Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ДЖЕЙМС МОРИЕР

ПОХОЖДЕНИЯ ХАДЖИ-БАБЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА XXV

Отъезд шаха в летний лагерь. Первые опыты на поприще службы. Дружеская беседа персидских чиновников

День отъезду шаха был определен звездочетами. Убежище мира должно было выступить из арка двадцать первого числа, ровно за полчаса до восхождения солнца, и иметь ночлег в Сулеймание, загородном дворце, лежащем на берегу реки Караджа, в девяти фарсахах от столицы. Войска между тем собирались в лагере при Султание.

В этот достопамятный день начал я впервые действовать по службе. Меня поставили у Казвинских ворот с тем, чтоб никого не впускать в город и содержать свободный проход для шаха. Мужикам, которые, приезжая с съестными припасами, обыкновенно дожидаются, пока ворота города будут отворены, велено было следовать через другую заставу. Все водоносы были согнаны ночью, чтоб поливать дорогу для шаха, и все меры приняты, чтобы сделать путешествие его покойным и приятным. Для приему его в Сулеймание отряд верблюжьей артиллерии отправился туда накануне. [157]

Помня, сколько я сам ненавидел чиновников, пока принадлежал к черни, я никогда не предполагал, чтоб во мне было столько бодрости и столько истинного дарования к наблюдению за благочестием! Я махал палкою с таким усердием и так неусыпно колотил проходящих по спинам и по головам, что сами товарищи мои только удивлялись, откуда такой черт взялся в их сословии. Но я желал в самом начале службы внушить выгодное понятие о моей храбрости- — для дальнейших видов.

Наконец пушечные выстрелы с валов арка известили нас, что шествие тронулось с места. Все суетились. Сам насакчи-баши разъезжал по улицам на прекрасном коне. Ратники его скакали взад и вперед, заботясь единственно о том, чтобы никто не загородил шаху дороги в тесных закоулках столицы. Глашатаи появились первые; потом заводные лошади в пышном уборе из парчи и шалей, украшенном дорогими камнями; далее отряд скороходов и, наконец, сам шах. Вид грозного властелина, с длинною, покрывающею грудь бородою и всеми ужасами своенравного самовластия, сосредоточенными в его особе, произвел во мне такое впечатление, что я невольно поклонился ему в землю. Когда он проехал, я почти не постигал умом, каким образом голова моя осталась на плечах, тогда как от одного взгляду его она могла полететь долой. За шахом следовали шах-заде, а за ними везиры и вельможи Порога. Огромный отряд конницы заключал шествие, за которым появились гаремы и обозы.

Все мирзы и чиновники, служащие по ведомству разных везиров, все придворные чины и зеваки одновременно оставляли столицу и стремились за шахом, увлекая с собою толпы своих прислужников, а те своих служителей. Тегеран в один почти день лишался на несколько месяцев двух третей своего народонаселения. Весь город был в суматохе. Цепи ослов, лошаков и верблюдов, нагруженных палатками, коврами, постелью, поваренною посудою, конскими уборами и припасами продовольствия, тянулись по бесчисленным улицам и дорожкам, поднимая густые облака пыли, подавая поводы к Дракам и наполняя воздух ревом, визгом и звоном колокольчиков, которые сливались с говором господ, криком слуг, кликами погонщиков и бранью всех их вообще и производили один невнятный громовой гул. Целые стада чубучных, поваров и поваренков, конюхов и верховых лошадей, постельничих и бродяг беспрестанно появлялись из ворот, у которых стоял я на страже. Странник, присутствуя при этом [158] необыкновенном зрелище, мог бы подумать, что, подобно роящимся пчелам, жители персидской столицы все вдруг решились бросить родимый город и переселяются в отдаленную страну.

Лишь только прошел поезд, я сел курить кальян с стражниками и при каждом глотке дыму испускал грустные вздохи, посматривая на летний загородный дом шаха, мелькавший вдали, у подошвы гор, окружающих столицу. Там жила моя Зейнаб, посланная вместе с другими танцовщицами, на время отсутствия Двора, для обучения новому ремеслу своему. Утомив грудь вдыханием дыму из дурного кальяна и издыханием неуместной чувствительности, я помчался дорогою за поездом и прибыл благополучно в Сулеймание, где застал отведенную для меня и четырех других, подобных мне, насакчи особую, но тесную и неудобную палатку, в которой, как младший, должен был занять самое дурное место. Здесь_ то, находясь в непосредственном с ними соприкосновении, я мог узнать покороче как нравы, так и тайны сословия, которого имел честь быть членом.

