Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Восьмой том содержит очередные 25 глав «Жизнеописаний» (86-110), и, таким образом, в последних двух изданных томах «Исторических записок» представлен перевод 50 глав раздела Ле чжуань (всего их 70), т.е. большая часть, что позволяет сделать и определенные выводы о его направленности и содержании.

Прежде всего стоит подчеркнуть некоторые различия в зарождении и развитии биографического жанра в Китае и на Западе. В греко-римский период этот жанр был представлен целой когортой биографов: Аристоксен Тарентский, Гераклий Понтийский, Сатир, Фаний, Германипп, Светоний Транквилл, Тацит, Диоген Лаэртский, Филострат, Ксенофонт и др. В Китае же основоположником и, пожалуй, единственным представителем биографического жанра в древний период является Сыма Цянь. Другие авторы биографий нам доподлинно не известны, хотя отрывочные и неполные описания жизни и деяний героев встречаются в ряде древних книг, например, в Шаншу, Цзо чжуань, Янь-цзы чунь-цю, Чжаньго цэ, Го юй, которые были своеобразными предтечами Ши цзи. Поэтому считаем себя вправе вслед за С.С.Аверинцевым, именовавшим Плутарха «классиком биографического жанра» 1, назвать классиком биографического жанра в древнем Китае Сыма Цяня, оставившего потомкам портреты выдающихся личностей того периода и описания отдельных малых народов Восточной Азии, тем более что позднее по его образцам составлялись жизнеописания (чжуани) во всех 24 династийных историях Китая вплоть до XX в.

Разумеется, между трудами Плутарха и Сыма Цяня существуют немалые различия как по содержанию, так и по стилю и компоновке, поскольку в них отражены разные культуры и общества, а герои действуют в несходных исторических условиях. Плутарх прежде всего подробно обрисовывал характеры и уделял большое внимание даже самым незначительным поступкам и высказываниям своих героев, вплоть до анекдотов из личной жизни «великих» того [14] мира. Исследователь его творческого наследия С.Я.Лурье характеризовал эту особенность античного автора словами немецкого исследователя Крайст-Шмида: «Для Плутарха история это только склад материалов, откуда философ черпает примеры для своей этики и психологии» 2. Наряду с множеством исторических фактов в биографиях Плутарха мы находим много искренних слов в защиту честности и патриотизма, явно осуждающие оценки злодейств и войн, переполнявших историю Греции и Рима тех веков, и вместе с тем — немалое количество всевозможных предзнаменований и суеверий. Конечно, у ле чжуаней Сыма Цяня много сходных с трудом Плутарха черт: картины многочисленных кровавых войн, нелестные оценки поступков персонажей, принадлежавших к столпам китайского общества, прославление верности и добродетелей, осуждение коварства и зла. Но Сыма Цянь, в отличие от Плутарха, редко прибегает к мистическим сюжетам — предзнаменованиям и пророчествам, не так много внимания уделяет мелочам поведения и, что очень существенно, включает в число своих главных героев не только высшую знать, но и людей более простых по происхождению и роду занятий врачей, поэтов, гадателей, торговцев и т.д.

Во вступительной статье к седьмому тому «Исторических записок» мы стремились проследить генезис биографического жанра в древнекитайской историографии, дальнейшее его развитие в средние века и вплоть до нового времени, рассмотреть виды и типы биографических сочинений в Китае. Сейчас, во вступлении к восьмому тому, когда переведено уже большинство ле чжуаней, представляется возможным сделать попытку ответить на некоторые вопросы сущностного порядка: каково соотношение понятий макрокосма и микрокосма — Неба и Человека — в мышлении историка и его героев; какое место в труде Сыма Цяня отведено исторической личности и каким предстает авторское видение ее идеала, какие этические оценки даются историком характерам и поступкам героев. В заключение коснемся проблемы аутентичности текста Ле чжуань и сомнительных фрагментов этого раздела.

