Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Настоящий том является продолжением первого полного научно комментированного перевода на русский язык «Исторических записок» (Ши цзи) Сыма Цяня. Этот выдающийся труд, созданный более двух тысяч лет тому назад, состоит из 130 глав, содержит более 526 тысяч иероглифов и является крупнейшим произведением древней китайской историографии. По аналогии с древнегреческим Геродотом Сыма Цяня называют отцом «китайской истории», однако стоит отметить, что его труд не только в несколько раз больше, но существенно сложнее по структуре и значительно шире по охвату материала.

Ранее нами издано шесть томов «Исторических записок»: т. I (1972 г.) и т. II (1975 г.), подготовленные совместно с B.C. Таскиным, содержат 12 глав «Анналов» (Бэнь цзи); т. III (1984 г.)-10 глав (13-22) «Хронологических таблиц» (Бяо); т. IV (1986 г.)-8 глав (23-30) «Трактатов» (Шу), в которых описываются различные стороны общественной жизни, культуры, науки; т. V (1987 г.) и т. VI (1992 г.)-30 глав (31-60) четвертого раздела памятника-«Историй наследственных княжеских домов» (Ши цзя). Данный, седьмой, том «Исторических записок» открывает пятый, последний, самый крупный и яркий раздел Ши цзи- «Жизнеописаний» (Ле чжуань). В его 70 главах перед читателем предстанет необычайно широкий круг видных деятелей Древнего Китая из самых разных слоев общества.

Появление Ле чжуаней знаменовало собой формирование нового-биографического -жанра в китайской историографии. Как известно, генезис такого рода сочинений представляет собой результат кумулятивного воздействия двух важных моментов. Во-первых -наличие достаточно развитой предшествующей историографии (анналов, хроник, а также исторических сочинений, в том числе и авторских, иногда именуемых монументальной [11] историографией), на которую мог опираться автор биографии. Во-вторых -выработка общественным сознанием представлений об особом месте и роли человека (а не богов и мифических героев) в общем ходе истории, его важном и порой определяющем влиянии на исторические события, т.е. ломки мифологизированного сознаний и перехода к начальным ступеням подлинного историзма.

Процессы формирования этих условий в культурах Запада и Востока были во много сходны, но имели и определенные отличия. Так, античность дает весьма впечатляющую картину развития исторического познания, представленную в трудах выдающихся греческих ученых- Геродота, Фукидида (V в. до н.э.), Полибия (II-I вв. до н.э.), а за ними и римских-Тацита, Саллюстия, Аппиана (I-II вв. н.э.), которыми был заложен мощный фундамент последующего прогресса исторической науки.

В Китае ранний этап развития историографии был не столь впечатляющим. Он представлен лапидарными хрониками типа Чунь-цю («Весны и осени»), в которой сообщалось о событиях главным образом в княжестве Лу в 722-481 гг. до н.э. (она традиционно приписывается кисти Конфуция), а также более подробными хрониками типа Цзо чжуань, Гулян чжуань, Гунъян чжуань. Их авторами считались соответственно Цзо Цю-мин, Гулян Чи и Гунъян Гао, хотя, скорее всего, эти тексты являлись плодами усилий многих хронистов. В числе первых исторических монографий в Китае можно назвать Шаншу, или Шуцзин («Книга истории»), описывающую деяния правителей иньского и чжоуского времени; Шибэнь («Родословия»), включающую генеалогии домов императоров, князей, сановников вплоть до периода Цинь. В последние века I тысячелетия до н.э. появляется несколько крупных сочинений, например, Го юй («Речи царств»), чьим автором традиционно считается Цзо Цю-мин; Чжаньго цэ («Планы сражающихся царств»), редактором которого обычно называют ханьского Лю Сяна, и некоторые другие труды.

Таким образом, в китайском варианте создания основ историографии, в отличие от античного, до завершения в I в. до н.э. труда Сыма Цяня не фиксируется появление когорты крупных историков, подобных Геродоту, Фукидиду или Полибию. Авторство же тех, чьи имена иногда называют в качестве единственных создателей известных трудов, весьма проблематично. Явно преобладают произведения, написанные коллективно, группами местных хронистов и историографов.

Что касается второго условия формирования биографического жанра-созревания в общественном сознании понимания роли [12] человека в общем ходе исторического развития,-то этот сложный процесс просматривается не только по историческим, но и по философским сочинения -от Аристотеля до Конфуция-и требует отдельного изучения.

Не вызывает сомнений, что биографический жанр развивался и занимал видное место в исторической науке многих народов, ибо биография-всегда сгусток истории, конкретизация общественных процессов времени в судьбе человека (см. [35, с. 54]). Так, описывая значение труда Геродота, В.Г.Борухович отмечал: «Движущей силой исторического процесса является человек..., отношения между людьми, их страсти и пороки, привязанности или вражда. От человеческих отношений, характеров, достоинств и недостатков зависит наступление тех или иных событий» [9, с. 489]. Поэтому жизнеописания выдающихся представителей того или иного народа имеют непреходящее общечеловеческое значение.

Представляется, что в самых общих чертах понимание человеческого фактора в истории шло в западной античности и в Китае сходными, однако не идентичными путями. В западном мире биографический жанр прошел длительный путь развития. Первые записи биографического характера встречаются уже в текстах и эпиграфических памятниках Древнего Египта. Упомянем, к примеру, надпись на стенах гробницы высокопоставленного чиновника Мечена (Древнее царство, XXVIII в. до н.э.), текст на плите, найденной в Абидосе в Верхнем Египте, с биографией вельможи Уны (XXV в. до н.э.), жизнеописание Хух-хора-правителя Элефантинского нома (ок. XXV в. до и.э.), жизнеописание Яхмоса, начальника гребцов (XVI в. до н.э.) (см. [89, т. I, разд. 1-3]). Таким образом, зарождение этого жанра на Ближнем Востоке можно проследить с III тысячелетия до н.э

Крупнейшей вехой в развитии биографий как направления исторической мысли явились труды древнегреческих логографов VI-V вв. до н.э. (Гекатей, Скилак, Ксанф, Гелланик и др.). На смену им пришли историки: Аристоксен, Гермипп, Диоген Лаэртский,-многие работы которых, к сожалению, до нашего времени не сохранились.

