существует только у енисейских и алтайских урянхаев, а в остальных местах не только грабежи, но даже обыкновенные кражи очень редки, исключая городов с их окрестностями да юго-восточной, соседней Внутреннему Китаю части Монголии, в которой нравы туземцев далеко не так патриархальны, как внутри страны.

Монголы, как известно, ведут кочевую жизнь. Их подвижные поселения, состоящие из нескольких войлочных юрт, называются улусами. На всем длинном пути по Монголии (около 5 000 верст) мы нигде не встречали больших улусов: величина их колеблется от 5 до 8 юрт и редко от 8 до 12. Между тем как киргизские подвижные поселения (аулы) достигают [110] 50 и более юрт. Малолюдность монгольских улусов объясняется отчасти недостатком обширных, привольных пастбищ, отчасти родственными отношениями, лежащими в основе общежития монголов, поселения которых составляются преимущественно из юрт близких родных.

Привыкнув кочевать рассеянно, монголы и на тучных пастбищах, встречающихся изредка в их стране и способных питать многочисленные стада, не селятся сплошь большими улусами, а разбиваются на незначительные группы (из 4—8 юрт), отстоящие иногда в полуверсте одна от другой. Исключением служат разве только княжеские ставки и большие монастыри, около которых встречаются более многолюдные улусы.

Другая особенность кочевого образа жизни монголов, сравнительно с киргизами, заключается в существовании у них зимних перекочевок. Киргизы, как известно, проводят зиму на одних и тех же местах, перекочевывая в это время года только в редких, исключительных случаях, как, например, от гололедицы или глубокого снега. На своих постоянных зимних стойбищах большинство киргизов устраивает неподвижные помещения для себя (избы, мазанки, землянки) и скота (загоны, навесы). Монголы же перекочевывают по временам с места на место и зимою, хотя и реже, чем летом, а потому и неподвижных жилищ на это время года ни для себя, ни для скота не устраивают. Скот у них круглый год остается под открытым небом, без всякого крова. Только для баранов и коз делают иногда на продолжительных зимних стоянках круглые ограды из камней, высотой фута в три, в которые загоняют этих животных на ночь.

Причина, побуждающая монголов к зимним перекочевкам, заключается в бедности Монголии тучными пастбищами, на которых стада могли бы свободно питаться в течение всей зимы. В это время года монголы укочевывают нередко в безводные местности, на которых в летнее время пасти скот, конечно, совершенно невозможно, а потому эти пастбища и остаются невытравленными до наступления глубокой осени или зимы. Перекочевав с наступлением холодов в такие безводные степи, покрытые нетронутым подножным кормом (большею частью кипцом), монголы поселяются в них иногда на продолжительное время, гоняя скот на водопой к ближайшим источникам или колодцам, — крупный через два дня, а баранов и коз через день или ежедневно. Если выпадет снег, то они располагаются на безводных пастбищах еще свободнее, укочевывая иногда далеко от воды на хорошие корма. В этих случаях и люди и животные довольствуются вместо воды снегом, который редко остается чистым, а обыкновенно вскоре по выпадении смешивается ветрами с песком и дресвой.

Жилище монгола состоит из войлочной юрты (гэр), отличающейся от киргизской главным образом формою верхней половины. У киргизских юрт она сферическая, а у монгольских — коническая, что, очевидно, зависит от формы деревянного остова, обтягиваемого войлочным покровом. Перекладины, поддерживающие купол киргизской юрты, выпуклые, тогда как у монголов они прямые. Другое существенное отличие монгольской юрты от киргизской заключается в устройстве дверей: монгольская юрта имеет деревянные створчатые двери, которыми она обращается на юг; у киргизской же юрты дверное отверстие закрывается просто войлоком, спускающимся вроде шторы сверху. Наружных украшений, подобно киргизским юртам, у которых войлок в средней части часто покрывается цветным узором, монгольское жилище не имеет. Кровом беднейшим монголам служат небольшие конические шалаши, покрытые старым, дырявым и прокопченным войлоком. [111]

Во время путешествия с караванами или на богомолье монголы помещаются на ночлегах в палатках (майхан) из синей бумажной ткани (дабы), подбиваемой иногда внутри более грубой и редкой бумажной же тканью, (далимбою). Устройство и постановка монгольской палатки очень просты. Остов ее состоит из двух вертикальных кольев от 6 до 9 футов высоты, утверждаемых в расстоянии 7—11 футов друг от друга и снабженных на верхних концах железными ушками, сквозь которые продевается третий кол, служащий гребнем, или коньком, остова. На этот остов натягивается палатка, полы которой прикрепляются посредством веревочных петель внизу к железным колышкам, вбиваемым в землю. По наружному виду монгольская палатка напоминает несколько крутую шестигранную кровлю. Острием или носом она для устойчивости обращается в наветренную сторону, а противоположная сторона, состоящая из двух пол, заключает между ними отверстие, служащее дверью.

Посреди монгольской юрты целый день горит огонь. Топливо, состоящее почти всегда из аргала (сухого скотского помета), накладывается в бездонную цилиндрическую решетку, служащую таганом. Таган состоит из плоских железных обручей, от 8 до 12 вершков в диаметре, скрепленных между собою параллельно четырьмя железными пашилинами с багровидными, выдающимися немного вверх концами, на которых покоится сферический котел. В такой решетке, имеющей от 9 до 12 вершков высоты, аргал при свободном притоке воздуха с боков горит лучше, чем в обыкновенной куче, и притом она служит таганом.

Для топлива монголы предпочитают аргал дровам даже в тех случаях, когда они под рукою, так как аргал, по их объяснению, не испускает искр, которые, падая на разбросанное в юртах платье, могли бы незаметно прожигать его. Поэтому они употребляют древесное топливо только за недостатком арагала или сыростью его, если оно находится поблизости стойбищ.

В последнее время в Западной Монголии стали мало-помалу появляться; железные печи для нагревания юрт зимою. Этим нововведением монголы, обязаны нашим бийским купцам, торгующим в Кобдо и Улясутае, которые для согревания своих холодных квартир в названных городах привезли из Бийска железные печи. Они понравились некоторым из местных китайских торговцев, заказавшим нашим купцам доставить такие же печи и для них. По ввезенным бийскими купцами образцам железные печи в Кобдо и Улясутае стали приготовлять тамошние кузнецы-китайцы на продажу сначала горожанам, а потом и окрестным монголам. Листовое железо для этих печей покупается у наших купцов, и печи ценятся от 10 до 12 лан (25—30 рублей), а потому доступны только зажиточным монголам.

У передней стены монгольской юрты стоит шкафик с небольшим ящиком наверху, на котором помещаются кумиры и изображения их на бумаге или на тканях наподобие икон, а пред ними металлические чашечки, наполненные хлебными зернами, маслом или жиром и иными приношениями. По обе стороны жертвенника размещаются сундуки с домашним имуществом и шкафы с мелкой посудой, а поблизости дверей направо и налево: ведра, кувшины, баклаги, сумы, седла, арканы и уздечки. Тут же можно встретить иногда и новорожденных телят, ягнят или козлят, помещающихся в очищенном для них тесном уголке. Затем все остальное пространство юрты направо и налево от очага занято деревянными складными кроватями, устланными войлоками. [112]

Внутренняя поверхность юрты переполнена копотью, которая вместе с пылью образует на куполе и перекладинах целые пряди, спускающиеся в виде бахромы. Неопрятность жилища вполне гармонирует с содержанием домашней утвари, приготовлением пищи и чистоплотностью самих обитателей его. Для вытирания внутренности котлов, чаш и корыт, из которых едят люди, монголы вместо тряпки очень часто употребляют сухой аргал, а внутренность мелкой посуды после еды вылизывают языком. Одним и тем же уполовником или щипцами подкладывают аргал в очаг и вслед затем мешают ими же кушанье в котле или вынимают из него сварившееся мясо. Верхняя одежда монголов, о которую они имеют обыкновение вытирать руки, постоянно покрыта тонким слоем грязного жира, а белье они носят до тех пор, пока не настанет пора заменить его новым, но если нового нет, то ходят в одной верхней одежде, хотя бы то было зимой. Тела своего монголы никогда не моют, а только лицо и руки, да и то не все ежедневно. Зимою вместо воды часто трут их снегом 77.

Но зато такая непривлекательная, по нашим понятиям, внешность монгола со всей домашней обстановкою с избытком искупается, мне кажется, его внутренней чистотой. Сидя в грязном и убогом монгольском жилище, в обществе его простодушных обитателей, как-то невольно миришься с их неопрятностью и подавляешь в себе чувство брезгливости. Подобно другим кочевым народам, монголы свято соблюдают обычай гостеприимства: ни один путник, посетивший юрту монгола, не выйдет из нее без того, чтобы хозяева не пригласили его чего-нибудь поесть или выпить. При таком широком гостеприимстве туземец, отправляющийся куда-нибудь из родного улуса налегке, обыкновенно не берет с собой ни денег, ни съестных припасов, так как в каждой попутной юрте встретит радушный прием и будет желанным гостем.

Обыденная жизнь монголов однообразна и бедна развлечениями: в монгольских улусах редко слышатся песни, еще реже бывают игры. Путешественнику по Монголии гораздо чаще приходится наблюдать различные религиозные отправления и гадания, весьма распространенные у монголов. Народные песни уступают место церковным песнопениям, столь чтимым монголами, в особенности ламами, которые и в пути, сидя на верблюде и покачиваясь равномерно, бормочет по нескольку часов подряд свою шестисловнуго мистическую молитву: «ом-ма-ни-пад-ме-хум». С восходом солнца женщины доят скот и потом отправляют его большею частью с подростками-мальчиками, а иногда и с девушками на пастбище, куда пастухи или пастушки следуют всегда верхом на лошадях. Затем женщины готовят кушанье и занимаются шитьем. Вообще на монголках лежат многие домашние работы: приготовление кушанья, собирание молока, делание сыра, масла, уход за новорожденными и мелкими животными, шитье платья и пр. Они трудятся гораздо больше мужчин, и эти нескончаемые хлопоты по хозяйству поддерживают в них постоянство энергии, в противоположность мужчинам, ленивая жизнь которых изменяется только периодически. Зато монгольские женщины пользуются значительной долей самостоятельности: они не безответные рабыни своих мужей, а полноправные хозяйки.