Итак, рассмотрим соотношение макрокосма и микрокосма, понятий Верховного Неба (тянь) и Человека (жэнь) у древних китайцев и отношение Сыма Цяня к вопросу всеобщего и единичного. В Ши цзи отчетливо и не раз выражена мысль об абсолютной [15] Верховной силе (тянь), творящей все сущее. В гл. 24 утверждалось: «Без устали творящее — это Небо, без движения создающая — это Земля. Так одно движение и один покой [создают все, что] находится между Небом и Землей» 3. «Известно, что Небо — это начало людей» (гл. 84) 4. Разумеется, понятие о Небе несло в себе определенные теистические элементы веры в него как в высшую божественную силу; вместе с тем оно было и более емким, охватывая и всю природу, и космос в целом. Одновременно в менталитете древних китайцев укоренилось понятие мин («небесная воля», «благословение Неба»), определяющее судьбу человека на земле (о мин упоминается во многих главах «Жизнеописаний»). Постепенно с развитием общественных систем растет и понимание важности роли человеческой личности в историческом процессе и идет сближение макрокосмических и микрокосмических представлений о Небе и Человеке. Недвусмысленным образом Сыма Цянь обозначил это сближение только однажды — в словах Ли-шэна, обращенных к Пэй-гуну (будущему ханьскому императору): «...тот, кто понимает высшие ценности Неба, может завершить свое государево дело... Для [истинного] вана Небом является народ» (гл. 97). Следует отметить, что в работах наших китаеведов отчетливо проявилось стремление трактовать само понятие тянь более широко, показывая его эволюцию в сознании древних китайцев. Так, Л.С.Васильев постулирует: ««Тянь» стало не столько даже верховным божеством, сколько олицетворением разума, целесообразности, справедливости и добродетели» 5. И.И. Семененко формулирует сходно: Конфуций считает Небо универсумом, являющимся «высшей действительностью, более реальной, чем весь изменчивый мир отдельных вещей» 6. Еще более обобщенно выразил эту мысль А.И.Кобзев: «Пара «небесное-человеческое» и триада «Небо-Земля-Человек» суть основополагающие онтолого-космические структуры традиционного китайского мировоззрения. Они отражают представление о человеке как важнейшей интегральной части единотелесного универсума» 7. Г.А. Ткаченко, опираясь на текст Люй-ши чунь-цю, пришел к выводу, что сложилась «идея единства макрокосма и микрокосма как философия окружающей среды» 8. [17] По мнению китайского ученого Хуан Буминя, сближение позиций Неба и Человека прошло несколько этапов: сначала оно отразилось в понятии тянь жэнь сян ин («взаимодействие сил Неба и Человека»), переросшем в формулу тянь жэнь хэи («общность Неба и Человека») 9. В.М.Алексеев в комментариях к Лунь юю замечал: «Небо, Земля, Человек — космическая троица, в которой человек является равноценным первым двум слагаемым, как существо, одаренное высокими способностями, суммируемое в образе Неба-Земли» 10. Добавим, что человек стоял в центре всего конфуцианского учения. Сходное представление о человеческой личности как мере всех существующих вещей (как у Протагора) было присуще и мировоззрению Сыма Цяня.

Личностная тема заполняет главы трех основных разделов Ши цзи. В «Анналах» (Бэнь цзи) это сначала фигуры легендарных правителей древности — Яо, Шуня и Юя, первых правителей и видных деятелей чжоуского периода, Циньской и Ханьской империй — Вэнь-вана, У-вана, Цинь Ши-хуана, Сян Юя, Лю Бана, Вэнь-ди, Люй-хоу и др. В тридцати главах «Наследственных домов» (Ши цзя) представлены правители отдельных царств и княжеств и их советники, такие, как У Цзы-сюй в У, Шао-гун в Янь, Вэй-цзы в Сунь, цзиньский Чун-эр, Гоу-цзянь и Фань Ли, Сяо Хэ, Цао Шэнь, Чжоу Бо, Чэнь Шэ. И, наконец, наиболее красочная палитра интересных личностей самого разного ранга, способностей и устремлений предстает перед нами в семидесяти главах Ле чжуань, где мы знакомимся с портретами более чем 250 персонажей.

Плутарх, указывая на цели написания биографий, заявлял: «Мы пишем не историю, а жизнеописания, и не всегда в самых славных деяниях бывает видна добродетель и порочность, но часто какой-нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битва, в которой гибнут десятки тысяч, руководство огромными армиями и осады городов» 11. Этим греко-римский историк обращал внимание на важность деталей в жизни своих героев. Сыма Цянь же, формулируя в своем послесловии задачи Ле чжуань, сделал акцент на незаурядность своих героев: «О тех, кто опирался на высокие принципы, был необыкновенным человеком, выделявшимся в массе других, кто не терял нужного момента в сложившейся обстановке и прославил себя в [18] Поднебесной, — об этих людях я и составил семьдесят жизнеописаний» 12.