Как верно подмечал Д.И. Немировский, в Древней Греции биографический жанр развивают прежде всего историки из школы Аристотеля-Дикеарх, Аристоксен, Клеарх. Внося присущую перипатетикам страсть к систематизации, они создают циклы биографий по профессиям, стремясь показать эволюцию характера, выявить обстоятельства его формирования. Это была [13] психоанатомия, призванная объяснить причины возвышения или падения личности, ее трагедию (см. [63, с. 150-151]).

Позже появляются классические образцы этого жанра: «Параллельные жизнеописания» Плутарха, «Жизнь двенадцати Цезарей» Светония, «Диалог об ораторах» Тацита и др. В античную эпоху существовало несколько сотен жизнеописаний различного рода властителей, полководцев, политических деятелен, риторов, софистов, врачей, ученых, философов, писателей, артистов. В позднеримскую эпоху преобладали жизнеописания монархов-цезарей. Традиции жанра не исчезли и в средние века, хотя были решительно переосмыслены в христианском ключе.

Весьма впечатляющая картина становления этого жанра открывается нам и в китайской историографии древнего периода, хотя оформленный тип ранних жизнеописаний в первой половине I тысячелетия до н.э. не появился или до нас не дошел. Вместе с тем внимание к историческим личностям и их судьбам обнаруживается уже в первых хрониках и сочинениях (например, в Цзо чжуани), в философских трудах I тысячелетия до н.э., в которых мы находим описание «свершений» мифических и полулегендарных персонажей: Хуан-ди, Чжуань Сюя, чжоуских Вэнь-вана и У-вана и им подобных. Отдельные элементы жизнеописаний-фиксация свершений первых государственных деятелей, их речей-обнаруживаются в ряде древних сочинений, среди которых в первую очередь следует назвать Янь-цзы чунь-цю («Весны и осени господина Яня») и Люй-ши чунь-цю («Весны и осени рода Люй»), созданные коллективным трудом ученых и чиновников царства Цинь.

Само название Ле чжуань вероятно можно считать плодом творчества Сыма Цяня. В этом биноме первый знак-ле-означает «ряды», «расставить в ряд», «расположить в порядке», «перечислить»; второй-чжуань- «сообщать», «передавать», «распространять», «описывать», «излагать»; таким образом, данное словосочетание означает «расположенные в порядке описания». По-русски оно передается как «жизнеописания» или «биографии». Если первый знак бинома вопросов не вызывает, то его вторая часть-чжуань (глагольная форма-чуань) в конфуцианской традиции чаще всего понималась как «толковать», «комментировать» классические каноны (Цзо чжуань, Гулян чжуань и др.). Учитывая многозначность слова чжуань, можно согласиться с Б.Уотсоном, что термин «биография» («жизнеописание») отражает лишь часть его значения и важно учитывать остальные значения этого знака (см. [203, с. 120]). Такой подход дает Дж. Хайтауэру основания понимать Ле чжуани [14] как рассказы, переданные Сыма Цяню и его веку от предшественников о жизни отдельных личностей и народов (см. [150]), что вполне отвечает содержанию данного раздела Ши цзи. Таким образом, со II в. до н.э. созданный Сыма Цянем новый, биографический, жанр занял свое достойное место в древнекитайской историографии.

Живший за полтора столетия до Плутарха, Сыма Цянь составил внушительный корпус жизнеописаний. Его внимание привлекали люди выдающиеся, нередко-с трагической судьбой. Определяя в заключительной главе основные цели пятого раздела своего труда, он писал: «О тех, кто поддерживал справедливость, был уверен в себе и действовал решительно, не упуская своих возможностей, кто заслугами прославил свое имя в Поднебесной, я и составил семьдесят глав ле чжуаней» (см. [254, т. VI, с. 3319]).

Необходимо отметить, что во всех жизнеописаниях Сыма Цяня большое, а иногда и решающее значение придается моральным качествам личности (в основном-в конфуцианском толковании), воспеваются действительные или мнимые добродетели многих героев. Однако к чести историка следует сказать, что в большинстве случаев он не сбивается на славословие своих героев, отмечая и их ошибки, недостатки, проступки или преступления. Более того, ряд личностей (жестокие чиновники, подхалимы и др.) отнюдь не вызывают добрых чувств и симпатий к себе. В этом-и широта картины жизни, нарисованной историком, и искусство настоящего художника, видящего общество в противоречивой реальности. Сыма Цянь, несомненно, стремился быть объективным, как бы следуя известному тезису Тацита: sina ira et studio («излагать без гнева и пристрастия»).

Структурно главы Ле чжуань можно разделить на несколько групп. К первой относятся жизнеописания, которые или целиком, или преимущественно посвящены одной личности, являясь как бы индивидуальными биографиями (по В.М.Алексееву-«монобиографии»). Среди всех 70 глав их 21, а в данном томе-12: 64, 66, 68-70, 72, 75, 77, 78, 80, 82, 85. В последующих томах такими являются главы 87, 91, 92, 94, 104, 106, 108, 109 и 117.

Вторая группа-парные жизнеописания (что не всегда отражено в названии главы), т.е. соединенные в общей главе жизнеописания двух персонажей (по-китайски иногда именуемые хэ чжуань). Подобные объединения производятся чаще всего по близости либо родственной, либо по роду деятельности, или же по сходству судеб и устремлений. К этому типу в данном томе следует отнести восемь глав: 61, 62, 65, 73, 74, 79, 83, 84.