Кроме главноуправляющего и его наиба, или помощника, был у нас еще помощник помощника, также наиб, о котором я скажу предварительно два слова, потому что через него стад я известен высшему начальству. Он назывался Шир-Али, носил титул бека и был родом из Шираза. Хотя уроженцы двух соперничествующих городов Персии, мы с ним, однако ж, без всяких личных видов, единственно по стечению тех ничтожных обстоятельств, которые порождают и упрочивают нежнейшую дружбу, неприметно перешли в неразлучных приятелей. Он как-то дал мне один раз кусок арбуза — я, в другом случае, развел для него кальян; он пустил мне кровь своим перочинным ножиком, когда я объелся казенного рису, — я излечил его лошадь от рези в желудке, влив ей в горло табачного отвару; и таким образом завелась между нами теснейшая связь, не рушимая ни временем, ни обстоятельствами. Шир-Али был миловидный собою мужчина, старее меня только тремя годами; плеча широкие, стан тонкий; борода чудесная, перстнем окружающая щеки, и два отменные локона, вьющиеся за ухом, как лозы виноградника разительно отличали его от прочих сослуживцев. Он давно уже находился в нашем сословии и знал все уловки службы. Когда он однажды стал дружески говорить со мною об этом предмете, я подлинно изумился, какое обширное, блистательное поприще открыл он моим глазам для упражнения ума [159] и сердца в звании, которое полагал я однообразным и скучным!

— Ты думаешь, очень важная вещь то жалованье, которое мы получаем от шаха? — сказал он. — Без посторонних доходов мы перемерли бы с голоду. Наш главноуправляющий, например, получает от казны в год тысячу туманов, а издерживает вдесятеро столько. Откуда берет он эти деньги? Он достает их своим искусством. Шах прикажет отколотить по пятам какого-нибудь хана и взыскать с него пеню: тот должен заплатить ему порядочно, чтобы навсегда не потерять ног и всего имения. Если случится выкалывать глаза иному мятежному правителю, он, сообразно с достоинством взятки, велит или ослепить его ножиком без боли, или же тупым кинжалом. Все первейшие сановники, везиры и другие заблаговременно должны запасать себе его милость на всякий случаи. Во время проходу войск от него зависит, кого отяготить постоем, кому оказать послабление при сборе припасов продовольствия и в приеме поставок. Куда он ни повернется, от-всюду сыплются ему подарки; а если сами не сыплются, то он невольно заставляет их сыпаться. Мы, подчиненные, делаем то же самое, только в меньшем виде и каждый по своему чину: нельзя же всякому быть главноуправляющим по части благочиния! Веришь ли мне? Где только можно махнуть палкою, там везде отыщется копейка для нашего брата. Пока я не был наибом, мне посчастливилось, с тремя другими из наших, сечь по пятам государственного секретаря в присутствии самого шаха. Надобно было видеть, как славно мы его прижали! Мы сняли с него чалму, шаль и ферязь, которые по закону нам следовали; потом, сообразно с его чином, положили на ковре спиною к земле, забили ноги в колодку и, подняв ее вверх, давай валять из всей силы! Он вскричал смертельно, — а тихонько, так, чтоб шах не услышал, сказал нам: «Братцы, десять туманов!» Мы не слушаем. «Пятьдесят! — сто! — пятьсот! — тысячу! — десять тысяч! — все, все отдам!» Тогда, по мере возвышения иены, и мы стали щадить его более, и когда дошло дело до десяти тысяч, то уже секли не по государственным подошвам, а просто по колодке, но так удачно, что шах нисколько не приметил подлогу. Правда» что этот мошенник, когда мы его выпустили, не сдержал слова и дал только всего десять туманов; но как он остался при должности, то — иншаллах! — он не минует наших рук, и в другой раз мы поучим его правилам честности. Если и тебе Хаджи, случится иметь его под своею палкой, то сделай [160] одолжение — свет глаз моих! — помни, что он обманул твоего товарища и друга.