Если Плутарх описывал деяния в большинстве своем представителей высшего эшелона власти — императоров, диктаторов, первых консулов и т.д., то реестр героев Сыма Цяня, как уже отмечалось, заметно шире — от императоров и правителей до людей «низких» по происхождению и по роду занятий, в числе которых торговцы Луань Бу (гл. 100) и Гуань Ин (гл. 95), рыбак Пэн Юэ (гл. 90), простолюдины Тянь Дань (гл. 94) и Хань Синь (гл. 93), конюх Ся-хоу Ин (гл. 95), бывший каторжник Цин Бу (гл. 91). К тому же в состав «Жизнеописаний» включены групповые портреты жестоких чиновников (гл. 122), странствующих храбрецов (гл. 124), гадателей (главы 127, 128), что еще больше расширяет личностный фон героев Ле чжуань.

В переведенных биографиях можно выделить несколько групп персонажей: государственные деятели, чиновники разных рангов, военачальники, мыслители, поэты, врачи — хотя границы этих групп достаточно условны. Если все же попытаться разбить уже переведенные ле чжуани по названным группам, то окажется, что жизнеописания служилого чиновничества занимают около 20 глав, военных — примерно 10 глав, интеллектуалов — 5 глав.

В свое время М.М. Бахтин выделял два типа античных биографий: энергетический, в котором образ человека, его характер воссоздавался путем изображения поступков, речей и других проявлений личности (как у Плутарха), и аналитический, где свойства характера героя и его действия компоновались по рубрикам (как у Светония) 13. Если принять эту классификацию, то «Жизнеописания» Сыма Цяня, без сомнения, должны быть отнесены к энергетическому типу.

Примечательно, что через все главы раздела Ле чжуань проходит тема трагизма. Если обозреть завершающие страницы биографий героев Сыма Цяня, то перед нами открывается достаточно мрачная картина. Большинство главных персонажей умирает не своей смертью — на поле боя или на плахе, причем зачастую безвинно, немалое число кончает жизнь самоубийством (добровольным или вынужденным). Вот случаи, ставшие хрестоматийными: фактическое самоубийство голодом во имя верности иньскому дому Бо И и Шу Ци (гл. 61), смерть поэта Цюй Юаня, покончившего [19] с собой в водах реки Мило (гл. 84). Нередко даже высокопоставленные или широко известные лица обрекались на жестокую, мучительную казнь: четвертован Шан-цзюнь (гл. 68), казнены У-ван Пи (гл. 106), Вэй Ци (гл. 107), Юань Ан, Чао Цо (гл. 101). Весьма редки упоминания о долгой жизни и спокойном завершении земного пути.

Закономерен вопрос: существовал ли для Сыма Цяня образ идеальной личности, достойной подражания? Для такого рода фигур историк применял господствующий в конфуцианском учении термин цзюньцзы («совершенномудрый»), добродетельные поступки и чистые помыслы которого могли бы служить примером для современников и потомков. Конечно, не многие из героев Ле чжуань удостаивались звания цзюньцзы. Даже Конфуций, глубоко почитаемый Сыма Цянем, лишь «достиг высшей мудрости» 14. Свое понимание нравственного идеала историк выразил в письме к другу Жэнь Шао-цину, через столетие обнародованном в Хань шу («История Хань») другим историком — Бань Гу: «Нравственное совершенствованье есть признак просветленного познания, а быть всегда в любви и простирать ее на всех — вот где начало человеческих достоинств! Брать от других, давать другим — вот то, в чем обнаруживается нам человеческая честь» (перевод В.М.Алексеева) 15. Вспоминая о своих великих предшественниках — Вэнь-ване, Конфуции, Цзо Цю-мине, Сюнь-цзы, Хань Фэе, историк сокрушался: «Все эти люди были переполнены клубившимся в них чувством, но не могли в жизнь провести ту правду, что в их душе жила» 16. Иногда герои глав сравнивались в своих поступках с «совершенномудрыми» в условном наклонении. Так, в гл. 103 о Вань Ши, Вэй Ване, Чжан Шу, Сай-хоу и Чжоу Вэне сказано, что они действовали как цзюньцзы. В гл. 108 о Ху Суе говорится, что «будь он сейчас жив, то при своих прекрасных качествах и достойном поведении стал бы настоящим цзюньцзы».