Иногда такая парность базируется на полярности платформ [15] героев. Так, в гл. 65 рассказано о двух военачальниках-Сунь-цзы и У-цзы. Если первый полагал, что в воинском искусстве важнее всего составление планов (т.е. стратегия), то для второго на первом месте было вооружение. В гл. 74 представлены два конфуцианца-Мэн-цзы и Сюнь-цзы. Первый исходил из тезиса об изначальной доброте натуры человека, а второй считал, что она исходно зла. К той же группе примыкают еще не опубликованные главы 88-90, 99-101, 105, 112, 118, т.е. в общей сложности 19 из 70 глав.

Третья группа-групповые жизнеописания, которые ряд китайских ученых называют лэй чжуань («рассказы о людях общего типа»). Эго могут быть описания целых народностей либо повествования с одним главным действующим лицом и несколькими второстепенными персонажами (его преемники по службе, потомки). Они называются иногда фу чжуань («рассказы с добавлениями»). В данную группу могут быть включены главы 63, 67, 93, 95, 97, 98, 103, 107, 111, 119, 121, 122, 124-128. Сюда же можно отнести шесть глав (110, 113-116, 123) о малых народностях и некоторых территориях тогдашнего Китая.

Особняком стоят две заключительные главы раздела: гл. 129, посвященная естественным богатствам Китая и некоторым вопросам экономической жизни, и гл. 130, по сути являющаяся послесловием ко всему труду. В ней рассказано о некоторых фактах жизни самого Сыма Цяня и его отца Сыма Таня, об общих целях Ши цзи, а кроме того, содержатся резюме всех 130 глав.

Из этого краткого обзора становятся яснее и диапазон жизнеописаний в Ши цзи, и их тематическое богатство, и многообразие представленных в них героев и характеров.

В калейдоскопе имен главных героев Ле чжуань нет (как у Светония) монархов, рассказы о которых остались в первом разделе памятника-Бэнь цзи, относительно немного представителей княжеской знати (речь о них в основном в главах Ши цзя). В жизнеописаниях фигурируют главным образом крупные государственные мужи, военачальники, мыслители разных школ, врачи, гадатели, деятели всевозможных типов и рангов: добродетельные и жестокие чиновники, убийцы и подхалимы, мудрые советники, рыцари, острословы, известные поэты и множество других лиц, представляющих высший и средний эшелоны власти, образованную часть общества и даже иногда-его низы. Таким образом, перед нами раскрывается широкая панорама китайского общества I тысячелетия до н.э., зафиксированная добросовестным и весьма критичным наблюдателем, что отмечают современные как западные, так и [16] китайские исследователи (см., например, [260, с. 69]).

Временные рамки деятельности героев Ле чжуань велики, они охватывают многовековую эпоху Чжоу, период Чжаньго, время империи Цинь и первый век существования западноханьской империи. О деятелях чжоуского периода рассказывается в гл. 61 (о Бо И и Шу Ци), гл. 62 (о Гуань Чжуне) и гл. 63 (о ранних даоских проповедниках, начиная с полулегендарного Лао-цзы). В группе других глав повествуется о жизни и борьбе деятелей различных княжеств и царств (в гл. 64-о диском Сыма Жан-цзюе, в гл. 66-о чуском полководце и политике У Цзы-сюе, в гл. 65-о представителях военной мысли Древнего Китая и др.).

В ряде глав (67-85) описываются персонажи, выдвинувшиеся в период Чжаньго (IV-III вв. до н.э.)-время ожесточенной междоусобной борьбы за гегемонию в Поднебесной. Среди них выделяется знаменитая четверка советников: чжаоский Пинъюань-цзюнь, циский Мэнчан-цзюнь, вэйский Синьлин-цзюнь, чуский Чуньшэнь-цзюнь, а также известные военные деятели и дипломаты (например, Су Цинь, Чжан И). Ряд героев ле чжуаней активно участвовали в сокрушении циньской империи, в борьбе Лю Бана с Сян Юем, помогая первому утвердить свою власть в стране, т.е. сыграли значительную роль в утверждении на престоле ханьской династии (главы 91-95 о Хань Сине, Лу Ване, Ся-хоу Ине и др.).

Большая часть жизнеописаний связана все же с ханьским периодом, с правлением Лю Бана, императоров Сяо Хуэя, Сяо Цзина и современника Сыма Цяня-У-ди, который в подлинном тексте Ши цзи из-за табу на имя императора именуется просто цзинь шан («нынешний верховный правитель»).

Если говорить о содержательной стороне Ле чжуань, то необходимо коснуться прежде всего нескольких важных аспектов этой большой темы- выраженных в «Жизнеописаниях» мыслей о мироздании, о государственном порядке и основах управления, о человеческой морали и главных составляющих поведения человека, а также о роли дидактики в этом разделе Ши цзи, о месте трагедийного начала, о литературных, изобразительных средствах, использованных автором. Все эти вопросы, разумеется, требуют специального, развернутого изучения.

Какие же универсальные идеи китайского историка нашли свое выражение в главах жизнеописаний? Как и в прежних разделах Ши цзи, Сыма Цянь не раз высказывает свою безусловную веру в господство над миром всемогущей (мы бы сказали- божественной) силы, именуемой Небом (тянь). О его воле и непознаваемой могучей силе говорится во многих главах всех разделов [17] памятника. Типична формулировка из гл. 97: «Установление порядка среди морей не зависит от усилий людей, все управляется Небом» [254, т. V, с. 2697]. Только однажды встречается у Сыма Цяня открытое сомнение в безусловной справедливости действии верховного божества-Неба. Скорбя о трагической гибели от голода достойнейших героев-Бо И и Шу Ци, историк вопрошает: «Где же воздаяние Неба достойным людям? Разбойник Чжи каждый день убивал ни в чем не повинных людей, ел человечью печень, злодействовал как только мог. Собрав несколько тысяч приспешников, он рыскал с ними по всей Поднебесной. Но умер он, дожив до глубокой старости... Поэтому я пребываю в крайнем сомнении: неужели это и есть то, что называют Небесным Дао? Или это не является Небесным Дао?» (гл. 61). Однако такое сомнение вырвалось у Сыма Цяня лишь один раз; его вера в Небо и судьбу (мин), как правило, непоколебима.