Мужчины большую часть дня, если нет спешной работы, проводят в праздности, сидя у очага и покуривая трубки, или отправляются в гости в соседний улус и непременно всегда верхом, хотя бы до этого улуса было несколько сот шагов. Разъезды по гостям бывают в особенности часты летом, когда у монголов приготовляется кумыс и гонится водка. В это [113] время можно встретить партии подгулявших монголов, путешествующих из улуса в улус, но в чрезмерном употреблении спиртных напитков их, однако, нельзя укорять. На праздниках при монастырях устраиваются скачки, стрельба из луков и борьба, привлекающие туземцев целыми тысячами. Охотники осенью и зимою нередко соединяются в партии и устраивают облавы на антилоп, а весною, летом и осенью охотятся в одиночку на сурков.

В период караванного движения (с августа по апрель) однообразная жизнь монголов, кочующих поблизости больших дорог, значительно оживляется: проходящие ежедневно караваны доставляют им развлечение. Завидев караван, монголы тотчас садятся на лошадей и, подскакав к нему, приветствуют путешественников; затем начинаются нескончаемые расспросы. Увлекшись разговором, некоторые из любопытных уезжают с караванами очень далеко от своих улусов. Случается также нередко, что монгол, едущий в гости или за делом и встретившийся с караваном, поворачивает назад и сопутствует ему несколько верст единственно из желания побеседовать с проезжающими. Но ошибочно бы было такую страсть к общению считать характеристической чертой монгольских нравов: ее следует, мне кажется, приписать вполне естественному влечению к разнообразию от той монотонной жизни, которую ведут монголы в своих малых и уединенных улусах.

Китайские и русские торговцы, посещающие монгольские улусы, точно так же оживляют по временам однообразную жизнь монголов, собирающихся к ним во время остановок с окрестных стойбищ. Китайские торговцы иногда подолгу остаются на одних и тех же местах, и у них за это время перебывает множество монголов.

По вечерам монголки опять доят скот, оставляя коров, баранов и коз на ночь около юрт под защитой собак, иначе волки, которых в Монголии множество, не преминут воспользоваться оплошностью владельцев и наверное задушат несколько штук. В эти часы, когда скот пригоняется к улусам, окрестности их оглашаются мычанием коров и блеянием баранов. Потом все умолкает, и в ночном сумраке только огоньки, просвечивающиеся через верхние, дымовые отверстия юрт, обозначают собою присутствие человеческих жилищ.

Нижняя одежда мужчин состоит из короткой с косым воротом рубахи, сшитой из синей, голубой или серой бумажной ткани (дабы), с небольшими разрезами по бокам у подола и из той же материи шаровар. Зимой монголы носят овчинные или теплые стеганые шаровары из дабы. Верхнюю одежду составляет широкий халат из синей, коричневой, а у лам из желтой или малиновой дабы. Воротник, борты, подол и обшлага рукавов халата обшиваются у зажиточных плисом. Халат застегивается на круглые металлические пуговицы, пришитые на правом боку. На подоле халата с обоих боков часто делаются разрезы для удобного помещения в седле.

Халат опоясывается бумажным цветным поясом, на котором висят всегда ножны с ножом и огниво на ремешках или цепочках, а сзади за поясом втыкается трубка. Карманов у халатов не делают, а мелкие вещи, носимые при себе, например табакерку, кисеты с табаком и тому подобное монголы кладут за пазуху или за голенища, куда помещают иногда трубки и кошельки с серебром. В зимнее время монголы носят нагольные тулупы или халаты на бараньем меху, а в путешествиях при сильных холодах или ветрах надевают еще и поверх их козьи дохи. [114]

Женщины носят узкие халаты с длинными рукавами и утолщениями на плечах. Халат застегивается на круглые металлические пуговицы, нашиваемые по прямой линии от подбородка вниз. Поверх халата монголки надевают короткие безрукавки. Волосы монгольские женщины разбивают на две пряди, смазывают их клеем и спускают их в виде двух плоских лентообразных локонов на грудь, сжимая эти локоны металлическими стяжками, или щемилками. Локоны украшаются бляхами, кораллами и лентами, а на голову монголки надевают маленькую ермолку с тремя лопастями на краях и отверстием наверху. Монголки носят массивные, большей частью треугольные серьги с различными привесками, браслеты и кольца, а на шее — кораллы и бусы.

Мужчины и женщины обуваются в просторные кожаные сапоги, похожие на китайские, без каблуков, с широкими, но короткими голенищами и толстыми войлочными подошвами, прошитыми ремешком или дратвою. Зимою на ноги надевают предварительно войлочные чулки, выдающиеся из голенищ.

Головной убор у мужчин и женщин одинаков: коническая шапка с круглым мягким шишаком на верхушке и широкими, загнутыми кверху полями, отороченными снаружи мехом (лисьим, волчьим, рысьим) или плисом (у летних шапок). Зимою, в сильную стужу, монголы отворачивают их, защищая себе лоб, уши и затылок (Монголы, как известно, бреют переднюю часть головы и носят косы, исключая лам, которые бреют всю голову. Простые монголы (хара) бреют бороду и оставляют усы, а ламы ни бороды, ни усов не носят). Сзади спускаются с шапки две малиновые или пунцовые ленты, длиною вершков в десять. Летом, в жары, монголы вместо шапок часто повязывают голову платком, узлом на затылок.

* * *

Скотоводство составляет, как известно, главное, основное занятие обитателей Монголии. Кроме рогатого скота, в этой стране пасутся огромные стада баранов, множество лошадей и верблюдов; водятся также в небольшом количестве и козы.

Монгольский рогатый скот довольно крупной породы. Кроме обыкновенного рогатого скота, в Монголии водятся еще сарлыки (Bosgrunniens Lin). Это — потомки дикого быка — яка, живущего ныне на свободе в пустынях Тибета. От скрещивания сарлыков с обыкновенным рогатым скотом произошли помеси хайныки и хайлыки, но потомки этих помесей недолговечны.

По наружному виду, сарлыки очень похожи на дикого яка и разве немного уступают ему в величине. Они живут преимущественно в высоких, горных местностях Монголии: в Алтае, Хангае и Гентэйских горах, но в Гоби нам нигде не приходилось видеть их. Самки сарлыков дают густое и очень вкусное молоко, но мясо этих животных, по уверению пробовавших, грубо и не так вкусно, как обыкновенного рогатого скота. Акклиматизация сарлыков у нас в Алтае, Тарбагатае или Тянь-шане была бы, по всей вероятности, возможна и принесла бы немало пользы, так как от них, кроме мяса, кож и молока, получаются еще ценный волос и шерсть.

Монгольские лошади мелки и некрасивы. Короткое туловище с плоским тазом, слегка выпуклый лоб, длинный, пышный хвост и большие уши составляют отличительные их наружные признаки. Они пугливы, а взятые прямо из табуна, малоезженные — дики; но все вообще очень [115] выносливы и крайне неприхотливы на пищу, довольствуясь в пустыне такими жесткими растениями, которых наши лошади в рот не возьмут. Наружностью и ростом монгольские лошади уступают киргизским. Впрочем, в Восточной Монголии, поблизости Большого Хингана, водятся, как нам говорили, более крупные лошади, которых самим не приходилось видеть.

Нечего и говорить, что все монголы отличные наездники; даже монголки смело могут соперничать в верховой езде с лучшими европейскими берейторами, разумеется не красотою посадки и знанием манежных тонкостей, а умением справляться с ретивым конем и способностью к продолжительным, неустанным переездам. Седла у монголов глубокие с весьма широкими и высокими передними луками. С ленчика по обе стороны спускаются кожаные лопасти с узорами, оттиснутыми или набитыми красками. Массивные стремена с широкими подножками поднимаются так высоко, что всадник сидит на лошади с согнутыми чуть не под прямым углом ногами.

Тяжести монголы перевозят преимущественно вьючным способом на верблюдах, а телеги употребляются для этого реже, да и то почти исключительно в восточной, наиболее ровной половине Монголии. Монгольские телеги — это первобытные двуколки с угловатыми колесами. Спицы и втулка колеса заменяются крестовиною, вставленною в обод. В замке крестовины проделано четырехугольное отверстие для укрепления оси, вертящейся, подобно вагонным осям, вместе с колесами. В телеги с тяжестями запрягают всегда быков, а лошади вовсе не знают упряжи, На них, однако, возят иногда чиновников в китайских телегах, привязывая к оглоблям длинные поперечины, концы которых верховые монголы берут к себе на седла, прикрепляют и тянут таким образом экипаж. Важные сановники ездят большей частью в паланкинах, поддерживаемых на весу едущими с обеих сторон четырьмя верховыми посредством поперечин, прочно прикрепленных к двум продольным шестам, соединенным с крышею паланкина.

Верблюды в Монголии, так же как и в наших киргизских степях, двугорбые, хорошо обучены и очень привычны к продолжительным движениям под вьюками, в особенности в восточной половине страны, где ежегодно в течение осени и зимы многие тысячи их заняты перевозкою чая из Калгана в Кяхту.

Монгольские вьючные седла для верблюдов (хоманы) очень удобны, равно как и самые способы вьючки и развьючки, позволяющие выполнять ту и другую операцию быстро. Каждый из двух, приблизительно равных по весу грузов, предназначаемых на одного верблюда, монголы оплетают крест-накрест веревкою несколько раз, делая из нее по две петли наверху. При вьючке оба груза приподнимаются двумя рабочими и прикладываются к бокам лежачего (на животе с подогнутыми под себя ногами) верблюда, причем петли одного из грузов продеваются чрез противоположные им на другом грузе и потом чрез них просовывается палочка, удерживающая грузы на седле. Для развьючки, когда верблюд будет уложен, стоит только выдернуть эту палочку, и оба груза тотчас же упадут на землю; но если не желают их потрясать, то поддерживают при вынутии палочки и опускают постепенно. Благодаря такой простоте вьючки и развьючки верблюдов, при монгольских караванах следует очень немного людей в качестве погонщиков: на 10 верблюдов полагается достаточно по одному рабочему, и они без затруднения справляются в пути. [116]

Караванное движение в Монголии совершается главным образом осенью и зимой (с августа по апрель), а летом и весной, по причине жаров и слабости в это время верблюдов, караваны ходят редко, — только в крайних, не терпящих отлагательства случаях. С наступлением же осени по всем караванным трактам начинается усиленное движение, в особенности по Калганско-ургинскому, по которому ежегодно перевозится более миллиона пудов одного только чаю. Величина караванов бывает, конечно, весьма различна. Нам ни разу не приходилось встречать в Монголии каравана более как в 300 верблюдов, но в Тибет на поклонение далай-ламе ходят, говорят, очень большие караваны — в 500 и больше верблюдов или, по выражению монголов, в несколько огней. Это значит, что люди, следующие в таком большом караване, не могут помещаться на станциях в одной палатке (при одном огне), а располагаются в нескольких.