В Ле чжуань нередко встречается синоним цзюньцзы, но стоящий как бы на ранг ниже — сяньжэнь («мудрый человек»). Так Лу Чжун-лянь в письме к яньскому военачальнику декларировал: «Мудрый человек не отказывается от выгод, которые предоставляет ему ситуация» 17. [20]

Историю прошлого своего народа Сыма Цянь рассматривал как своеобразное зеркало, отражающее совершенные людьми деяния, и был уверен, что из прошлого можно извлекать уроки на будущее. Конечно, ход истории виделся автору Ши цзи в традиционном циклическом ритме смены стихий, борьбы светлого и темного начал (ян и инь) в русле развития ведущих моральных принципов 18. Над всем этим господствовала идея всеобщей изменчивости (как у Гераклита) и неизбежности увядания и гибели. В гл. 30 историк заявлял: «...непременным условием изменений [в мире] является то, что всякая вещь [и явление], достигнув расцвета, потом приходит в упадок» 19. «Когда обстоятельства времени развиваются до своего предела, наступает [неизбежный] поворот, при этом [проявляется] то сущность явлений, то их внешняя форма. [Так перед нами] предстает цепь изменений, кончающихся и вновь начинающихся» 20. В этом и проявляется, по Сыма Цяню, всеобщий закон «небесного порядка» (тяньтун).

В тексте Ши цзи, особенно в эпилогах глав, встречается множество всякого рода сентенций — нередко в виде афоризмов, — несущих в себе общефилософский смысл с элементами диалектики. Приведем для иллюстрации несколько фрагментов. Эр-ши Хуан говорил Чжао Гао: «Жизнь человека в этом мире проносится с такой же быстротой, как шестерка скакунов над расщелиной в скале» (гл. 87). Устами видного политика Ли Сы озвучивается традиционная для китайского сознания максима: «Когда что-нибудь достигает своего предела, наступает падение» (там же). «Когда луна становится полной, она идет на убыль; когда что-то расцветает, обязательно наступает упадок — таков всеобщий закон Неба и Земли» (эпилог гл. 104). Из поэмы Цзя И (гл. 84) 21:

Опора счастия — беда,
И в счастье кроется она,
Горе и радость вместе всегда,
У счастья и несчастья нераздельны врата...
...Ведь жизнь подобна реке,
Лишь смерть — остановка.
[21]

В этих и подобных им сентенциях отразились взгляды Сыма Цяня и его героев о жизни и смерти, о главных составляющих человеческой жизни и важнейших принципах поведения человека. В подходе историка к героям его «Жизнеописаний» ученые усматривают использование известного принципа, передаваемого китайским биномом баобянь («восхвалять доброе и осуждать негодное, злое»). Такой чисто этический подход действительно встречается в характеристиках ряда персонажей, хотя он и дополнен другими оценочными категориями.