С этой верой соседствует идея всеобщей изменчивости и бренности существования человека на земле, как правило, выражаемая героями ле чжуаней: «Жизнь человека в этом мире проносится с такой же быстротой, как шестерка скакунов над расщелиной» (слова Эр-ши из гл. 87 [254, т. V, с. 2552]); «Смерти человеку никак не избежать» (слова Фань Суя из гл. 79).

Но всеобъемлющая изменчивость подчинена общему закону цикличности мирового развития; эту идею-одну из основных в классической китайской философии-Сыма Цянь отстаивал еще в эпилоге гл. 8. Та же мысль, иногда с большой философской глубиной, вкладывается в уста персонажей Ле чжуань: «Побывав в зените, солнце клонится к горизонту, после полнолуния луна становится ущербной» (Фань Суй в гл. 79); «После того как все сущее расцветает, неизбежно наступает упадок-таков общий порядок на небе и на земле» (Цай Цзэ в гл. 79).

Сходные мотивы в различной форме звучат в цитируемых историком поэтических произведениях той поры. Так, в «Поэме о сове» (гл. 84) Цзя И говорит:

Все сущее меняется, течет
Безостановочно в мельканья лет,
Стремится времени поток
Вперед, и нет пути назад...
Ведь жизнь подобна реке,
Лишь смерть — остановка.
Наступает покой, и ты над бездной
Плывешь, словно в неуправляемом челне.

В Хань шу, в биографии Сыма Цяня, приведено письмо историка к своему другу Жэнь Аню, где он рассказывает о задаче, [18] которую поставил перед собой: «Я, как тенетами, весь мир Китая объял со всеми старинными сказаниями, подверг суждению, набросал историю всех дел, связал с началами концы, вникая в суть вещей и дел, которые то завершались, то разрушались, то процветали, то упадали... И у меня желанье есть: на этом протяжении исследовать все то, что среди неба и земли, проникнуть в сущность перемен, имевших место как сейчас, так и в дни древности далекой» (цит. по [33, с. 95-96]).

В «Жизнеописаниях», как и в других разделах, нередко встречаются соображении об управлении государством, о том, каким должен быть идеальный правитель, какие моральные качества государственных деятелей и вообще человека должны больше всего цениться. Все это-капитальные, сквозные темы китайской классической общественно-философской мысли.

Неудивительно поэтому, что в Ле чжуань звучат и конфуцианские, и даоские и легистские идеи. Юань Ин постулировал (гл. 101): «Когда уважаемые и низкие занимают положенные им места, то между верхами и низами общества царит мир» (см. [254, т. V, с. 2740]). В эпилоге гл. 83 историк пишет: «Хотя Лу Лянь... был простолюдином, он смело делал то, что считал нужным, не заискивал перед чжухоу, своими речами наставлял на путь истинный современников, ограничивал произвол цинов и сянов». Су Дай заявил яньскому вану: «Мудрый ван должен выслушивать тех, кто говорит о его недостатках и ошибках, а не стремиться слушать только о своих достоинствах» (гл. 69); Су Цинь говорил чжаоскому князю: «Для вас, правитель, нет ничего важнее того, чтобы народ жил в покое» (гл. 69); Гуань Чжун утверждал: «Когда склады и закрома полны, [люди] соблюдают ритуал и нормы поведения; когда одежды и пищи вдоволь, [люди] знают, где слава, а где позор; если правители верны своему долгу, отношения между родственниками крепки. Если же четыре устоя не поддерживаются, то государство гибнет... Умение давать позволяет и брать-[вот] ценнейший принцип управления» (гл. 62).

В эпилоге гл. 76 историк привел народную мудрость: «Стремление к выгоде туманит голову». Конфуций говорил лускому Ай-гуну: «Управление прежде всего состоит в том, чтобы умело подбирать чиновников» (Истзап, т. VI, гл. 47). Сходные мысли приведены и в других местах Ши цзи: «Заурядный правитель награждает тех, кто ему нравится, и наказывает тех, кто ему нелюб. Мудрый же правитель поступает не так. Его благоволение распространяется на тех, кто имеет заслуги, а наказание падает на тех, кто имеет провинности» (гл. 79). Чжао Лян, беседуя с Шан [19] Яном, привел мысль Конфуция: «Когда выдвигают мудрых и следуют их советам, то двигаются вперед, когда же [ван] собирает вокруг себя бесталанных, то такой путь управления ведет назад» (гл. 68).

Тема человеческой морали и человеческих характеров, уже затронутая в приведенных выше суждениях, в целом настолько широка, что рассмотреть ее в рамках вступительной статьи не представляется возможным. Поэтому ограничимся лишь краткими заметками. При обращении к этому аспекту следует иметь в виду, что типологическое описание характеров, данное Сыма Цянем в главах Ле чжуань, в чем-то сходно с Аристотелевой этической системой. Подбор героев, как у Плутарха, в значительной мере основан на оценочных моральных критериях, причем, как отметил Ю.Л.Кроль, в Ши цзи сказывается значительное влияние «концепции рода» на литературную практику Сыма Цяня в повествованиях о людях (см. [46, с. 178-179]).

Не следует, далее, забывать, что в оценке людей тайшигун постоянно использовал древний принцип баобянь («одобрения [положительного] и порицания [отрицательного]»). Это особо отметил Линь Тун (см. [241, с. 159]). Конечно, Сыма Цянь прославляет многих своих персонажей в русле конфуцианской доктрины жэнь («человеколюбие») и и («справедливость», «долг»), но диапазон его личностных оценок весьма объемен и неоднозначен. Так, видные деятели периода Чжаньго Су Цинь и Чжан И критикуются за их авантюризм, Фань Суй -за его помощь захватническим войнам царства Цинь и корыстолюбие; показывается, как гордыня и жестокость Яо И приводят его к краху; высоко оцениваются отвага и мудрость Линь Сян-жу-эпилог гл. 81 завершается словами: «Когда человек знает, за что умирает, он храбр, поэтому тяжела не сама по себе смерть, а сознание ее бессмысленности... Сян-жу проявил свой несгибаемый дух, его величие и вера в свое дело восторжествовали во враждебном окружении». Добрые слова нашлись у историка и в адрес Тянь Даня и Лу Чжун-ляня за их доброжелательность и открытость; зато Люй Бу-вэй показан карьеристом, направившим свои способности на неправые дела.