На верблюда в Монголии грузят от 12 до 16 пудов. Нагруженный 12 пудами, хороший верблюд свободно делает в день 40 верст, если нет встречного ветра, в противном случае — менее. С тяжелыми же вьюками в 16 пудов караваны проходят ежедневно около 30 верст, но в два приема: с восхода солнца идут до полудня, потом останавливаются часа на четыре, а вечером делают вторую половину перехода. При следовании с легкими вьюками, не более 12 пудов, и притом на свежих жирных верблюдах, караваны движутся безостановочно 12 часов в сутки — от полудня до полуночи, а от полуночи до следующего полудня отдыхают на ночлежном месте (Промежуток между полуночью и полуднем предназначается на отдых для того, чтобы утром, до 11 часов, т. е. до начала вьючки, верблюды могли хорошо поесть. Ночью они с трудом отыскивают пищу, а потому редко спускаются на пастбища. Днем же наедаются очень скоро — часа в два, много в три. Следовательно, каравану из верблюдов очень неудобно быть в движении целый день с рассвета до сумерек). В этом случае дневные переходы простираются до 50 верст.

Расстояния монголы определяют числом дней пути, а потому желающему знать их поточнее необходимо справляться о быстроте самого движения в зависимости от рода и качества животных, на которых оно может быть совершено в известное число дней. День пути большим ходом на хорошем порожнем верблюде и на коротком пространстве осенью и зимою можно принять шестьдесят верст, на посредственном — в пятьдесят. Дневной переход на хорошей лошади в непродолжительном путешествии около семидесяти верст, на посредственной — пятьдесят. В юго-восточной Монголии, сопредельной Внутреннему Китаю, монголы знают китайскую ли (0,542 версты) и могут определять расстояния этой единицей, но в остальных странах не знакомы ни с какими путевыми мерами.

Монголы прекрасно знают верблюда и мастерски умеют ухаживать за ним, если не поленятся. Осенью, выступая в путь на жирных верблюдах с вьюками, они в течение первых трех или четырех дней выстаивают их, т. е. не дают им за все это время вовсе пить, не спуская даже на пастбища, если оно не у колодца, а на берегу ручья или речки, из которой верблюды могут напиться. На твердой, каменистой почве Монголии верблюды при продолжительном движении с вьюками часто протирают свои подошвы и начинают хромать. Тогда монголы искусно подшивают их кожей. Для этой операции верблюда кладут набок и крепко спутывают ему ноги веревкой, причем два-три человека держат его связанным. Рану предварительно очищают от грязи, потом посыпают ее каким-то растительным порошком и накладывают сверху лепесток мягкого трута. Поверх его налагается повязка из кусочка размоченной верблюжьей кожи с тремя [117] узкими язычками, которые продеваются через отверстия, проколотые толстой изогнутой иглой в подошве вокруг раны. Иногда повязку, состоящую из кожаного кружка, прошивают той же иглой посредством бечевки или ремешка к подошве швом внутрь.

Зимою при следовании с караванами по снегу монголы на ночлежных пунктах очищают от него для верблюдов площадку и укладывают их на ночь на голой земле. Без этой предосторожности верблюды, лежа на снегу и растопляя его своей внутренней теплотой, мокнут, зябнут и начинают заболевать. Летом же избегают класть их на ночь в сырых местах, отчего они также подвергаются болезни. Некоторые монголы, возвращаясь с тяжестями из Внутреннего Китая, дают своим верблюдам в пути понемногу купленного там чеснока для возбуждения, как они объясняли нам, аппетита у этих животных, охотнее едящих после того сухую зимнюю ветошь. Случалось также наблюдать, что они поили своих верблюдов в походе бараньим бульоном, остававшимся от людей.

Монгольские бараны мельче наших киргизских, но зато мясо их мягче и вскуснее. Цвет шерсти у монгольских баранов повсеместно одинаков: белый с большими черными пятнами на голове и черными же ушами. Курдюк монгольских баранов значительно меньше, чем киргизских, у которых он достигает 20 фунтов, тогда как у монгольских он не имеет и половины того. У последних жир равномернее распределяется по поверхности туши, скопляясь в небольшом, сравнительно, количестве в курдюке. Шерсть у монгольских баранов довольно мягкая, и из овчин выходят хорошие меха.

Козы в Монголии содержатся в весьма небольшом, сравнительно с баранами, количестве. Козьи шкуры монголы употребляют на дохи, но они непрочны.

Состояние монгола, как и других кочевников, определяется числом голов скота. От всех без исключения пород его в Монголии собирается молоко: там, кроме коров, доят верблюдиц, кобылиц, овец и коз. Из коровьего и овечьего молока приготовляют масло, различные роды сыра и творог; из кобыльего молока делают кумыс. Верблюжье и козье молоко идет также в разных видах в пищу; а из коровьего молока гонят еще и водку.

Скот колют больше всего осенью, с наступлением холодов, пока он жирен. Зимою же — реже, так как с первыми морозами он начинает худеть и утрачивает жир, столь ценимый монголами. Еще реже колют его весной и летом, довольствуясь в эти времена года преимущественно чаем с приправами и молочной пищей. Монголы, подобно киргизам, кроме бычачьего, бараньего и козьего мяса, едят лошадиное и верблюжье, а бедные не брезгают даже падалью.

Земледелием халхасцы занимаются в весьма ограниченных размерах. Пройдя по Халхе около 3 800 верст мы только в одном месте (на речке Цаган-гол, правом притоке Байдарика) видели небольшие пашенки. Но, по расспросным сведениям, оказывается, что они в некоторых местностях Халхи встречаются чаще. Вообще земледелие в Монголии по недостатку влаги на равнинах и большой абсолютной высоте многих плодородных, и обильно орошенных горных долин может существовать лишь спорадически, местами. Сплошные же обширные пространства, годные для посевов, в ней едва ли найдутся, исключая юго-восточный угол, соседний Внутреннему Китаю и Южной Маньчжурии. В той стране монголы, живя вперемежку и по соседству с китайцами, на благоприятной для земледелия [118] почве, занимаются им несравненно более, чем халхасцы, но все-таки и юго-восточных монголов нельзя назвать народом вполне земледельческим.

У монгольских народностей, населяющих Северо-Западную Монголию, а именно у дурбетов, торгоутов и цзахачин, земледелие более развито, чем у халхасцев, в особенности у дурбетов, страна которых славится им и в урожайные годы доставляет хлеб в Кобдо, Улясутай и в ближайшие местности Халхи. Урянхаи верхнего Енисея также занимаются хлебопашеством, а у алтайских урянхаев его не существует.

Из хлебных растений в Монголии возделываются: пшеница, ячмень, просо и овес. Все эти роды хлеба заимствованы монголами, по всей вероятности, из Внутреннего Китая; по крайней мере пшеница совершенно сходна с китайский. В высоких местностях Внутренней Монголии сеют преимущественно ячмень, так как пшеница и просо там родятся очень плохо. В Юго-Восточной же Монголии пшеница составляет главный род хлеба, но сеют еще просо, ячмень и немного овса. Землю в Халхе пашут сохой об одном сошнике, влекомой парой быков в дышле, а в Юго-Восточной Монголии — китайским плугом. Пашни орошают арыками (ирригационными канавами), а потому монгольские поля располагаются в долинах рек или по берегам ручьев на благоприятной, конечно, почве. В Юго-Восточной Монголии нам случалось, впрочем, встречать поля без искусственного орошения. Нужно полагать, что там дожди бывают чаще и обильнее, чем в Центральной Монголии. В Халхе созревший хлеб вырывают с корнем или срезают большим кривым ножом и обмолачивают палками или же гоняют по разостланному хлебу лошадей. Зерно толкут в деревянных ступах, а то просто между камнями. В Юго-Восточной Монголии для снимания, молотьбы и дробления зерен употребляют китайские орудия.

Монголы занимаются отчасти и охотой. Больше всего они охотятся на сурков, мясо которых едят, а шкуры продают нашим купцам. Сурков караулят у нор с ружьями или с собаками, ловят их также и в капканы, настораживаемые у нор, а глубокой осенью, когда эти грызуны подвергнутся зимней спячке, но грунт еще не успеет промерзнуть глубоко, отрывают их из логовищ сонными, иногда по нескольку штук сразу. В некоторых горных долинах, орошаемых речками, на берегах которых водятся сурки, монголы выводят из этих речек арыки и, раздробляя их на малые ветви, пускают воду в сурковые норы. Наплыв ее заставляет зверков покидать свои логовища, у выходов которых монголы караулят их с палками или травят собаками.

После сурков наиболее преследуются монголами цзэрены, которых водится очень много на равнинах Монголии. В горных же, лесистых местностях Хангая и Гентэя они охотятся за маралами и косулями, в особенности за первыми, так как молодые маральи рога составляют ценную добычу, не говоря уже о мясе и шкуре. Для охоты за всеми этими животными монголы часто соединяются в партии и устраивают на них облавы. Охота на пернатую, дичь и рыбная ловля неизвестны монголам, потому что ни птиц, ни рыб они не едят. Точно так же они не знают охоты с беркутами (степными орлами) на небольших зверей, столь любимой нашими киргизами 79.

Настоящие звероловы встречаются в Монголии только в среде алтайских и енисейских урянхаев, земли которых изобилуют зверями. Урянхаи бьют маралов, косуль, медведей, соболей, куниц, лисиц, волков, рысей, сурков и белок. Соболей, лисиц и выдр ловят больше, капканами, [119] покупаемыми у наших купцов, а прочих зверей стреляют из ружей. Маралов и медведей, за недостатком свинца, бьют иногда крупными гальками, покрытыми сверху слоем лиственичной смолы. Урянхаи умеют сами делать порох, покупая селитру и серу у наших купцов, но весьма плохой.