Разговорами в этом роде Шир-Али до такой степени воспламенил мое благочинное воображение, что я тем только и бредил, чтобы сечь по пятам и брать взятки. Я ходил целый день кругом лагеря с палкою, поднятою с размаху выше головы, и колотил ею по всем предметам, представлявшим хоть малейшее сходство с человеческою подошвой. Посредством этого упражнения я довел руку свою до такого совершенства, что, в потребном случае, мог бы молотить своею палкой не то что по подошве или пяте, а по каждому пальцу ноги особенно. Я не был, однако ж, ни жестокосерд, ни злобного нраву; чувствовал, что храбрость не мое дело; гнушался даже зрелищем людских страданий — и потому сам удивлялся, откуда вдруг стал я такой бешеный лев83. Но пример непостижимо развращает человека. Я жил тогда в весьма сгущенной атмосфере лютости и свирепства; не слыхал ничего больше, кроме как отсекать носы, обрезывать уши, стрелять людьми из мортир, пилить их пополам, жарить в раскаленных печах, терзать, колесовать, и дошел до того, что при маленьком пособии моих приятелей, право, был бы в состоянии посадить на кол родного отца!

ГЛАВА XXVI

Хаджи-Баба отправляется с казенным поручением. Персидская деревня. Староста. Мужики

Шах путешествовал небольшими переходами и через четырнадцать дней, в благополучный час, определенный звездочетами, прибыл в летний дворец свой, Султание, построенный на возвышении, вблизи развалин древнего города. Обширная равнина, усеянная бесчисленными палатками белого цвету, напоминала мне кочевья туркменов, но в величественном и блистательном виде. Я сам был уже теперь «некто», перешел из разряду битых в грозное сословие бьющих. Я был насакчи, «действительное причастие», о котором столько толковал мне почтенный мулла, учитель мой в Исфагане, а все прочие в отношении ко мне могли быть названы «причастиями страдательными». Словом, я ожидал только случаю доказать роду человеческому мое полицейское к нему расположение. [161]

Вскоре по прибытию нашем в лагерь, Шир-Али прибежал ко мне с радостным лицом, и сказал:

— Хаджи! планета нашего счастия находится теперь в полном восхождении. Меня посылают в деревню Кадж-Совар, лежащую между Султание и Хамаданом, по одному делу, о котором узнаешь. Как ты мне приятель, то я выпросил позволение взять тебя с собою, хотя другие насакчи весьма этим недовольны. Дело важное, и для нас будет работа: жаль только, что, как говорят, один из царевичей недавно разорил деревню вконец.

Горя нетерпением испытать себя на поприще деятельной государственной службы, я чрезвычайно обрадовался этому предложению. Правда, я не знал плану действий моего приятеля и на первом шагу получил не весьма выгодное понятие о состоянии тех, с кем будем иметь дело; но утешал себя изречением поэта, что, «хотя тиран велит выщипать волосы правоверному, все-таки для бритвы остается подбородок, на котором они росли».

Я немедленно занялся приготовлениями к пути. С поступления. моего в военную службу я прибавил к своему имени необходимый титул бека. Чтоб выказать свою знаменитость перед поселянами, к которым мы отправлялись, я занял у одного из моих товарищей серебряную цепь, для украшения узды моего коня, и пару пистолетов, оправленных серебром, с условием привесть ему за то подарок, если удастся прикрючить что-нибудь самому.

Проводником нашим был деревенский мальчик, которого посадили мы на лошака, везшего нашу постель, веревки для привязывания лошадей, и прочее. Я взнуздал свою лошадь, которая вместе с другими стояла всегда в путах у кольев, окружающих палатку. Находясь с некоторого времени в шахской службе, она чуяла поживу, к которой стремились наши желания, и, лишь только вскочил я в седло, начала ржать, брыкаться, как перс, уклонившийся из присутствия своего господина.