Портреты Чжан Эра и Чэнь Юя сложнее: отмечаются их заслуги и многочисленные ошибки. Сыма Цянь обличает недостатки Хань Синя (гл. 92), хотя признает широту его замыслов, его помощь в становлении власти дома Хань. Своеобразна фигура Шусунь Туна, умевшего, по оценке Сюй Вэньшаня [257, с. 365], идти вперед и отступать, меняться в соответствии с обстановкой. Он прошел путь от резкого противостояния конфуцианству до его поддержки, став признанным конфуцианским мудрецом и [20] наставником. Негативно оценивается легист Чао Цо (гл. 101); всячески прославляются мудрые и почтительные сановники Чжан Ши-чжи, Ин Фэн, Вэй Гуан (гл. 102); контрастом к ним выступают жестокие чиновники из гл. 122. Большое впечатление оставляет образ современника Сыма Цяня-великого поэта Сыма Сян-жу (гл. 117).

Невозможно охватить все многообразие характеров и судеб людей, представленных в Ле чжуань. В главах этого раздела читатель столкнется с сотнями персонажей, так как наряду с главными героями в них упоминается множество второстепенных участников тех или иных событий. Но наличие исключительных личностей в исключительных ситуациях не лишает нас возможности с полным основанием сказать, что у Сыма Цяня, как у Геродота и Фукидида, типические фигуры выступают в типических обстоятельствах.

Характерным для литературного стиля всех разделов Ши цзи и особенно «Жизнеописаний» было широкое использование Сыма Цянем прямой речи своих героев. Нередко они выступают с советами и наставлениями перед ванами и сянами, проявляя образцы дипломатического обмана и изворотливости (этим наиболее отличались персонажи периода Чжаньго-Су Цинь, Чжан И и др.). Разумеется, не стоит считать все эти монологи и ремарки подлинными, поскольку вряд ли писцы и летописцы в разных княжествах и на протяжении многих веков могли вести и вели записи такого рода (стенографии и даже скорописи в Китае еще не было). Наверное, прав Д. Бодде, отмечавший, что «речи, которые включены в биографии Ши цзи, сами по себе не могут быть аутентичными, они просто играют роль литературных украшений (embroideries), чтобы дополнить основные исторические факты» [106, с. 68]. Основой для создания подобной беллетризованной картины прошлого были предания о деятельности видных мужей прошлых эпох, создававшийся вокруг них ореол исключительности и передававшиеся из поколения в поколение записи важнейших событий.

Дидактика пронизывает значительную часть суждений, приводимых историком применительно к самым разным обстоятельствам. Приведем лишь несколько сентенций, носящих характер расхожих истин, назиданий и поучений на все случаи жизни: Чжао Гао утверждает: «Совершая великие дела, не обращают внимания на мелочи... Тот, кто смотрит лишь на мелочи, забывая важное, в будущем непременно пострадает. Тот, кто нерешителен, долго колеблется, впоследствии обязательно раскается... В спокойствии может таиться опасность, а в опасности-спокойствие. Как же почитать мудрецов, если вы еще не установили точно, где [21] спокойствие и где опасность?» [254, т. V, с. 2549-2550]; в той же главе приведены стенания Ли Сы: «Нет большего позора, чем быть презренным и ничтожным; нет большего горя, чем быть бедным и пребывать в отчаянном положении» [там же, с. 2549]; «Я слышал, что даже мудрец совершает ошибку в одном деле из тысячи, а глупый хотя бы одно из тысячи дел делает правильно. Поэтому и говорят: даже в словах глупца мудрый сумеет найти что-то полезное для себя»,-Гуань-цзюнь (гл. 92) [там же, с. 2618]; «Слушать советы-основа любого дела, составлять планы-главное в осуществлении дел... К успеху приводит не что иное, как твердость в принятии решений, а сомнения-гибель для всякого дела... Потому и говорится: нерешительный тигр хуже жалящей пчелы, рысак, который топчется на месте, не стоит самой захудалой клячи, которая хоть и медленно, но идет вперед» [там же, с. 2625]. В гл. 124 приводится назидательная поговорка: «Разве можно считать добродетельным того, кто, познав жэнь ("милосердие") и и ("долг"), стремится получить от них выгоду?» [254, т. VI, с. 3182]. Поэт Сыма Сян-жу (гл. 117) обращался к императору с такими словами: «Проницательный видит то, что еще не сбылось, мудрый избегает опасности еще до того, как она появится, несчастие всегда таится в неизвестности и возникает перед человеком неожиданно» [там же, с. 3054].

Многое из рассказанного в биографиях используется историком для призывов: к правителям-действовать осмотрительнее, разумнее, гуманнее, не рубить с плеча, не свирепствовать; к слугам правителя- быть скромнее, сдержаннее, знать свое место. Именно в этом ключе звучит и рекомендация Лу Чжун-ляня яньскому военачальнику: «Мудрый человек не отказывается от выгод, которые предоставляет ему ситуация; храбрый муж не относится равнодушно к гибели людей и потере репутации; преданный слуга не ставит себя впереди своего правителя» (гл. 83). Правы западные авторы А.Коэн и Д. Твитчетт, подчеркнувшие дидактико-моралистический характер многих жизнеописаний тайшигуна (см. [160, с. 97; 201, с. 102].

Труд Сыма Цяня несомненно отвечал тем задачам, которые ставил перед историческим сочинением и Полибий: от истории требуется правдивой записью деяний и речей дать любознательным людям непреходящие уроки, наставления.