Монголы в летнее время довольствуются преимущественно чаем с приправами и молочными продуктами, а мясо едят редко, исключая разве сурочье. Впрочем, и зимою мясная пища преобладает над прочей только разве у богатых, а бедняки при нужде питаются даже падалью. Монголы варят мясо большей частью без всяких приправ, лишь с солью, и едва вода, в которой оно варится, успеет вскипеть, вынимают его из котла и едят полусырым. Бульон же, или, точнее, горячую воду почти без навара, разливают в деревянные чашки и пьют. Хлеба монголы не пекут, а одни лепешки, да и то редко. Муку и просо они поджаривают на масле или сале, потом всыпают в чай. Общеупотребительный в Монголии кирпичный чай (зеленый) отличен от ввозимого к нам (черного) кирпичного чая и бывает двух сортов, из которых один потребляется в восточной половине Монголии, а другой — в западной. Кирпичи (около 4—5 фунтов) того и другого сорта ходят в соответственных им половинах Монголии как монета, и на них в отдаленных от городов местностях можно купить у жителей все, что у них имеется для продажи, скорее и выгоднее, чем на серебро. Таков в Монголии спрос на этот продукт, который, без преувеличения, можно назвать насущным хлебом ее обитателей.

Для заварки монголы отделяют от кирпича потребный кусок и крошат или толкут его в деревянной ступке, а потом опускают в котел с горячей водой, добавляя туда молока, масла или жира и соли. За недостатком ее кладут в котел соленой земли с солончаков, называемой гучжир. Так заваривается по-монгольски чай как напиток, но если желают приготовить из него кушанье, то берут муки или пшена и, поджарив на сале или масле, спускают в тот же котел. Потом всю эту смесь варят. Получается густая болтушка, на вкус непривычного не только неприятная, но даже противная. Монголы же едят ее с большим удовольствием и в значительном количестве. Это — самое употребительное их кушанье. Сурочье мясо большинство монголов ест охотно, хотя оно и имеет неприятный запах. Сурка монголы жарят иногда оригинальным способом: по снятии шкуры и выделении внутренностей в полость животного кладут сильно нагретые камни и тотчас же опускают его в неглубокую яму, засыпая сверху землей. Над ямой разводят быстро огонь и поддерживают его до тех пор, пока мясо не зажарится. Монголы очень любят баранью грудинку, зажаренную на вертеле, которая вырезается вместе со шкурой, а также вареные колбасы из толстых бараньих кишок, начиненных бараньей кровью. Им известны и пельмени (мясные вареники, или колдуны), заимствованные, вероятно, от китайцев, но в Халхе это кушанье готовят редко.

Из молока монголы приготовляют много разнообразных продуктов. Так, проквашенное в теплом месте коровье молоко употребляется в пищу под названием тарака, или шарака. Коровье же молоко по брожении в кожаном мехе превращается в кислый, спиртуозный айрак, или арик, из которого гонят водку, а твердые, высушенные остатки, арца, разваривают в воде и едят. Густые подсушенные сливки называются урюм и употребляются с чаем. Затем монголы делают несколько родов сыра, из которого наиболее распространены бислык и хурут. Бислык приготовляется из кипяченого молска с примесью небольшого количества айрака посредством прессования этой смеси, а хурут — из творога, который прессуется [120] и долго подсушивается. Кроме перечисленных продуктов, монголы приготовляют хорошее масло (moco), содержимое в очищенных бараньих желудках, в которых возят его и на продажу (Масло из Халхи сбывается в Восточную Сибирь, но во Внутренний Китай, сколько нам известно, оно не вывозится), а из кобыльего молока делают кумыс.

Посуда у монголов большей частью китайского изделия и только небольшее количество металлической (котлов, ковшей и ведер) приобретается от русских купцов, торгующих в Монголии. Для варки пищи служит плоский чугунный котел сферической формы, устанавливаемый на таган, а для разливания жидкостей, вынимания мяса и прочего — уполовники и ковши. Последние бывают весьма больших размеров и часто употребляются монголами для варки пищи во время путешествий с караванами. Воду возят и держат в высоких деревянных бочонках (домбах) эллиптической (в поперечном разрезе) формы (для удобнейшего помещения на вьючном седле), с ушками на боках, сквозь которые продевается веревка для привешивания бочонков на седле. Из деревянной посуды у монголов имеются еще: высокие и узкие ведерки усеченно-конической формы, большие чаши и чашечки, из которых пьют чай, кумыс, бульон и прочее, корытца и ступки для толчения чая. Кожаные мешки (тузлуки) служат для содержания молока и приготовляемых из него жидких продуктов. Каменная посуда состоит из китайских фаянсовых чашечек, у богатых можно встретить и фарфоровые чашки. Ложки монголам неизвестны: жидкие кушанья они пьют из чашек, а прочие едят прямо руками. У них сохранился еще обычай снимать с умерших родственников черепа и выделывать из них в знак воспоминания чаши, кромки которых украшаются серебряными ободками, но эти вещи ныне редко встречаются.

Табак во всеобщем употреблении, — большинство монголов курит и нюхает. При встречах после взаимных приветствий монголы потчуют друг друга трубками или нюхательным табаком, слезая с лошадей и усаживаясь один против другого на корточки. Табак, трубки, кисеты и табакерки монголы покупают у китайцев. Монгольские трубки ничем, кажется, не разнятся от китайских: это маленькие (с наперсток), но толстостенные трубочки с раскрашенными весьма мелким узором чубуками, которые оканчиваются каменными мундштуками. Табакерки имеют форму маленькой плоской фляжки и делаются из кварца, яшмы, халцедона, нефрита и серебра. Каменные табакерки, приготовляемые из одного куска, замечательно искусно выдалбливаются через узенькое горлышко. Табакерка закупоривается пробочкой, ко внутреннему концу которой прикреплена миниатюрная ложечка для добывания табака.

Ремесла очень мало знакомы монголам: большую часть предметов промышленности обрабатывающей они покупают у китайцев. Местные ремесленники делают, однако, хорошие огнивы и ножи, а также некоторые серебряные вещи, как-то: серьги, браслеты, кольца и бляхи. Кроме того, монголы дубят очень хорошо овчины, но кож, исключая посредственной сыромяти, почти вовсе не умеют выделывать. Войлоки монголы делают большей частью сами, но покупают немного и у китайцев, приготовляющих их из шерсти монгольских же животных, и сбывают монголам немало поддельных войлоков из шерстяных отрепьев, покрытых снаружи слоями хорошо прокатанной шерсти. Деревянные части юрты, подобно войлокам, монголы частью делают сами, частью покупают у китайцев. Из Куку-хото [121] ежегодно вывозится множество решеток для юрт и деревянных домб, в Урге и в Улясутае также приготовляются тамошними ремесленниками-китайцами деревянные части для юрт. Гобийские монголы не только остовы для юрт, но даже корыта, из которых поят скот у колодцев, привозят из Внутреннего Китая. Веревки для юрт и прочих надобностей монголы вьют сами из чистой верблюжьей шерсти или из бараньей с конским волосом.

Ни тканей, ни ковров монголы сами не делают, хотя у них и есть для того материалы: прекрасная верблюжья шерсть и довольно мягкая баранья, которую они не умеют даже стричь. Вообще в ремеслах монголы сделали весьма незначительные успехи, несмотря на продолжительное общение с таким промышленным народом, как китайцы, от которых они заимствовали очень немного полезного 80.

* * *

Экономическое положение населения Монголии далеко нельзя признать удовлетворительным. По свидетельству наших купцов, издавна торгующих в Монголии, прежде оно было несравненно лучше. Сильные падежи и целый ряд суровых, снежных зим в последнее десятилетие, погубившие множество скота, — отозвались крайне неблагоприятно на народном благосостоянии. Но эти явления случайные, а существуют и постоянные причины незавидного экономического положения монгольского народа. Они заключаются в противозаконных поборах местных властей при всяком удобном случае (Так, в январе 1873 г. сын умершего в то время Мерген-вана (одного из хошунных владетелей аймака Тушету-хана), вступив по смерти отца в управление хошуном, собрал с монголов этого хошуна около 5 000 лан (12 500 рублей) на поездку в Пекин для представления богдо-хану), разорительных для простого народа, и в недобросовестной эксплоатации монголов китайскими торговыми компаниями, действующими сообща с продажной местной администрацией. Некоторые из этих компаний содержат как бы на откупе узаконенные сборы с монголов: они вносят за них деньги (серебро), за что получают право собирать с туземцев скот по оценке, делаемой местной администрацией, с которой они делятся барышами. Понятно, что подобная оценка, производимая пристрастными чиновниками, убыточна для монголов и приносит огромные барыши компаниям.

Китайскому правительству монголы, как известно, никаких податей не платят. С них взимается только налог (по числу скота) на содержание местной администрации. Сверх того, монголы обязаны: 1) отбывать почтовую гоньбу по всем большим трактам Монголии, содержа на станциях положенное количество юрт, верблюдов и лошадей для проезжающих по казенной надобности, а также доставлять им бесплатно указанное количество баранов для пищи; 2) содержать пограничные караулы, на которые по очереди назначаются монголы из разных местностей, и пребывают на этих караулах от двух до четырех лет и 3) выставлять в военное время с каждой тысячи человек мужского пола по 80 всадников от 18 до 60 лет.

Монголия, будучи составною частью Китайской империи, имеет, однако, собственную администрацию (из монголов), исключая высшую (смешанную), сохранила прежнюю удельную систему, существовавшую в ней еще до подчинения Китаю. Уделами, или хошунами, управляют наследственно монгольские князья, утверждаемые в правах владения ими богдо-ханом. [122] Но власть удельных князей ограничена законами, на основании которых они и управляют своими хошунами (Китайским правительством издано особое Уложение об управлении Монголией, в котором заключаются эти законы). Следовательно, монгольские удельные княжества нельзя представлять тираниями, тем более что в Монголии существует высший административный надзор за удельными князьями, установленный китайским правительством 81.