Мы выступили в путь после вечерней молитвы; ехали всю ночь, соснув только два или три часа в деревне, лежащей на Дороге, и прибыли в селение Кадж-Совар, когда женщины выгоняли скот с дворов, а мужчины, сидя на пятках перед домами, курили табак до выходу в поле на работу. Увидев нас, те накинули на себя покрывала и перестали кричать, а другие вскочили на ноги. Приятель мой, Шир-Али, надулся хуже самого насакчи-баши и грозным голосом, который [162] достаточно показывал, кто он таков и что значит, спросил у поселян, где староста. Простой, седобородый старичок, в скромном платье, выступил вперед с покорным видом и сказал:

— Мир с вами, ага! Я староста и раб ваш. Да будет прибытие ваше благополучно! Да не уменьшится никогда ваша тень!

Мы важно отвечали: «Бисмиллях!», и поселяне подошли с глубочайшим почтением пособлять нам слезать с коней. Один держал за поводья, другой за стремя, третий подставлял каждому из нас руку под мышку, и таким образом мы торжественно спешились, придавая себе как можно более весу и поднимая носы, как первые сановники Порога. Нам постлали на земле, перед домом старосты, небольшой ковер, на котором мы уселись, окруженные полным почти собранием жителей деревни. Сам староста снял нам сапоги и вообще принимал нас со всеми обрядами и приветствиями гостеприимства. Шир-Али, который величаво допускал оказывать себе эти признаки почтения, вдохнул несколько длинных глотков дыму из кальяна и сказал:

— Будучи старостой деревни Кадж-Совар, знай, что я приехал сюда от имени шаха — понимаешь ли? — от самого шаха! Тебе известно, что когда Убежище мира переезжает со Двором и бесчисленным войском в Султание, то окрестные деревни обязаны доставлять продовольствие для его людей, ратников и лошадей, по расписанию. Хочу знать: почему с этой деревни до сих пор не доставлено в лагерь наложенное на вас количество припасов, согласно высочайшему фирману, сообщенному вам хамаданским правителем? Дай мне ясный ответ и сделай, если можешь, так, чтобы лицо твое было бело 84.

— Я вам дам ясный ответ, ага, — возразил староста. — Что мне сказать? Разве то, что сказал вашим сборщикам? Все Эти люди знают, что я говорил правду, и если я лгу — то да ослепну тут же! Желаю представить вам, о насакчи, что, слава аллаху, вы «человек»! Муж умный, расторопный, быстро-видный — мусульманин, как и мы, боитесь аллаха. На что мне лгать? Я ни убавлю, ни прибавлю: расскажу вам, как что случилось, и вы сами решите.

— Хорошо, расскажи! — примолвил Шир-Али. — Я слуга шаха: что шах рассудит, тому и быть.

— Вы начальник, ага! Только повесьте ухо на гвоздь терпения и выслушайте мой рассказ, — отвечал староста. — Два месяца тому назад, когда пшеница была вышиною в газ и ягнята начинали блеять в поле, служитель царевича [163] Харабкули-мирзы приехал к нам сказать, что шах-заде пожалует сюда завтра и будет охотиться в нашем околотке, где водится много сайг, лосей, дроф, куропаток и всякой дичи. Он приказывал нам очистить лучшие домы для помещения царевича и его людей и заготовить разные припасы в большом количестве, для их продовольствия. По милости пророка, мы знаем, что такое значит посещение царевича! Вся деревня была встревожена этим известием, и как мы не могли ни словами, ни подарками убедить служителя, чтобы он пощадил нас и повел своих охотников в соседнее село, то нам одно лишь оставалось средство — бежать в горы и ожидать, пока не пройдет гроза. Что нам было более делать? Если бы вы сами видели отчаяние этих бедных рабов божиих, когда они уходили в глушь, отрекаясь от последнего имущества в мире, то сердце ваше непременно опрокинулось бы вверх дном и ваши чрева превратились бы в воду.

— Это что за речи? — закричал Шир-Али. — Вы уходите в горы, когда шахский сын делает вам честь охотиться на вашей земле, а я должен сожалеть о вас? Да если бы шах знал об этом, то он тотчас велел бы умертвить всю деревню.

— Ради имени Хусейна, выслушайте меня терпеливо и окажите сострадание, — продолжал поселянин. — Итак, мы взвалили на скотину все, что могли утащить с собою, и в тот же вечер перешли в горы, где и укрылись в одном неприступном ущелии, на берегу глубокого потоку. В деревне остались три больные старухи и несколько кошек.