Необходимо ответить и на вопрос, насколько сильна трагическая тональность ле чжуаней. Пожалуй, трудно согласиться с мыслью Д. Твитчетта, согласно которой трагическая окрашенность биографий на Западе не имеет своего аналога в Китае. [22] Тацит писал: «Я приступаю к рассказу о временах, исполненных несчастий, изобилующих жестокими битвами, смутами и распрями, о временах диких и неистовых» [85, т. II, с. 5]. Но и китайский историк мог сказать то же самое, ибо описывал многовековые распри периодов Чуньцю и Чжаньго, кровавые битвы между княжествами, жестокости периода Цинь, самодурство отдельных ванов, коварство придворных клеветников. Все это с трагической силой проявилось и в судьбах сотен тысяч рядовых жертв междоусобиц, и в жизни видных деятелей эпохи. А разве не отзывается болью трагедия Бо И и Шу Ци (гл. 61), которые, посчитав свержение власти дома Инь и приход чжоуского правления безнравственной акцией, сознательно отказались от чжоуского хлеба и ушли на гору Шоуян, где питались одними травами и погибли от голода.

Столь же трагичны судьбы У Цзы-сюя (гл. 66) или поэта Цюй Юаня (гл. 84). Первый, несмотря на большие заслуги, был оклеветан перед уским ваном и приговорен к самоубийству. Труп его зашили в кожаный мешок и сбросили в Янцзы. Чуский поэт Цюй Юань, лишенный всех титулов и изгнанный с родины, утопился в реке Мило. В своей поэме «С мужеством в сердце» он писал о вынужденном одиночестве: «Стараюсь сдерживать чувство разочарования, Гасить обиды и быть сильным. И хотя я столкнулся с грязью, Но не сменил своих устремлений» (гл. 84). Не случайно в эпилоге главы Сыма Цянь говорит, что, лишь прочитав произведения поэта и побывав на месте его гибели, он по-настоящему понял, каким был этот человек. Число трагических эпизодов и судеб в жизнеописаниях Сыма Цяня весьма велико, что отражает эмоциональный настрой самого историка, который страстно обличал корыстолюбие, подлость, несправедливость.

И наконец, Ле чжуань больше, чем любой из пяти разделов Ши цзи, демонстрирует собой единство истории и литературы. Говоря о «Жизнеописаниях» Сыма Цяня, Н.И.Конрад подчеркивал, что они являются «своеобразными новеллами, в которых есть все, что требуется именно в литературном произведении -сюжет, герой, авторское отношение к сообщаемому... Какой огромный, сложный мир создал этот автор-какими красочными, яркими, выразительными, беспредельно разными людьми его заселил!» [40, с. 508-509].

Касаясь особенностей художественного языка Ши цзи и характерных его элементов, прежде всего хотелось бы особо выделить склонность историка к поэтическим пассажам в тексте и вообще к поэзии. Сыма Цянь поместил в «Жизнеописаниях» [23] фрагменты крупнейших поэм Цюй Юаня-«Поэма гнева и скорби» и «С мужеством в сердце», поэму Цзя И «Оплакиваю Цюй Юаня» (гл. 84), поэмы Сыма Сян-жу «О великом человеке»-об У Цзы-сюе-и «Императорская охота», об ошибках Эр-ши (гл. 117), предоставив, таким образом, место лучшим образцам древнекитайской поэзии. Часто встречаются в главах отдельные строфы стихов или песен, вложенные в уста героев (в гл. 7-стихи Сян Юя, в гл. 8-стихи Лю Бана, в гл. 9-песня Чжао-вана, в гл. 27-стихи У-ди, в гл. 126-песня Ю Мэна и т.д.). Нередко цитируются стихи из Шицзина. По-видимому, поэтическая речь и поэтический настрой-обязательный элемент самого миропонимания историка.

Не менее характерна и другая черта Ши цзи и особенно Ле чжуаней-насыщенность народными пословицами и поговорками, в которых концентрировался опыт поколений, народные мудрость и юмор. Приведем лишь несколько примеров. «Упорный труд на поле лучше ожидания урожайного года; добросовестная служба лучше ожидания слепой удачи»; «Не нужно идти за сотни ли, чтобы продать хворост, не следует идти за тысячу ли, чтобы заготовить зерно. Если ты живешь на месте один год, то сей хлеб; если живешь десять лет, то сажай деревья; если живешь на месте сто лет, то пусть от тебя прибудет добродетель»; «Когда один уже мертв, а другой жив, познаются чувства дружбы; когда один знатен, а другой стоит низко, становится ясным, какие чувства их связывают» [254, т. VI, с. 3291, 3271-3272, 3114].

Еще одной яркой особенностью художественного стиля Сыма Цяня является афористичность, склонность к кратким сентенциям, которые украшают и дополняют ле чжуани, обогащают жизненные коллизии и речи героев: «В именах заложена своя судьба, а в вещах-свое назначение» (гл. 39-Истзап, т. V); «Пока не отрастут крылья, высоко не взлетишь» (гл. 69); Лу Цзя сказал ханьскому императору: «Вы, сидя верхом на коне, завоевали [Поднебесную], но разве можно верхом управлять ею?» (гл. 97); «Если не знаешь, что это за человек, посмотри, кто его друзья» (гл. 102, эпилог); «Тот, кто крюк украл, будет казнен, тот, кто царство украл, становится князем» (гл. 124). (Подробнее о художественной стороне творчества Сыма Цяня см. [15].)

За пределами Китая интерес к Ле чжуань и, следовательно, к героям древней истории обозначился сразу же, как только «Исторические записки» стали известны ученым. Произошло это еще в XIX в., когда на Западе начали всерьез изучать китайскую культуру, философию и литературу. С середины того же столетия стали появляться и первые переводы на западные языки [24] китайских трудов, в том числе-отдельных «Жизнеописаний»: работы А. Пфицмайера (A. Pfizmaier), Т. Боннера (T. Bonner), А. Зоттоли (A. Zottoli), С. Арендта (S. Arendt) и др. На протяжении XX в. этот интерес к китайской историографии неизменно возрастал, и число переводов с китайского, в том числе и ле чжуаней, тоже увеличивалось. Назовем лишь некоторую их часть.