Хошуны соединяются в аймаки, представляющие собою не что иное, как группы удельных княжеств, из которых каждая имеет собственный сейм. Уделы Центральной и Северо-Восточной Монголии, в числе 86, образуют четыре аймака: Цецен-хана, Тушету-хана, Сайн-ноина и Цза-сакту-хана, — составляющих так называемую Халху. Халхаские аймаки именуются по названиям ханов, владеющих в этих аймаках наравне с прочими князьями уделами, но не пользующихся никакими особыми сравнительно с ними преимуществами, кроме высшего княжеского титула, присвоенного им ради высокого их происхождения. Сейм в каждом аймаке должен собираться ежегодно. Он составляется из всех хошунных владетелей, выбирающих из своей среды председателя. Места для собрания сеймов определены раз навсегда. Так, сейм аймака Цецен-хана собирается в местности Керулюн-бархон, Тушету-хана — у горы Хан-улы (близ г. Урги), Сайн-ноина на р. Цецерлик и Цзасакту-хана — на оз. Биду-лия-нор. На сеймах обсуждаются вопросы, касающиеся распределения налогов и натуральных повинностей, разрешаются спорные дела между хошунами и удовлетворяются претензии потерпевших. Сеймы сопровождаются различными увеселениями: скачками на призы, стрельбой из луков, единоборством и т. п. Но весьма сомнительно, чтобы деятельность этих собраний могла благотворно отражаться на народном благосостоянии при темных поборах, продажности и других преступных действиях тех же хошунных владетелей.

Халхаские хошуны соединяются следующим образом в аймаки: 1. Аймак Цецен-хана занимает северо-восточную часть Монголии и состоит из 23 хошунов. На севере он примыкает к Забайкальской области на пространстве между Менцзинским и Абагайтуевским пограничными караулами. От последнего граница аймака направляется к юго-востоку через вершины р. Ху-гол и оз. Талба и к гребню хребта Большого Хингана. По нему она идет на юго-запад до истоков речки Умуй, от которых поворачивает к оз. Бородьчжиту и далее к степной речке Дзулга, затем пересекает Дархан-цайдамскую дорогу (с оз. Дархан-цай-дам в г. Долон-нор) между станциями Судету и Кодо, поворачивает к северо-западу и проходит между станциями Хологур и Дурбан-дэрету на Аргалинской дороге, а на Калганско-ургинской караванной через ст. Куку-дэрису. Верстах в ста западнее этого урочища граница поворачивает на север и через урочище Баны-хара и хребет Алтан-улугуй в Гентэйских горах выходит на государственную границу против Менцзинского караула.

Резиденция Цецен-хана находится на среднем Керулюне в местности Хара-хайлар.

2. Аймак Тушету-хана содержит 20 хошунов. На востоке он примыкает к аймаку Цецен-хана, юго-восточная его граница проходит близ станций: Харатуин-сучжи на Аргалинской дороге, Хайласутай на караванной и Сучжи на Калганско-улясутайской почтовой. От последней через урочище Шара-хадын она направляется к оконечности Южного [123] Алтая; далее на юго-западе пересекает тибетскую дорогу на урочище Сучжин-хара-тологой и, пройдя в западном направлении около 140 верст, поворачивает на север, к оз. Улан-нор. Потом идет вверх по р. Онгиин, с которой сворачивает на ст. Xадату Калганско-улясутайской дороги и направляется на север, к р. Орхону около монастыря Эрдени-цзе. От него западная граница аймака Тушету-хана идет вниз по Орхону, который оставляет верстах в восьмидесяти ниже оз. Угэй, и через горы Бугун-шара и Хантай выходит к перевалу Боготу-даба на государственной границе.

Ставка Тушету-хана на р. Орхоне, верстах в тридцати ниже устья р. Толы.

3. Аймак Сайн-ноина состоит из 24 хошунов и граничит на востоке с аймаком Тушету-хана, на юге песчаною Гоби. Западная его граница пересекает Южный Алтай близ меридиана оз. Орок. Повернув от этого озера на запад, она направляется через нижний Байдарик и выходит на р. Дзап-хын немного выше урочища Цакилдак. Далее идет вниз по этой реке до устья р. Улясутай, а потом вверх по последней до устья ее правого притока Иро, откуда через вершины другого притока Цзагистэй к вершинам Эдера; затем вниз по Эдеру до устья речки Ангирты, от которого через горы Була-най и Баин-цзюрке выходит на р. Эгин-гол против гор Халцзан-бургутай и следует вниз по этой реке до встречи с западной границей аймака Тушету-хана.

Ставка Сайн-ноина в монастыре Эрдени-цзе, на верхнем Орхоне.

4. Аймак Цзасакту-хана имеет 19 хошунов. На востоке и северо-востоке примыкает к аймаку Сайн-ноина, на юг простирается до гор Аргаланты и Хаптык. Западная граница направляется от гор Хаптык через перевал Борджон в хребте Алтаин-нуру и урочище Цзаилгын на восточной оконечности долины Дзерге к урочищу Аргаланты на р. Дзапхыне. Потом вниз по этой реке и по западным берегам соединенных озер Айрик и Киргиз. Оттуда она через хребет Хан-хухэй идет к устью речки Цаган-усу (левый приток р. Теса), от которого через устье речки Чирик (правый приток Теса) и верховья речки Шаргын (правый приток р. Тэльгир-морина) выходит на р. Эгин-гол у горы Манхын-ула и спускается вниз по ней до встречи с границею аймака Сайн-ноина.

Ставка Цзасакту-хана находится у северного подножия хребта Тай-шир-ула, верстах в сорока пяти к югу от монастыря Нарбаньчжи (В китайской географии Монголии (описание монгольских кочевьев) не только границы аймаков, но и хошунов описаны весьма подробно, но, к сожалению, большую часть упоминаемых в этом сочинении местностей, к которым приурочены границы, невозможно отыскать даже на большой китайской карте Монголии. Для настоящего описания границ я пользовался при обязательном содействии секретаря ургинского консульства Успенского этой картой, извлечениями из помянутого сочинения в словесных переводах Успенского и Падерина, а также описанием Потанина северной и южной границ аймака Цзасакту-хана (Потанин. Очерк С.-З. Монголии, вып. II, стр. 20—25) и, наконец, расспросными сведениями во время путешествия по Халхе).

Высшее административное управление Халхой и внешние, пограничные дела сосредоточены в руках сановников, назначаемых китайским правительством, из которых два (монгол и маньчжур), имеющие титул амбаней, заведуют аймаками Цецен-хана и Тушету-хана, а аймаками Сайн-ноина, Цзасакту-хана и енисейскими урянхаями управляет улясутайский цзянь-цзюнь, имеющий двух помощников (монгола и маньчжура), которым присвоен титул хебей-амбаня. Кроме того, улясутайский цзянь-цзюнь заведует всеми монгольскими и китайскими войсками в Халхе и делами по призыву монголов, халхаских аймаков на службу как в мирное, так и [124] в военное время. Распоряжения его по призыву, перемещению войск и тому подобному обязаны исполнять ургинские и кобдинский амбани, не зависимые от цзянь-цзюня в гражданском управлении.

В состав Халхи не входят аймаки Юго-Восточной Монголии, а именно: Сунитов, Цахар, Урот и Тумыт.

Аймак Сунитов занимает большую часть Монгольской гоби. На северо-западе примыкает к аймакам Цецен-хана и Тушету-хана, на востоке — к хребту Большому Хингану на пространстве от верховьев речки Умуй до верховьев р. Цаган-мурень. От последних юго-восточная граница этого аймака идет к степному кряжу Куйтун-шилин, далее пересекает Дархан-цайдамскую дорогу между станциями Халусутай и Кузн-нор, а караванную на хребте Минган, и выходит на станцию Шара-хада почтовой Калганско-улясутайской дороги. Оттуда поворачивает на запад и через верховья речки Хошотын примыкает к аймаку Тушету-хана.

Аймак Сунитов состоит из двух хошунов Цзун-Суниты (т. е. Восточные Суниты) и Барун-Суннты (Западные). Границей между ними служит черта, идущая от верховьев степной речки Куйтун через станции: Куль-худук на Аргалинской дороге, Минган на караванной и Шара-мурень на почтовой.

Аймак Цахар занимает юго-восточный угол Монголии между хребтами Большим Xинганом и Ин-шанем (по гребню которого проходит северная граница Чжилийской провинции Внутреннего Китая) и граничит на востоке хребтом Хинганом (с Маньчжурией), на юге хребтом Ин-шанем (с Чжилийской провинцией), на западе с аймаком Уротов, от которого отделяется чертой, идущей от хребта Ин-шаня по его северному отрогу, Сума-хада, на станцию Шара-хада почтовой дороги. На северо-западе аймак Цахаров примыкает к аймаку Сунитов.

Аймак Урот тянется длинной полосой с востока на запад от земли Цахар до пределов Ала-шаня. На востоке граничит с аймаком Цахар, на севере с аймаком Сунит, на северо-западе с аймаком Тушету-хана, на юго-западе примыкает к княжеству Ала-шань (Княжество Ала-шань, лежащее к западу от р. Хуан-хэ и населенное народом монгольского племени, управляется своими князьями наследственно), с которым граничит чертой, идущей от р. Хуан-хэ через юго-западную оконечность хребта Хара-нарин-ула и пересекающей тибетскую дорогу немного севернее кумирни Баян-тухум. На юго-востоке аймак Урот примыкает к аймаку Тумыт (граница проходит близ оз. Улан-нор).

Аймак Тумыт примыкает на северо-западе к аймаку Урот, а на юго-востоке к провинции Шаньси Внутреннего Китая, с которой граничит хребтом Ин-шанем и его отрогом Муни-ула, на юге к р. Хуан-хэ.

Хошунами аймаков Юго-Восточной Монголии управляют, подобно халхаским, монгольские князья наследственно, утверждаемые в правах владения ими богдо-ханом. Высшее же административное управление аймаками сунитов и цахар сосредоточено в руках двух амбаней (монгола и маньчжура), пребывающих в г. Калгане. Аймаками урот и тумытов управляют также два амбаня (монгол и маньчжур), имеющие резиденцию в г. Куку-хото.

Управление Кобдинским округом вверено амбаню (из маньчжур), назначаемому китайским правительством. В состав этого округа входят хошуны: дурбет, мынгит, олёт, алтайских урянхаев, торгоутов Южного Алтая, цзахачин и земля киргизов-киреевцев, населяющих северо-западный [125] угол Джунгарии. Аймаками управляют князья наследственно, а киргизами — старейшины.