Какие же черты характера героев «Жизнеописаний», какие их поступки служат эталоном, предметом гордости и подражания? Материалы переведенных биографий позволяют ответить на этот вопрос. Ранее мы говорили об идеале совершенномудрого — цзюньцзы, который должен был обладать известными конфуцианскими добродетелями: человеколюбием (жэнь), чувством долга (и), добродетельностью (дэ), соблюдать ритуал (ли), быть верным (синь). Вот примеры высоконравственных сентенций. В гл. 79 Цай Цзэ, обращаясь к Ин-хоу, сказал: «Воплощать человеколюбие и придерживаться справедливости, следовать Дао и осуществлять добродетель, стремиться проявить свои устремления перед всей Поднебесной, — и тогда Поднебесная будет по отношению к вам преисполнена радости и уважения, почтительно восславит вас, а все люди будут желать вам стать ваном» 22. Лу Лянь в послании к яньскому военачальнику написал: «Мудрый не колеблется в выборе своего поведения, храбрый не боится смерти» (гл. 83) 23. Куай Тун (гл. 92) говорил: «Знающий решителен, а сомневающийся губит дело». В ле чжуанях историк восхваляет и такие черты характера, как твердость и решительность, верность долгу и щедрость души. О Чжу Цзяне сказано, что он «был весьма красноречивым, бескорыстным и открытым человеком... не спешил поступать как все, в своих взглядах был весьма независим» (гл. 97). Лу Лянь говорил: «В Поднебесной ценят мужей за то, что они освобождают людей от несчастий, избавляют от тягот, пресекают раздоры и беспорядки и при этом не получают от этого каких-либо благ» (гл. 83) 24. Конфуций говорил Цзы Чжану: «...достижение [совершенства] заключается в том, чтобы человек выработал прямой характер и возлюбил долг, научился воспринимать слова и [22] наблюдать внешнее, принимать во внимание интересы нижестоящих» (гл. 67) 25. О Минь Суне Конфуций отзывался так: «Не было несогласных с похвалами ему от родителей и братьев. Он не прислуживал в домах знатных сановников, не кормился за счет распущенных правителей» 26. А вот слова самого Сыма Цяня из главы о Бо И и Шу Ци: «Есть и такие, кто выбирает свое место и идет своей дорогой... [Они] не сворачивают на узкие дорожки, любая несправедливость вызывает у них негодование. Но именно среди них несть числа испытавшим все беды и несчастья» 27.

Какие же черты характера героев «Жизнеописаний» и какие поступки становятся предметом осуждения Сыма Цяня? В адрес каких наклонностей и недобрых действий слышатся инвективы из уст персонажей этого раздела? Обратимся к материалам двух последних томов Здесь мы не раз встретим осуждение жадности, стремления к выгоде и накоплению богатств. «[Когда] действуют исходя из выгоды, то множат злобу» (гл. 74) 28. «Стремление к выгоде туманит голову» (гл. 76) 29. «Управитель Фаньяна... жаден и очень дорожит своими богатствами и положением» (гл. 89) «Когда длительное время пребываешь в богатстве и знатности, неприятности копятся и превращаются в бедствия» (гл. 104). Есть люди, «которые грубо нарушают правила поведения, самовольно отвергают любые запреты и табу, однако всю жизнь пребывают в покое и довольстве, из поколения в поколение накапливают богатства» (гл 61) 30. Ли Сы «слишком дорожил своими титулами и жалованьем, подлаживайся и угодничал» (гл. 87). Выдающийся врач Бянь Цяо утверждал, что болезни не излечиваются, «когда человек высокомерен и чванлив, поглощен погоней за богатством... не знает меры в нарядах и еде» (гл. 105). Куай Тун говорил: «Все беды рождаются от чрезмерных желаний» (гл. 92). Лао-цзы учил: «Отбросьте вашу заносчивость и необузданные желания, [откажитесь] от напыщенных манер и низменных страстей» (гл 63) 31. Цзя-цзы говорил: «Корыстолюбец готов на все ради богатства... честолюбец умирает за власть» (гл. 61) 32. Неодобрение вызывают и другие [23] человеческие пороки. «Сян-ван злобен, гневлив» (гл. 92); «ханьский ван ведет себя распущенно, оскорбляет людей» (гл. 90). Конфуций восклицал: «С каким же отвращением я отношусь к краснобаям!» (гл. 67) 33. Все эти примеры — свидетельство того, насколько многокрасочна картина человеческих характеров в «Жизнеописаниях» Сыма Цяня.

Оценивая личностные критерии в ле чжуанях, нужно ясно представлять себе, что мы рассматриваем этот раздел и Ши цзи в целом не только как чисто исторический источник, но и как литературное произведение ранней прозы древнего Китая. В десятках беллетризованных жизнеописаний содержатся и тексты лучших образцов древнекитайской поэзии — произведения Цюй Юаня, Цзя И (гл. 84), Сыма Сян-жу (гл. 117), отрывки из песен Шицзина. Мы обнаруживаем не только реалистические описания кровопролитных столкновений княжеств чжоуского Китая, циньских и ханьских армий, но и хитроумные шаги китайских дипломатов и военачальников в поисках выхода из сложнейших ситуаций. Вместе с тем страницы Ле чжуань доносят до нас немало рядовых житейских историй, детали жизни знатных и незнатных людей, взаимоотношения отцов и детей, супругов, нехитрые радости и мрачные трагедии, свет и тени той далекой жизни.