Более всего переводов сделано на английский язык, причем наиболее заметное место среди них занял перевод 40 жизнеописаний, выполненный Б.Уотсоном [204]. Небольшую группу ле чжуаней, связанных тематически, перевели Д. Бодде (D. Bodde) и Ф. Кирмен (F. Kierman). Среди переводчиков на английский отдельных глав или их частей известны П.Рудольф (P. Rudolf), Дж .Хайтауэр (J. Hightower), Х. Крил (H. Creel), Ч. Питон (Ch. Piton), В. де Бари (V. de Вагу). Г. Джайлз (H. Giles), М. Вилбур (M. Wilbur) и некоторые другие синологи. В числе переводчиков на французский язык можно назвать имена Х. Масперо (H. Maspero), Г. Маргулиеса (G. Margulies), Л. Виже (L. Wiger), М. Кальтенмарка (M. Kaltenmark); на немецкий язык-В. Грубе (V. Grube), Э. Хэниша (E. Haenisch), Ф. Хьюботтера (F. Hubotter), Э. фон Заха (Е. von Zach), Ф. Йегера (F. Jager), Р. Вилхелма (R. Wilhelm).

Что касается переводов глав Ле чжуань на русский язык, то начало им положил отец Иакинф (Н.Бичурин), переведя гл. 110, посвященную сюнну, В нынешнем столетии эту работу продолжили академик В.М.Алексеев [33], В.А. Панасюк [84], Ю.Л. Кроль, Л.С. Переломов, В.С. Таскин, Л.Д. Позднеева, Л.E. Померанцевa и некоторые другие. Кроме того, следует учесть, что во многих литературных антологиях, хрестоматиях по восточной философии и других сборниках публиковались материалы, посвященные известным мыслителям, реформаторам, поэтам Древнего Китая (Конфуцию, Шан Яну, Цюй Юаню и др.), которые иногда сопровождались отрывками из их жизнеописаний. Все сказанное выше позволяет считать, что знакомство западных и российских читателей с «Жизнеописаниями» Сыма Цяня уже состоялось, но настоятельной необходимостью остается полный перевод как всего памятника, так и интереснейшего его раздела-Ле чжуань.

Необходимо сказать о совершенно новом виде трактовки «Жизнеописаний», появившемся в Китае и Японии примерно в середине нашего столетия. Речь идет о переводах глав Ши цзи на современный, близкий к разговорному, китайский язык байхуа и современный японский язык. В этом ряду достаточно назвать лишь несколько наиболее крупных трудов этого типа [218; 220; 238; 322].

В Японии в последние десятилетия тоже осуществляется [25] аналогичная работа. В первую очередь можно назвать 8-томный труд Фумио и Такео Отаке [252]. Этому же направлению принадлежат работы Кода Рентаро, Ногути Садао и некоторых других японских синологов.

Изложение содержания древних текстов жизнеописании Сыма Цяня на современных разговорных восточных языках помогает лучше понять их истинный смысл в интерпретации сегодняшних ученых Китая и Японии и в какой-то мере облегчает наш перевод ле чжуаней на русский язык.

Общую картину состояния переводов на европейские языки из всех разделов Ши цзи на начало 1960-х годов можно найти в статьях Ф. Йегера и Т. Покоры [158; 185]. Наше вступление к новому тому перевода памятника несколько дополнит эти данные тридцатилетней давности.

Мы рассмотрели некоторые аспекты содержания и литературной формы первых биографических сочинений китайской историографии, представленных разделом Ле чжуань в «Исторических записках». Остается вкратце проследить, как жанр жизнеописаний развивался в дальнейшем. В эпоху Хань (II в. до н.э.-начало III в. н.э.) он заметно обогатился. С I в. до н.э. появляются труды, связываемые обычно с именем Лю Сяна (77-6 гг. до н.э.). Это Ле сянь чжуань («Жития святых») и Ле нюй чжуань («Жизнеописания [выдающихся] женщин»), в значительной мере основанные на преданиях и притчах легендарного характера. В капитальном 100-главном труде по истории западноханьской империи- Хань шу, составленном Бань Гу (32-92 гг. н.э.), раздел Ле чжуань занимает 70 глав. Начиная с Хань шу открылся счет историям отдельных династий (всего их насчитывается 25), которые получили наименование Чжэн ши («Правильные, официальные истории»).

В период Восточной Хань (25-220 гг. н.э.) в биографическом жанре появляются некоторые новации в виде таких сочинений, как Цицзю чжуань («Жизнеописания почтенных лиц и старцев»), Сяньсянь чжуань и Хоусянь чжуань («Жизнеописания древних и поздних мудрецов»). Наконец, создаются Бе чжуань («Отдельные, или разные биографии»), где описана жизнь людей, не упомянутых в династийной истории, героев местного масштаба, регионального уровня.

Самостоятельное место в биографической литературе средневекового Китая занимает ее буддийская ветвь. Отметим сочинение Хуэй Цзяо (497-554 гг.) Гаосэн чжуань («Жизнеописания достойных монахов»), в которое вошли биографии 257 основных [26] персонажей и около 200-второстепенных лиц, живших в период с 67 по 518 г. н.э. За последующие столетия появились новые труды этого же направления -Дао Сюаня Сюй гаосэн чжуань («Продолжение жизнеописаний достойных монахов»), Цзань Нина Сун гаосэн чжуань («Сунские жизнеописания достойных монахов»), Жу Сина Домин гаосэн чжуань («Жизнеописания достойных монахов [времен династии] Великая Мин»). В них содержатся биографии более полутора тысяч исторических лиц. Таким образом, этот буддийский блок занимает заметное место в общем историко-биографическом наследии Китая. (Общую оценку трудам буддийской агиографии дал М.Е.Ермаков: [24].)