В Халхе существует еще так называемое Шабинское ведомство. Оно состоит из монголов в числе около 20000 душ, подаренных в разное время удельными князьями ургинскому хутухте и представляющих ныне его данников. Эти монголы кочуют в разных халхаских хошунах на землях, предоставленных им во временное пользование, но собственной земли не имеют. К Шабинскому ведомству принадлежат также монголы-дархаты, населяющие горную страну к юго-западу от оз. Косогола. Монголы Шабинского ведомства управляются шанцзабой-ламой — заведующим гражданскими делами святителя, и платят в казну хутухты небольшой налог со скота. Они избавлены от всяких повинностей и пользуются, сравнительно с прочими монголами, большей степенью благосостояния. В административном отношении шабинцы не зависимы от тех удельных князей, в хошунах которых кочуют, и подразделяются на роды (отоки), управляемые даргами, которые утверждаются в своих должностях шанцзабой-ламой.

В заключение лишь остается еще сказать несколько слов об отношении монголов к китайцам. По собственным наблюдениям и общему отзыву лиц, долго проживавших в Монголии, масса монгольского народа относится весьма недружелюбно к своим поработителям, ропщет, хотя и негласно, на темные поборы и притеснения правителей, которым мирволит китайское правительство; наконец выражает явно неудовольствие на китайские торговые компании в Монголии, эксплоатирующие безжалостно туземное население. Неприязнь монгольского народа к китайцам сдерживается, однако, той предусмотрительной политикой, которая доставила правительству богдо-хана прочное владычество над Монголией. Эта политика, как известно, издавна заключалась в покровительстве влиятельным классам монгольского народа — князьям и духовенству. Китайское правительство постоянно задобривало удельных князей, не скупилось на жалованье им, щедрые подарки, почести при дворе и привлекало их к трону далее родственными узами посредством браков влиятельнейших из них с принцессами царствующей династии. То же самое можно сказать и о духовенстве, т. е., собственно, о влиятельных представителях его и хутухтах (святителях). Китайцы сумели привлечь на свою сторону и этот класс своими искательствами. Даже в наши дни ургинские амбани в торжественные праздники обязаны являться на поклонение тамошнему святителю.

Теперь монголы стали далеко не теми, какими были в начале китайского владычества над ними, и не возбуждают серьезного опасения правительства богдо-хана. Обладание Монголией не доставляет никаких выгод собственно китайской казне, а вернее приносит ей изрядный дефицит, но китайцы не могут не дорожить ею по причине той важной экономической зависимости, которая существует между этой страной и густонаселенным Внутренним Китаем.


Комментарии

62. Основным занятием монголов с самых древнейших времен было животноводство. Все необходимое для жизни им давал скот. Однако чрезвычайная культурная и экономическая отсталость дореволюционной Монголии ставила ее животноводство в полную зависимость от природных и климатических условий страны. Многоснежная зима, гололедица, суровые зимние ветры, вспышки эпизоотии — чумы, сибирской язвы, годорона коз и др. — приводили к массовому падежу скота, гибели от голода тысяч аратских семей. Только после провозглашения в Монголии Народной Республики, в 1924 г., начали создаваться социально-экономические условия, могущие обеспечить внедрение культурных, наиболее эффективных, методов животноводства.

Всемерное увеличение и улучшение поголовья скота — одна из главных задач экономической политики народной революционной партии и правительства Монгольской Народной Республики. Сейчас кочевое хозяйство арата развивается на базе применения современной техники, современных методов ухода за скотом, правильного использования выпасных угодий, широкой сети ветеринарных и зоотехнических пунктов и создания постоянной кормовой базы.

Одним из правительственных мероприятий в борьбе за интенсификацию животноводческого хозяйства, за поднятие благосостояния и культурного уровня аратских масс в Монголии была пропаганда сенокошения и осуществление конкретной материальной помощи аратам в заготовке сена: предоставление сенокосного инвентаря на прокат, отпуск долгосрочного кредита на заготовку кормов, обеспечение индивидуальным сенокосным инвентарем и т. п.

С 1937 г. при помощи Советского Союза в Монголии стала создаваться сеть машинно-сенокосных станций. Эти станции заменяют тяжелый ручной труд арата по заготовке корма для скота машиной. Они окажут влияние и на изменение общественно-экономического строя аратских хозяйств.

Новым этапом в культурно-экономическом развитии Монгольской Народной Республики явится выполнение пятилетнего плана, принятого в конце 1947 г. на XI съезде Монгольской народно-революционной партии. Согласно этому плану развития народного хозяйства Монголии, на 1948—1952 гг. предусматривается дальнейшее развитие роста поголовья скота, увеличение его продуктивности. Для этого сейчас в Монголии осуществляется организация государственных хозяйств и добровольных производственных объединений аратов, еще шире развивается сеть передвижных сенокосных станций. Одновременно следует указать на рост посевных площадей, которые за последнее десятилетие увеличились в 170 раз, земледелие становится существенной отраслью хозяйства Монгольской Народной Республики.

63. Замечание М. В. Певцова о том, что Тянь-шань нигде не сочленяется с Монгольским (у Певцова — Южным) Алтаем, не совсем верно. На юге, приблизительно на 43-й параллели, южные отроги Алтая смыкаются с невысоким восточным окончанием Восточного Тянь-шаня, а далее на юго-восток Монгольский Алтай отдельными возвышенностями уходит за государственную границу в пределы внутренней Монголии, переходя в горы Иньшань.

Кроме этого, североджунгарские хребты — Барлык, Майли и Джаир, составляющие продолжение Джунгарского Ала-тау (система Тянь-шаня), соприкасаются через небольшие горы Коджур, Уркашар и Семис-тай с хребтами Саур и Тарбагатай (система Алтая). Академик В. А. Обручев в связи с этим отмечает: «В Пограничной Джунгарии, действительно, соприкасаются две системы горных кряжей — Тянь-шанская и Алтайская, и между ними остается только маленький промежуток, как будто нейтральный, с горами Уркашар — Семис-тай» («Пограничная Джунгария», том III, вып. 1, стр. 89).

64. Байдарик — самая многоводная из рек, стекающих с южного склона Хангая, и одна из крупнейших рек Монголии. Целесообразно пополнить и уточнить описание этой реки, данное М. В. Певцовым.

Река Байдарик обладает одной исключительной особенностью: в нижнем течении она раздваивается и течет двумя руслами. Отошедший от главного русла рукав продолжает вследствие равнинности местности самостоятельную жизнь и вливается в соленое озеро Адагин-цаган, или, как оно еще называется на некоторых картах, — Цаган-нур. Этот рукав беден водой и образует по долине обширные солончаковые понижения; он носит такое же название, как и правый приток Байдарика, пересеченный маршрутом Певцова, — Цаган-гол. Главное русло Байдарика вливается в другое соленое гобийское озеро — Бон-цаган.

Длина Байдарика до озера Бон-цаган — 295 км, до озера Адагин-цаган — 310 км. Э. М. Мурзаев, исследовавший Хангай в 1941 г., отмечает, что в мае Байдарик ниже разветвления имел ширину в одном русле до 25 м и большую скорость течения. Истоки Байдарика до сих пор еще мало исследованы.

Что касается упомянутого М. В. Певцовым озера, в которое впадает Байдарик, то здесь, видимо, он подразумевает не Цаган-нур (Адагин), принимающий левое ответвление реки — Цаган-гол, а какое-то другое озеро. Певцов указывает его размеры; они более значительны, чем размеры Цаган-нура (Адагина). Можно предположить, что М. В. Певцов для сокращения называл озеро Буон-цаган-нур (на современных картах — Бон-цаган-нур), в которое вливается главное русло Байдарика, — Цаган-нором. В то время не было еще известно, что Байдарик образует второе русло, несущее воды в меньшее озеро, находящееся приблизительно в 60 км на востоке и называемое Цаган-нур.

В 1899 г. озеро Бон-цаган посетил П. К. Козлов, который в отчете о своем путешествии приводит следующее его описание. «Озеро Боун-цаган-нор — довольно обширное — до 60 верст в окружности — было обойдено кругом. Общая фигура этого соленого озера, стоявшего открытым в половине октября, напоминает закругленный треугольник, северо-западная и юго-западная стороны которого прихотливо изрезаны. Вода настолько солона, что ее не пьют даже животные; кроме того, она обильно выделяет сероводород. Низкий берег — солончаки, возвышенные пески, обсыпающие котловину озера со всех сторон; с восточной стороны, кроме того, расположены правильные поперечные гряды, состоящие из конгломератового щебня. В северо-восточный угол озера впадает речка Байдарик, незадолго перед тем принявшая справа Цаган-гол. Отсюда же на северо-запад, вдали, среди предгорий Хангая, виднелась гора Гурбан-хара-магнай.

На озере ютилось много пролетных птиц, — все те же, которые мной были указаны и раньше. С севера и запада, со стороны пустыни, порой приходили куланы и антилопы (Gazella subgutturosa), которых манили прибрежные заросли камыша, тамариска и саксаула». (Монголия и Кам, Географгиз, 1948, стр. 64).

65. Наблюдения М. В. Певцова в Хангайской долине и сделанные на их основании некоторые выводы представляют выдающийся интерес как для познания природы тех мест, так и для характеристики Певцова-исследователя. Действительно, ограниченный в своих исследованиях во времени и в территории сроками и маршрутом каравана, М. В. Певцов сумел уловить острым взглядом натуралиста-исследователя характер ландшафта впадин, расположенных между южными отрогами Хангая и северной цепью Гобийского Алтая. М. В. Певцов правильно называет эту впадину «западным клинообразным рукавом Гоби».

Не менее интересно в этом отношении замечание М. В. Певцова о том, что «горная система Хангая опускается к югу небольшою террасой». Это, по существу, первое упоминание в литературе о так называемом Южно-Хангайском плато. Последующие работы русских, и особенно советских ученых, значительно расширили и углубили наши знания об этом районе. Эти работы подтвердили правильность первых наблюдений М. В. Певцова. Так у Э. М. Мурзаева мы находим следующую характеристику Южно-Хангайского плато: «Хангайский хребет в истоках Байдарика, Туип-гола и Тацаин-гола, достигая больших высот, резко падает сравнительно на небольшом протяжении, после чего образует обширное наклонное плато, весьма постепенно падающее к югу к озерной гобийской котловине. Абсолютные высоты этого плато колеблются примерно от 2 100 до 1 250 м, тогда как горы и гряды, выделяющиеся на нем, достигают 2 700 м на северо-западе и 1 500 м на юге».

«Хангайское плато падает к озерной гобийской впадине высоким резким уступом, очень крутым и четким.