— Слышишь ли, Хаджи? — вскричал мой товарищ, обратись ко мне. — Они унесли с собою дорогие вещи и все имущество, а царевичу оставили одни только голые стены и несколько дряхлых баб. Хорошо! Продолжай.

— От времени до времени мы посылали лазутчиков, желая знать, что происходит в деревне, — говорил далее староста. — На другой день, около полудня, появились толпы охотников. Неистовство их не находило для себя пределов, когда они открыли, что жители разбежались до их прибытия. Служители царевича пошли бродить по домам, разбили двери и переломали все, что ни попалось в их руки. Одна из наших баб, встав с трудом с постели, слава аллаху, разбранила их в прах и осыпала такими упреками, что они не смели пикнуть перед нею ни слова, но не могла удержать их хищничества. Царевич, поселившийся в моем доме, послал за съестными припасами в город, а между тем его служители разграбили весь хлеб и ячмень, находившиеся в амбарах; пережгли, [164] вместо дров, нашу хозяйскую утварь до последней сохи и, когда недостало этого, вырубили двери, ставни, балки и перекладины наших хижин. Лошади их паслись в нашей пшенице, которой они, сверх того, большую часть скосили, растаскали и увезли с собою. Словом, мы разорены до крайности: у нас нет ни денег, ни платья, ни скота, ни хлеба, ни домов; вся наша надежда на аллаха и на вас, наших благодетелей.

Едва только староста произнес эти слова, Шир-Али вскочил на ноги и, схватив его за бороду, вскричал:

— Как тебе не стыдно, старик седоволосый, лгать так бессовестно? Не сам ли ты сказал нам, что вы перенесли в горы дорогие вещи и все имущество, а теперь говоришь, что вы разорены, что у вас ничего не осталось? Нет — это пустое! Мы не за тем сюда приехали, чтоб есть твою грязь, и не на то привезли свои бороды, чтобы вы над ними шутили. Ты не знаешь, кто таков Шир-Али, если так думаешь: мы люди, которые спим, прищурив один глаз, держа другой бодро. И лисица не ускользнет из своей норы без нашего ведома. Если ты считаешь себя кошкою, то знай, что мы отцы всех кошек. Нет, душа моя! Тебе надобно повидать более свету и подождать, когда борода твоя повырастет длиннее, пока ты нас обманешь.

— Упаси нас аллах, чтобы мы вас обманывали! — сказал староста. — Что мы за собаки, обманывать таких, как вы, господ? Мы подданные шаха, его «паства», чем же нам быть более? Все, чем владеем, принадлежит шаху; но с нас изволили содрать последнюю шкуру. Пожалуйте, посмотрите сами: в клетях, на поле вы не найдете ни одного зернышка; в горницах ни ковра, ни кувшина. Что ж нам делать?

— Хорошо! Пусть и так будет, — возразил мой товарищ. — Но я знаю одно только слово — воля шаха должна быть исполнена. И слушать не хочу о вашем разорении. Или давайте мне тотчас наложенное на вас количество припасов деньгами, зерном или как хотите; или же ты и все старейшины селения ступайте за мною в лагерь. Так приказали шах и насакчи-баши. Знаете ли вы, что такое значит насакчи-баши?

Смекнув опасность, староста и старейшины стали советоваться между собою: они сели в кружок, на пятках, на углу одного дому, а мы с притворным равнодушием продолжали курить кальяны на том же месте.

После долгого совещания они воротились к нам, но уже переменив план атаки. Они признали необходимым [165] действовать преимущественно на мое сердце, и сам староста лично повел приступ на этот главный пункт, тогда как другой старик взял на себя хлопотать у моего товарища.

Староста подошел ко мне с изъявлениями живейшей дружбы и, по принятому обычаю, открыл переговоры лестью. По его словам, я был совершеннейшее создание аллаха — они никогда не видали ничего мне подобного; словом, я был — «человек»! Затем он поклялся бородою Али, что, с первого взгляду, возбудил я в сердцах, как его, так и всех поселян, чувства нежнейшей ко мне приязни, и заключил вступление тем, что я один только в состоянии выпутать их из этого несчастного дела. Во время этого предисловия я сидел с нахмуренным лицом, равнодушно играя чубуком; но следующая часть речи показалась мне несколько занимательнее. Староста сказал, что они совещались между собою, и все видят невозможность удовлетворить нашему требованию, так как у них самих нет никаких жизненных припасов; но что они готовы, если только мы согласимся, всунуть нам в руки по «куску грязи» 85, чтоб удостоиться нашего благоволения и покровительства.