Что касается литературных особенностей этого раздела Ши цзи, то мы полностью разделяем оценку его художественности, данную академиком Н.И.Конрадом: «Жизнеописания Сыма Цяня насквозь, как мы бы сказали, беллетристичны. Они — не справка о жизни и деятельности какого-либо лица, а рассказ об этой жизни и деятельности. И не только рассказ, но и обрисовка личности человека, о котором идет речь. Видимо, такая обрисовка и составляла главную творческую задачу автора. Во всяком случае он пускает в ход все средства, чтобы представить человека, биографию которого он излагает, совершенно живым, показывает его говорящим, действующим, рассуждающим, наделяя его эмоциями, выбирает такие ситуации, в которых наиболее ярко могут раскрыться те или иные свойства личности... Все это делает жизнеописания Сыма Цяня своеобразными новеллами, в которых есть все, что требуется именно в литературном произведении: сюжет, герой, авторское отношение к сообщаемому» 34. [24]

Огромная панорама общества, свершений и неудач отдельных личностей, всегда отчетливая авторская позиция — как историографическая, так и нравственная — вот чем примечательны ле чжуани. Анализ этого и иных памятников с очевидностью показывает, во-первых, тесную связь древнекитайской прозы с историческими сюжетами и, во-вторых, большое влияние непосредственно жанра «Жизнеописаний» на последующее развитие китайской историографии и литературы.

В заключение коснемся вопросов оценочного порядка: насколько надежны или правдоподобны исторические сведения, содержащиеся в Ле чжуань, что в них сомнительного, какие противоречия и слабости встречаются в переведенных главах. Не приходится сомневаться в верности общего хода событий, описанных Сыма Цянем во всех пяти разделах Ши цзи. Тому немало подтверждений в остальной исторической (и не только исторической) литературе, в том числе и таких памятниках, как Шаншу, Цзо чжуань, Го юй, Чжань-го цэ, в сочинениях философов, в последующих археологических находках новейшего времени (в Аньяне, Линьи, Мавандуе и др.).

Что же все-таки вызывает некоторую настороженность? Прежде всего цифры, приводимые в главах. Так, герои историка обычно скрупулезно подсчитывают в тысячах человек силы неприятельских армий по родам войск (например, Су Цинь, Чжан И и другие военачальники и послы), как будто существовали столь точные данные. Еще более «точные» подсчеты ведутся, когда речь заходит об отрубленных головах, о взятых в плен: из гл. 98 мы узнаем, что Цзинь Се обезглавил 90 командиров разных рангов, взял в плен точно 132 человека, разгромил 14 отрядов противника, из гл. 95 становится известным, что Фань Куай обезглавил сначала 16, затем 68 и еще 24 человека, а в общей сложности расправился почти с двумя сотнями людей. В текстах Ле чжуань мы обнаруживаем немало цифр, с неправдоподобной точностью отражающих масштабы бесконечных войн и конфликтов. Разумеется, можно предположить, что существовал какой-то учет потерь противника и трофеев, что военные писцы (чжанши) записывали подобные данные, хотя здесь, несомненно, играло свою роль стремление военачальников приукрасить успехи и подвиги, дабы заполучить награды и пожалования. Но маловероятно, что в условиях напряженных битв, в суровых реалиях полевою быта существовала точная статистика. Не случайно Л.Н.Гумилев, останавливаясь на вопросах достоверности цифровых выкладок Сыма [25] Цяня, в одном случае считает, что при описании похода на Китай в 200 г. «Сыма Цянь преувеличил хуннские силы в десять-двадцать раз» (!) 35, а в другом, относящемся к 162 г., когда шаньюй со 140-тысячной конницей вторгся в Северо-Западный Китай, замечает: «Цифры на совести Сыма Цяня» 36. Конечно, проблема надежности той или иной «статистики» в Ши цзи требует специального исследования, но ясно, что подход ко многим цифрам в Ле чжуань (численность армий, их потери, трофеи и т.д.) должен быть осторожным.