Поверхность плато покрыта каменным материалом, щебнем, местами сильно засыпана песками, впрочем, как будто редко образующими песчаные барханные массивы». («Монгольская Народная Республика», Географгиз, 1948, стр. 226—227).

Очень верно М. В. Певцов подметил и еще одну характерную особенность гобийской впадины, отделяющей Южно-Хангайское плато от Гобийского Алтая, — наличие речек и ручьев, впадающих в ныне замкнутые озера, во множестве рассеянные по впадине.

Новейшие исследования, в частности исследования Б. Б. Полынова и В. И. Лисовского, а также и Э. М. Мурзаева, дают основание полагать, что в прошлом вообще в Гоби и, в частности, в ее западной окраине, о которой пишет М. В. Певцов, существовала более мощная, связанная с более крупными системами гидрографическая сеть, распавшаяся затем на отдельные звенья. В котловинах гобийских озер сохранились террасы усыхания и береговые валы — несомненные признаки более высокого в прошлом стояния вод этих озер. (См. Э. Мурзаев. К палеогеографии Северной Гоби. Труды Монгольской Комиссии АН СССР, вып. 38, М., 1949).

Характерность озер для пустынных ландшафтов этой Хангайской долины дала основание М. В. Певцову назвать его «Долиной озер». Это название прочно вошло в географическую литературу.

66. Река Нарын или, как она называется на некоторых современных картах, Буридуин-гол, до сих пор еще мало изучена. Однако имеющиеся сведения говорят о том, что она значительно уступает как по длине, так и по полноводности Байдарику.

Буридуин-гол берет начало в озере Хуху-буриду-нур, расположенном на Южно-Хангайском плато, и несет свои воды на юг по направлению к озеру Цаган-нор (Адагин-нор), которого не достигает, теряясь в песках и образуя солонцы. Весьма вероятно, что в отдельные богатые осадками годы существует кратковременный сток Буридуин-гола в озеро Цаган-нур.

67. Здесь также следует отметить замечательную наблюдательность М. В. Певцова и особенно характерную для него способность обобщенно улавливать крупные географические особенности местностей. В данном случае М. В. Певцов, руководствуясь беглым маршрутным обзором, весьма точно установил очень слабо выраженную границу собственно Монгольского Алтая и его восточного продолжения — Гобийского Алтая, которая проходит несколько западнее горы Ихэ-богдо, по меридиану хребта Тайашири-Сэрхэ.

В отличие от Монгольского Алтая, представляющего единую непрерывную цепь гор, Гобийский Алтай уже состоит из ряда отдельных хребтов и гор, разделенных на глубокие понижения, подобно цепи, разделенной на отдельные звенья (См. Э. М. Мурзаев. Монгольская Народная Республика, Географгиз, 1948, стр. 171).

Ихэ-богдо (по-монгольски великая святая) — высочайшая вершина Гобийского Алтая. Она превосходит высоту, указанную М. В. Певцовым, и поднимается свыше 4 000 м над уровнем моря.

Упоминаемые впервые в географической литературе М. В. Певцовым признаки современного оледенения Ихэ-богдо подтвердились последующими исследованиями. «Резкой и крутой северной стеной высится Ихэ-богдо над глубокой «долиной озер». Такое положение способствовало накоплению снега и образованию ледников в ущельях северного склона» (Э. М. Мурзаев. Заметка о древнем оледенении Монголии. Вопросы географии, сборник 15, 1949 г., стр. 191).

До исследований Западной Монголии советскими учеными, но уже после М. В. Певцова, район Ихэ-богдо посетили Г. Н. Потанин и П. К. Козлов. Первый — во время своего путешествия в 1876 и 1877 гг. и в экспедицию 1883—1886 гг.; второй — в 1899—1901 гг. Они собрали весьма обширные естественно-исторические материалы, значительно дополнившие описание М. В. Певцова. Интересную обзорную географическую характеристику Ихэ-богдо приводит Г. Н. Потанин: «С соседних высот, как с пункта достаточно отдаленного, можно было лучше рассмотреть хребет, проходящий к югу от озера Орок-нор. Хребет Ихэ-богдо имеет гребень, исподволь поднимающийся от перевала Убтен-нуру к западу; под гребнем с северной стороны видны стенообразные обрывы, осыпанные слегка, но не покрытые сплошь снегом; ледяных масс в бинокль не видно. Гребень ровный, как будто он не что иное, как окраина террасы или горизонтальной площади. На западе гребень круто обрывается профилем, который служит боком вырезки, с западной стороны ограниченной остроконечной горой; на вершине этой последней есть крапины снега. На восточном конце гребень тоже отделен вырезкой от восточного продолжения хребта. Западнее этой восточной вырезки от гребня отделяется второстепенный хребет, который служит, кажется, боком продольной долины. Против середины гребня все долины поперечные, но в западном конце хребта, как и в восточном, тоже есть одна продольная. На южном склоне Ихэ-богдо я видел только поперечные долины, но с юга гребень казался, в противоположность северной стороне, не отвесным, а закругленным, нижнее же основание хребта на юге круче, чем на севере. Плоской снеговой покрышки, которая была видна на Ихэ-богдо с гор Нэмэгэту и Баин-Цаган, с севера не видно». (Г. Н. Потанин. Тангутско-Тибетская окраина Китая и Центральная Монголия. Географгиз, М., 1960 г., стр. 542).

68. Река Туин-гол (на некоторых современных картах Туйин-гол) имеет общее протяжение свыше 240 км. В верхнем течении Туин-гол глубоко врезается в Южно-Хангайское плато и течет в обрывистых и скалистых берегах; однако долина ее весьма широка — от 1 до 4 км. Русло реки, извиваясь по обширной пойме, образует мноючислепные старицы и протоки. Лишь в одном месте долина сужается, и Туин-гол течет ущельем на протяжении 30 км.

По выходе в «долину озер» Туин-гол приобретает характер типичной равнинной реки: течет, широко извиваясь, в низких пологих берегах, разбиваясь на многочисленные рукава и протоки; в дельте она образует сильно заболоченный участок, ниже которого тремя протоками вливается в озеро Орок-нур.

В определении сравнительных размеров Орок-нура и озера Цаган-нур (Бон-цаган, см. комм. 64) М. В. Певцов не ошибся. Орок-нур действительно имеет меньшие размеры. Его площадь равняется 130 кв. км, наибольшая длина — 28 км, а ширина — 8 км. П. К. Козлов пишет, что когда смотришь на Орок-нур с его, по большей части, возвышенных берегов «...получается впечатление глубокого провала, некогда, вероятно, наполнявшегося водою значительно выше; ныне же, по словам монголов, не всегда полностью прикрывается даже его дно. Наибольшая глубина озера приходится у северного берега, хотя значительные омуты, согласно показаниям тех же монголов, имеются во многих местах этого бассейна. Периодически, приблизительно через десятилетний промежуток, речка Туин-гол приносит очень мало воды и озеро мелеет настолько, что по нему свободно бродят лошади и коровы; многочисленная же рыба частью скопляется в омутах, частью погибает в грязи, становясь добычей крылатых хищников» («Монголия и Кам», Географгиз, 1948, стр. 71).

В 1923—1926 гг. П. К. Козлов возглавлял Монголо-Тибетскую экспедицию Русского Географического общества. Два отряда этой экспедиции — П. К. Козлова и его жены, советского орнитолога Е. В. Коздовой, посетили озеро Орок-нур. В результате были собраны обширные материалы по морфологии водоема и пернатой фауне, населяющей его воды.

«Дно Орок-нура, илистое у юго-западного берега, становится песчаным и твердым по мере приближения к центру бассейна. Не доходя 200 м до северного берега, появляется галька. По нашему пересечению глубина водоема увеличивалась очень равномерно. В 200 м от юго-западного берега она достигала всего 1 м, в 400 м — 1,5 м, в 600 м — 2 м и, наконец, в 1600 м — 4 м. Дальше на протяжении целого километра промеры давали почти одни и те же цифры — от 4 до 4,5 м и только метрах в 100 от северного берега снова снизились последовательно до 2 и 1 м». (П. К. Козлов. Путешествие в Монголию. Географгиз, 1949, стр. 166).

Новейшие химические исследования воды Орок-нура, проведенные в 1941 г., показали, что вода в нем, даже при высоком стоянии уровня, слабо солоноватая. По определению M. M. Беспаловой, сухой остаток пробы его воды равен 1,3 г на 1 литр воды (см. Э. M. Mурзаев. Монгольская Народная Республика. Географгиз, 1948, стр. 290). Тем не менее соленость воды Орок-нура весьма незначительна для бессточного Центрально-Азиатского бассейна. Многие озера, находящиеся в подобных же условиях, содержат соленую воду.

Берега Орок-нура покрыты зарослями камышей; весной и осенью озеро изобилует плавающими и голенастыми птицами.

69. Об истинной длине Туин-гола см. комментарий 68.

70. Название Цасату-богдо М. В. Певцов дает массиву Бага-богдо (Малый богдо). Этот массив, благодаря своему одинокому высокому куполу с крутыми и труднодоступными склонами, производит, очевидно, более грандиозное впечатление, чем плоское поднятие Ихэ-богдо. В действительности же Бага-богдо достигает 3 554 м (на некоторых картах — 3 584 м) и приблизительно на 500 м ниже своего западного соседа Ихэ-богдо.

Более эффектной формой отдельно стоящей вершины Бага-богдо, а также и тем, что М. В. Певцов наблюдал ее на сравнительно близком расстоянии, может объясняться допущенная им ошибка в сравнительном определении высоты двух крупнейших вершин Гобийского Алтая.

71. Гребни наиболее приподнятых кряжей — останцовых гор на Южно-Хангайском плато обнажают базальты. Образцы этой горной породы, в частности с реки Туин-гол, собранные Г. Н. Потаниным, исследовал П. Н. Венюков. Он дает их петрографическое описание в статье «Базальты Монголии», опубликованной в Заметках СПб. Минералогического общества, серия вторая, часть 25, стр. 228—295.

72. Н. Элиас в 1872—1873 гг. пересек Монголию с юго-востока на северо-запад. Он двигался от Куку-хото через Монгольскую Гоби и ее западный язык — «долину озер»; Хангайскими горами прошел в Улясутай, откуда отправился на север до города Кобдо и далее в бассейн р. Оби в Сибири. В отчете об этом путешествии содержится краткое описание пути, высоты некоторых точек маршрута над уровнем моря, а также результаты метеорологических наблюдений.