— Вреда нет! — отвечал я старосте. — Но, по несчастью, не мы одни имеем прикосновение к этому делу. Нас тут только двое: над нами же есть начальники, которым тоже следует залепить рот «грязью». Без этого все ваши издержки будут напрасны. Особенно должны вы снискать себе благоволение нашего главноуправляющего по части благочиния. Но я скажу вам откровенно, что если вы захотите мазать его колесо, то вам надобно будет весить сало не мискалями, а манами.

— Мы отдадим все, что имеем, — промолвил староста, — но мы разорены последним набегом царевича до такой степени, что, кроме жен и детей, у нас ничего не осталось.

— Я скажу тебе, приятель, что делать, — возразил я. — Если у тебя есть деньги, наличные, в сундуке или в кармане, то давай: все прочее бесполезно. С деньгами в руке ты купишь даже корону на лучезарной голове шаха: без денег не обещаю тебе ничего, кроме палочной бани.

— Деньги! Деньги! — воскликнул староста, вздыхая горестно. — Откуда нам взять деньги? Мы денег и в глаза никогда не видали. Наши женщины, если получат откуда-нибудь монету, то немедленно просверливают в ней дырочку и привешивают к своим шеям в виде ожерелья. Если, после долголетних трудов и забот, нам самим посчастливится накопить сорок или пятьдесят туманов, то мы тотчас зарываем их в [166] землю и более беспокоимся об их сохранении, нежели шах о своей «горе блеска» 86. — Тут он придвинулся ко мне и шепнул на ухо очень заботливо:

— Конец концов, вы мусульманин, а не осел! Вы сами понимаете, что мы не станем бросаться добровольно в пасть льву, когда можно заткнуть ее соломою. Скажите, ради Али (указывая пальцем на моего товарища), сколько ему надобно? Могу ли предложить ему пять туманов и пару красненьких шаровар?

— А мне что знать? — отвечал я и, отделив один волосок от бороды, промолвил вполголоса:

— Могу только тебя уверить, что сострадания в нем нет ни на столько. Вместо пяти, положи десять туманов и шаровары преврати в ферязь, тогда я попытаюсь убедить его принять ваш подарок.

— Это слишком много! — возразил старик. — Вся наша деревня не стоит десяти туманов. Хаджи, мой дружочек, душа моя! вы человек удивительный, владетель ума, господин добродетели: удовольствуйте его пяточком и шароварами; мы докажем вам признательность свою таким подарком, что вы сами воскликните: «Браво, староста!»

На этом остановились наши переговоры. Я хотел наперед услышать, на каком основании мой товарищ перешептывался с пожилым поселянином; он тоже горел нетерпением узнать о последствии сделок моих со старостою. По справке оказалось, что оба они старались, через посредство третьего, удостовериться о цене каждого из нас в особенности. Я предварил моего приятеля, что описал его старосте человеком строгим, сердитым, неумолимым; первым взяточником в Персии, которого желудок в состоянии сварить золота более, чем страусов желудок железа, и столь гордым, что даже и не смотрит на единицы, а берет одни только десятки.

— Прекрасно! — воскликнул Шир-Али в восхищении, — Я вижу, что ты истинный мой друг. Я, со своей стороны, сказал моему старику, что если они хорошенько тебе не заплатят, то, несмотря на твою смирную наружность и потупленные взоры, ты еще неугомоннее меня.

Через несколько времени все старейшины опять предстали перед нами. Впереди шел староста, неся на деревянном подносе приветственный гостинец, состоявший из яблок, груш, горшка патоки и нескольких сыров. Поставив поднос на землю перед нами, он усердно просил Шир-Али удостоить гостинец их благосклонного приему; потом понизил голос и [167] предложил ему пять туманов и шаровары, стараясь тронуть его чувствительность красноречивым изображением нищеты, угнетающей деревню.