Встречаются в главах отдельные хронологические неточности и противоречия, разночтения с главами других разделов Ши цзи. Так, например, обстоятельства гибели Хань Синя описаны по-разному: согласно главам 8 и 92, он был казнен с родичами в трех коленах, а по гл. 95, с ним расправились солдаты Куай Туна. По-разному описана защита Ханьданя в главах 89 и 91. В гл. 66 неувязка во времени: цзиньский Цин-гун правил в 525-512 гг. до н.э., а описанные события в княжестве Сун относятся к IV в. до н.э. В гл. 111 сказано, что Вэй Цин был назначен смотрителем дворца Цзяньчжан в 139 г. до н.э., между тем как сам дворец был построен только в 104 г. до н.э. Однако такого рода мелких разночтений в главах «Жизнеописаний» немного, и они не изменяют общей высокой оценки огромного труда, а учитывая накал и пестроту событий, чересполосицу названий мест, имен правителей и других персонажей, втянутых в орбиту перемен, эти неточности представляются даже удивительно редкими, тем более что историограф Сыма Цянь выводил свои иероглифы на узеньких бамбуковых дощечках, скрепленных ремешками, не располагая и малой долей возможностей современного ученого.

Хотелось бы отметить и еще одну особенность этого раздела памятника. Многие главы заполнены речами видных государственных политиков и военачальников, разъезжавших по стране и сколачивавших союзы против Цинь (хэцзун) или в поддержку Цинь (ляньхэн), проявляя образцы дипломатии тех веков. Мы видим хитроумные пассажи, рассчитанные на самолюбие отдельных властителей, учитывавшие сложный баланс сил. Надо признать, что эти речи в основном соответствуют реалиям периода [26] Чжань-го, отвечают общему ходу событий, описанных и в других источниках, но следует помнить, что вряд ли существовали точные записи такого рода речей, да и работа летописцев и секретарей в боевых условиях в разных частях страны осуществлялась, очевидно, нерегулярно. Вот почему многочисленные монологи и диалоги, заполняющие главы «Жизнеописаний», являются, несомненно, итогом творческих усилий Сыма Цяня, художественно обработавшего дошедшие до него разрозненные факты истории тех времен.

Завершим обзор «Жизнеописаний» проникновенными словами Н.И.Конрада: «Какой огромный сложный мир создал этот автор, какими красочными, яркими, выразительными и беспредельно разными людьми его заселил!» 37.

Своим долгом считаю отметить большую помощь, оказанную мне моей женой Л.А.Барабаш в перепечатке материалов тома и первичной критической редактуре текста глав.

Р.В. Вяткин


Комментарии

1. Аверинцев. с 9

2. Лурье, с. 14.

3. Истзап, т. IV, с. 79.

4. Истзап, т. VII, с. 281.

5. Васильев Л. С. 1983, с. 252.

6. Семененко, 1986. с 126.

7. Кобзев, 1992, с. 141-142.

8. Ткаченко, с. 28.

9. Хуан Буминь, с. 16-21.

10. Алексеев. 1978, с. 464.

11. Плутарх, 1963, с. 395.

12. ШЦ, т. VI. гл. 130, с. 3319.

13. Бахтин, с. 292.

14. Истзап, т. VI, гл. 47 с. 151.

15. Алексеев, 1958. с. 81.

16. Там же, с. 95.

17. Истзап т. VII гл. 83 с. 251.

18. См.: Истзап, т. II, гл. 8, с. 199.

19. Истзап, т. IV, с. 203.

20. Там же, с. 222-223.

21. Истзап, т. VII, с. 291, 293.

22. Истзап, т. VII, с. 232.

23. Там же, с. 270.

24. Там же, с 271.

25. Истзап, т. VII, с. 77.

26. Там же, с. 67

27. Там же, гл. 61, с. 33.

28. Там же, с. 168.

29. Там же, с. 195.

30. Там же, с. 37.

31. Там же, с. 38.

32. Там же, с. 39.

33. Истзап. т. VII. с. 80.

34. Конрад, 1977. с. 508.

35. Гумилев, с 413

36. Там же, с. 416. Впрочем, Л.Н.Гумилев сам нередко бывал пристрастен, а его симпатии к кочевникам ставят под сомнение его объективность в анализе хунну-китайских конфликтов.

37. Конрад, 1977, с. 509.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.