73. В комментариях 64, 65, 68 мы подробно остановились на главнейших озерах; Гобийской долины, отделяющей горы Алтайской системы от Хангая. Таких наиболее крупных озер мы упомянули три: Бон-цаган, Цаган-нур (Адагин-цаган) и Орок-нур — все эти озера соленые. О двух озерах — об озере Джиргаланту и озере Цыгеин-нур, кроме М. В. Певцова, никто из путешественников и исследователей Монголии никаких сведений не сообщает; нет этих озер и на современных картах.

Четвертым, самым восточным из крупных водоемов «долины озер», является озеро Улан-нур. О нем мы еще скажем несколько дальше (комментарий 82), в связи с описанием М. В. Певцовым реки Онгин-гол, которая питает это озеро.

74. Мы уже останавливались на двух из четырех крупнейших обособленных горных группах Гобийского Алтая — на Ихэ-богдо и Бага-богдо. Третьей такой группой являются горы Арца-богдо. Хорошее описание этого хребта дает П. К. Козлов.

«Горы Арца-богдо стоят обособленно, имея общее простирание от запада к востоку; восточная окраина характерно закруглена к югу и значительно расширена сравнительно с узкой и прямой западной окраиной. Гребень гор ровный, без выдающихся вершин; профиль строго согласуется с таковым Монгольского Алтая вообще, т. е. северный склон крут и короток, южный, наоборот, — полог и длинен. На южном скате западной окраины поднимается усеченным конусом гора Бугу с воронкообразной вершиной.

Описываемый хребет слагается из различных известняков и известняковистых брекчий, а также и из порфирита; предгорье, кроме того, богато базальтовой лавой, а у подошвы или по прилежащей низковолнистой поверхности, где местами стоят сланцевые отдельности, во множестве залегают небольшие и совсем маленькие затейливо обточенные куски роговика, яшмы, сердолика, агата, опала и их конкреции и натеки; среди самых разнообразных и причудливых камешков, имеющихся в нашей геологической коллекции, два образчика яшмы обделаны в виде наконечников копья, вероятно, человеком каменного века. Холмы, удаленные к северу и северо-востоку, содержат большею частью гобийский песчаник, а между холмами кое-где встречаются плоские, низкие, часто не превышающие уровень общей равнины, обнажения гранитов.

Общий вид этого хребта так же пустынен, как пустынны виды и предыдущих и последующих гор; тем не менее кочевники находят здесь для своих стад достаточное количество корма, перекочевывая без особенного труда с одного склона на другой по четырем отмеченным нами перевалам. В горах довольно обыкновенен низкорослый можжевельник, или, как называют его монголы, арца, откуда произошло и само название гор — Арца-богдо («Можжевеловые горы»). На своем пути в области этих гор мы встречали большие табуны лошадей, пасшихся у предгорий по мягкому, нежному кипцу» («Монголия и Кам», Географгиз, 1948, стр. 75).

Наибольшая вершина хребта Арца-богдо — Ихэ-баян — достигает абсолютной высоты в 2 453 метра. Упоминаемая П. К. Козловым южная вершина — Бугу (Ихэ-бугу) — поднимается на 2 018 метров.

75. В данном случае М. В. Певцов «долиной больших озер» называет депрессию, отделяющую Гобийский Алтай от Хангая, т. е. Гобийскую долину, или «долину озер».

76. Мы уже отмечали в комментарии 73, что, помимо М. В. Певцова, сведений об озере Цыгеин-нур никто из путешественников — исследователей тех мест — не дает и даже не упоминает об этом озере.

В значительной части своего течения река Аргуин-гол течет в низких берегах, образуя многочисленные солончаки и постепенно теряясь в обширном солончаковом болоте, на котором имеются отдельные зеркала небольших соленых озерец. Наличие пресного озера в низовьях Аргуин-гола маловероятно.

77. Во времена путешествий М. В. Певцова монгольский народ, угнетаемый и эксплоатируемый светскими и духовными феодалами и иностранными империалистами, находился на грани вымирания. Эксплоататорские классы не были заинтересованы в насаждении культуры среди аратских масс. Наоборот, с помощью ламаистской религии они стремились всячески препятствовать какому-либо культурному просвещению народа. В результате в стране при полном отсутствии санитарного надзора и каких-либо медико-санитарных учреждений были широко распространены всевозможные заболевания. За 56 лет, с 1862 по 1918 гг., население Монголии не только не выросло, но уменьшилось на 25 тысяч человек.

Национально-демократическая революция 1921 г. была началом и величайшей культурной революции в Монголии. Широкие аратские массы получили доступ к просвещению. В 1924 г. было организовано Министерство народного просвещения. Сейчас в стране, которая в 1921 г. имела менее 6 тысяч человек грамотных, насчитывается 412 общеобразовательных школ, 14 техникумов, ряд высших учебных заведений, а в 1942 г. в Улан-Баторе был открыт государственный университет.

Огромную помощь в деле Культурного преобразования оказал Монголии Советский Союз. Сейчас, благодаря его помощи, Монголия располагает кадрами своей национальной интеллигенции, играющими большую роль в хозяйственном и культурном строительстве страны.

Вместе с ростом материального благосостояния арата и с развитием народного просвещения изменялась и санитарно-бытовая обстановка жизни монгола. Ныне на смену знахарству и «целительным» молитвам лам пришла широко развитая сеть лечебно-санитарных учреждений: больниц, фельдшерских пунктов, консультаций. При серьезной помощи Советского Союза Монгольская Народная Республика за короткий срок создала прочную систему народного здравоохранения, обслуживаемую национальными работниками разных областей медицины.

В современной Монголии из года в год снижается смертность, быстро растет рождаемость, оздоровляется быт широких аратских масс.

После революции 1921 г. монгольский народ обрел новую судьбу. Перешагнув через общественную формацию, он семимильными шагами двигается вперед по некапиталистическому пути развития от феодализма к социализму. То, о чем пишет М. В. Певцов, сейчас уже далекая история Монголии. Это следует учитывать особенно при чтении настоящей главы, посвященной описанию населения Монголии.

79. Охота в Монголии — одна из важных отраслей народного хозяйства. Наибольшее значение имеет промысел на сурка-тарбагана. Сурковый промысел начал развиваться как раз в тот период, когда Монголию посетил М. В. Певцов. Позже, в отдельные годы, количество заготовляемых шкурок сурков достигало 4 000 000 штук. Важное промысловое значение имеют также лисица, корсак и в северных районах — белка. Из копытных наибольшее промысловое значение имеет антилопа-дзэрэн и кабан. Количество забиваемых охотниками дзэрзнов доходило до 100 000 штук в год. В период Отечественной войны советского народа по призыву маршала Чойбалсана охотники Монголии организовали массовую отправку добытых антилоп и кабанов в подарок Красной Армии.

80. Действительно, в дореволюционной Монголии ремесленная специализация не имела сколько-нибудь широкого распространения. Небольшие ремесленные предприятия сосредоточены были в немногих крупнейших населенных пунктах. Они занимались овчинным, столярным, сапожным, седельным, портняжным и другим производством, обслуживающим непосредственно бытовые нужды населения. В 1919 г., например, в Улан-Баторе (в Урге) было 363 таких мелких предприятий, которые представляли собой в значительной степени промышленность Монголии. Однако следует отметить, что в то же время в Монголии существовали дарханы — мастера-умельцы, выделывавшие высокохудожественные предметы из кости, дерева, камня, золота, серебра. Свое ремесло они доводили до степени искусства и пользовались глубоким уважением и почитанием в народе.

После революции 1921 г. в Монголии стало быстро расти разнообразное ремесленное производство, а затем в короткие сроки начала впервые создаваться и своя национальная промышленность. Современная Монголия, благодаря помощи Советского Союза, располагает уже многими крупными промышленными предприятиями, оснащенными современной техникой. Промышленность Монголии работает в основном на переработке продуктов животноводства.

81. Здесь М. В. Певцов противоречит исторической правде и самому себе. На стр. 123 он прямо пишет то, что ему пришлось лично наблюдать: «...существуют и постоянные причины незавидного экономического положения монгольского народа. Они заключаются в противозаконных поборах местных властей при всяком удобном случае, разорительных для простого народа, и в недобросовестной эксплоатации монголов китайскими торговыми компаниями, действующими сообща с местной администрацией». Таковы были истинные причины нищенского существования народа в Монголии.

Несколькими страницами раньше (стр. 121) Певцов замечает, что «Монголы в летнее время довольствуются преимущественно чаем с приправами и молочными продуктами, а мясо едят редко, исключая разве сурочье. Впрочем, и зимой мясная пища преобладает над прочею только разве у богатых, а бедняки при нужде питаются даже падалью». И это в стране, занимавшей первое место в мире по количеству скота на душу населения.

О необычайно тяжелой жизни монгола-арата пишут и другие русские путешественники, посещавшие дореволюционную Монголию. В. Л. Попов, возглавлявший Московскую торговую экспедицию в Монголию в 1910 г., указывает на чрезвычайную бедность эксплоатируемого монгола-скотовода, которого всячески угнетают светские и духовные феодалы: «В политической жизни не только всей страны, но даже в жизни своего хошуна, монголы почти не принимают никакого участия; обязанность простого монгола — вносить свои подати, отбывать личную и денежную повинность, какие на него возлагают его хошунный дзасак (князь) и его советники — чиновники. Права не только князя над монголом своего хошуна, но даже его чиновников никем не регламентированы, кроме обычаев, а эти обычаи очень жестоки. Приходилось быть свидетелем многочисленных случаев жестокой расправы с монголами по приказанию не только князей, но и более мелких чиновников. Гражданская жизнь монгола проходит прежде всего в беспрекословном повиновении своему князю и чиновнику, под страхом жестокой расправы, а духовная жизнь — в беспрекословном доверии своим духовным руководителям — ламам». («Московская торговая экспедиция в Монголию». М., 1912, стр. 175).

Монгольские удельные княжества, в которых господствовала атмосфера полного произвола со стороны угнетающего князя и его чиновников, совершенного бесправия и страшной нищеты народных масс, были подлинной феодальной тиранией.

Текст воспроизведен по изданию: М. В. Певцов. Путешествия по Китаю и Монголии. М. Государственное издательство географической литературы. 1951

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.