Мы единогласно отринули их гостинец и приказали убрать его прочь от наших глаз. Бедные поселяне были повержены в отчаяние. Они печально удалились от нас медленными шагами, с подносом на голове и шароварами под мышкою.

Через полчаса они опять появились, узнав предварительно, посредством старосты, что гостинец будет принят, если будет подкреплен десятью туманами и ферязью. Мы вежливо отведали их плодов и меду. Шир-Али положил золото за пазуху и, чтобы вступить в законное и неоспоримое владение ферязью, торжественно на ней сел. Ожидая на свою долю подарку, который, по словам ходатая, должен был изумить меня своим великолепием, я значительно посматривал на старосту, пускал в него длинные струи табачного дыму и улыбался. Он, с своей стороны, то перемигивался со мною, то перешептывался со своими, то успокаивал меня утвердительными знаками; но взятка не являлась.

— Ну, что ж? — сказал я наконец, прерывая утомительное молчание. — Сколько? — где оно? — гм! — я ведь не собака.

— Тотчас принесут! — мигом! — потерпите минутку! — еще не готово, — отвечал староста.

Спустя четверть часа старейшины деревни всенародно поднесли мне на подносе красные шаровары, обракованные моим товарищем, сопровождая этот подарок множеством похвал и приветствий. Они просили принять их в знак беспредельного их ко мне уважения.

— Это что за известие? — вскричал я. — За кого вы меня принимаете? Разве вы того не знаете, бесстыдники, что я насакчи, поборник благочиния, лицо, которое, по милости пророка, в состоянии так пожечь отцов ваших, что свет в глазах ваших потемнеет? Да я могу дать вам поесть печали столько, сколько вы никогда не едали. Хотите, что ли, надеть на мою совесть эти грязные шаровары, которые носили отцы и деды наши и которых вы сами не можете носить более? Нет! Я не продаю своей души; я служу шаху верою и правдою и не стану потворствовать вам за эту засаленную, вонючую тряпку. Прочь! А не то увидите, что может сделать с вами такой, как я, насакчи.

Поселяне сбирались поднять с земли подарок, который я [168] оттолкнул от себя с таким негодованием, но Шир-Али остановил их, сказав:

— Постойте! Посмотрим, что это за товар. А!.. — промолвил он, держа шаровары против солнца и переглядывая их, как старый ветошник. — Они еще могут идти в дело — в них нет пороку. Он, знаете, человек щекотливый: недавно поступил на службу. Я возьму их себе. Благодарен, братцы! Да продлит аллах лета ваши! Да процветают ваши семейства.

Поселяне были приведены в изумление; никто из них, однако ж, не смел противоречить, и я, в ожидании богатейшей добычи, потерял и эту скудную прибыль. Но, по крайней мере, я поучился на опыте, как должно вести дела с моими земляками и полагаться на тех, которые называют себя вашими вернейшими друзьями.

ГЛАВА XXVII

Донесение начальству. Следствие. Беда. Неожиданное счастие

Увязав на лошаке пару жирных ягнят, для подарку нашему начальнику, мы отправились в обратный путь. На другой день мы прибыли в лагерь и явились к наибу, который тотчас повел нас к главноуправляющему. Насакчи-баши сидел в своей палатке и предавался кейфу с одним или двумя приятелями.

— Ну что? — воскликнул он, увидев Шир-Али-бека. — Что вы привезли с собою? Старосту ли с его старейшинами или припасы?

— Желаем представить, для пользы вашей службы, что мы ничего не привезли, — отвечал Шир-Али. — Староста и старейшины кадж-соварские прислали с нами пару ягнят и просили повергнуть их к стопам вашего высокопалатия. Мы убедились собственными глазами, что, после охоты царевича, кроме голов на плечах, у них ничего не осталось — ни даже души в теле! Они совершенно ограблены и разорены, и не только не в состоянии прислать ни зернышка, но еще если им отсюда не подошлют припасов для прокормления до будущего лета, то они переедят друг друга.

— Так ли? — сказал с удивлением насакчи-баши. — Но если у них есть ягнята, то должны быть и овцы. Как же ты этого не расчел? [169]

— Это правда! — промолвил мой товарищ. — Все, что вы изволите говорить, должна быть правда; но мы докладываем о пшенице и ячмене, а не об овцах.