В эпоху Тан (VII-IX вв.) появляются новые виды жизнеописаний-Нэй чжуань («О жизни даоских отшельников») и Бай чжуань («Неофициальные биографии различных деятелей»). В позднесредневековое время при составлении жизнеописаний использовались надписи на камне, особенно надгробные надписи (мучжи-мин), памятные записи современников и другие материалы.

В течение всего огромного средневекового периода продолжалось создание династийных историй, теперь уже под эгидой Шигуань (Исторического бюро) и при участии целых авторских коллективов. Жизнеописания (называемые просто чжуани) по-прежнему занимали в этих трудах ведущее место. Так, в Синьтан шу («Новой истории Тан») они составляют 150 глав из 225, в Мин шу («Истории [династии] Мин»)-220 из 332. Сходное соотношение и в других династийных историях. Таким образом, традиции развития биографического жанра в Китае, заложенные Сыма Цянем, поддерживались вплоть до нового времени на протяжении почти двух тысячелетий.

Постепенно биографический жанр в китайской историографии и особенно в династийных историях потерял изначально присущую ему свежесть восприятия и ту эмоциональную окраску, которая была свойственна Ле чжуаням Сыма Цяня. Основной интерес авторов сосредоточит алея на служебной карьере героя, его взаимоотношениях с высшими властями, его официальных реляциях. Как верно заметил Д. Бодде, исторические биографии постепенно лишаются индивидуальности и, становясь стереотипными, превращаются в набор готовых формул [108, с. 287].

Переходя к новому времени, отметим, что процесс эволюции биографического жанра со времен античности (труды Плутарха и Сыма Цяня) через средневековье (жизнеописания буддийских монахов и жития святых) на Востоке и Западе шел во многом сходными путями, хотя западные сочинения все же всегда отличал [27] больший интерес к отдельной личности и ее характеру, а не только к служебной карьере персонажа, как это было в Китае. С эпохи Возрождения в Европе наметились перемены в сторону еще большей персонификации биографий, а на смену королям, полководцам и святым приходят люди сравнительно низкого социального статуса, причем биографии становятся пространнее и живее. Тот же процесс мы наблюдаем и в Китае, где примером этих тенденций могут служить работы известного историографа XVI в. Чжан Сюэ-чэна. (Подробнее об этой проблеме см. [140, с. 287-289].)

В начале XX в. в Китае были опубликованы многотомные дневники Цзэн Го-фаня и Вэн Дун-хо. Не прерывалась и традиция классической историографии. Группа более чем из 100 ученых успешно работала над составлением последней династийной истории Цин-Цин ши гао (увидела свет в 1928 г.), в которой содержится, в частности, 316 ле чжуаней.

Множество жизнеописаний или просто кратких хронологий жизни типа няньпу появляются в 20-50-е годы нашего столетия. Они были посвящены в первую очередь деятелям Гоминьдана (работы Цзоу Лу, Чжан И-мина) и таким видным фигурам прошлого, как Чжэн Хэ, Ван Ань-ши и др. Особое внимание в то время уделялось биографиям Сунь Ятсена и Лу Синя. В 30-х годах в журнале «Жэньвэнь юэкань» было опубликовано 2500 персоналий известных иностранцев и китайцев. Становятся разнообразнее виды и формы биографического жанра (биографии, хронологии, мемуары, воспоминания). Весомый вклад в его развитие внесли Лян Цичао и Ху Ши. Параллельно на Западе тоже издаются востоковедные труды этого направления (см. [144; 163; 167]).

Таким образом, как по содержанию, так и по форме между биографическим жанром на Востоке и Западе был проложен определенный мост, они сблизились, лучше отражали реальную жизнь, показывая яркие индивидуальности прошлого и настоящего своих народов (см. [154]).

В КНР, к сожалению, биографический жанр в последние десятилетия оказался под прессом политических догм маоизма, хотя отдельные ученые (например, Бай Шоуи) призывали к использованию богатого исторического наследия в этой области и развитию историописания.

Несколько слов об отличиях структуры данного тома от предыдущих. Она почти полностью совпадает с той, что уже сложилась, но есть два новых элемента: впервые помещены портреты Сыма Цяня и предпринята попытка воссоздать географию описываемых событий, сориентировать читателя не только во времени, [28] но и в китайском пространстве VII-III вв. до н.э. К сожалению, воспроизвести всю обширнейшую географическую информацию текста оказалось невозможным, но немалую часть рек, гор, населенных пунктов и княжеств, упомянутых Сыма Цянем, читатель найдет на картах и схемах, подготовленных А. Вяткиным по китайским источникам.

В заключение хочу выразить благодарность моей семье та неоценимую помощь, оказанную мне в работе: моей жене Людмиле Барабаш, перепечатывавшей все черновые варианты, дочери Руфине Вяткиной, помогавшей в обработке указателей и составлении библиографии, и сыну Анатолию Вяткину, отредактировавшему все разделы тома и ставшему моим соавтором в написании вступительной статьи и комментария.

Р. B. Вяткин

* * *

10 сентября 1995 г., когда над этим томом уже заканчивал работу редактор издательства, мой отец Рудольф Всеволодович Вяткин скончался. Увы, не пришлось ему увидеть все 9 томов Ши цзи, выдающегося памятника, которому он отдал большую часть своей души и жизни в науке. На рабочем столе отца остался первый вариант переводов 86-110 глав (VIII том) и 111-122 глав (первая половина IX тома).

Надеюсь, что вместе с известным синологом-языковедом, доктором филологических наук А.М. Карапетьянцем, ответственным редактором VII тома, нам удастся осуществить мечту моего отца- завершить публикацию Ши цзи, и русский язык станет тем первым европейским языком, на котором труд Сыма Цяня дойдет до читателя во всей полноте.

А. Р. Вяткин

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.