— Но зачем вы не исполнили моего приказания и не привели сюда старосты со старейшинами? — возразил главноуправляющий. — Если б я был там, то я этих негодяев сжарил бы живьем. Я перевязал бы их верблюжьими веревками и держал бы их в таком положении до тех пор, пока они не высказали бы всей подноготной. Говорите, зачем не доставили их ко мне?

— Мы хотели привесть их к вам, — сказал Шир-Али, посматривая на меня с тем, чтобы я его поддерживал, — мы связали всех их вместе и крайне хотели вести их сюда; даже поколотили и разругали их ужасно. Хаджи-Баба все это знает, потому что Хаджи-Баба сам сказал им: если не дадите денег, то не будет пощады. Пощады у нас совсем не было: слава аллаху, мы не знаем сострадания! И если они не дураки, то сами должны чувствовать, что наш хан, господин и благодетель, насакчи-баши, так храбр и неустрашим, такой владетель решимости, такой неумолимый железоед, что, лишь бы только они попались в его когти, он из ребер их сделал бы пилав. Да! Все это мы им сказали, и они так испугались, что чуть не провалились сквозь землю.

— Что он говорит, Хаджи-Баба? — сказал хан, обращаясь ко мне. — Я не так-то хорошо понял, почему вы не привели с собою этих людей.

— И я не так-то хорошо понимаю, хан! — отвечал я с глубочайшею покорностью. — Шир-Али-бек помощник нашего помощника. Все дело было в его руках. Я был с ним как подчиненный: я ведь никто.

Насакчи-баши взбесился. Он стал кричать и бранить нас самыми обидными словами.

— Ясно, как день, что эти негодяи сплутовали всю работу, — сказал он своим собеседникам. — Ради моей души и Шахской соли, скажи мне, Шир-Али, сколько ты взял с них? Я вижу, что ты бороду свою им продал: но, скажи, за сколько? А ты, ага Хаджи! только один месяц, что в службе, и уже берешь взятки! Признайтесь тотчас, собаки!

Мы всеми мерами удостоверяли его в своей невинности; клялись, что не получили ни одного динара; но никто не хотел нам верить. Хан прогнал нас из палатки, велел своему наибу содержать под присмотром, пока не приведут старосты и старейшин для очной с нами ставки. [170]

Оставшись со мною наедине, Шир-Али предложил мне поделиться с ним его взяткою. Но тогда уже было поздно. Он заклинал меня защищать его, по крайней мере, против изветов поселян, когда их приведут в лагерь. Но я и от того решительно отказался. Итак, он вздохнул и сказал мне печально, что если его захотят подвергнуть колодке, то он не переживет этого наказания. Работая на чужих подошвах, он, по несчастью, прославился между своими таким свирепым пятобийцею, что теперь был не вправе ожидать от них пощады. По этой-то, весьма уважительной причине он поклялся Кораном, что скорее решится на что-нибудь отчаянное, нежели отдаст ноги свои на жертву своим злодеям.

Когда пришло время являться к главноуправляющему для ответу на очной ставке, Шир-Али не могли отыскать в лагере. Он, видимо, укрылся, опасаясь палочной казни. Итак, я предстал один перед нашим судьею. Кадж-соварские люди, едва меня увидели, единогласно объявили, что я отнюдь не притеснял их и не получал от них никакой взятки; что, напротив, я сильно настаивал, чтобы они самому хану поднесли значительный подарок. Усердие мое весьма понравилось начальству. Мы тогда общими силами взвалили всю беду на Шир-Али, которого поселяне называли разбойником, нанесшим последний удар их имуществу; они божились, что он содрал с них и ту кожицу, которую уже были подернуты их раны со времени охоты царевича.

Свидетельство поселян представило мои добродетели в наилучшем свете и проложило мне путь к повышению. Когда Это событие стало известным в лагере, все начали смотреть на меня как на образец осмотрительности и умеренности.

— Это оттого, что он был у главного врача, — заметил один. — Мудрость вещь удивительная!

— Он знает последствия всякого дела, — говорил другой, — его ноги никогда не будут там, где его голова. 87

Словом, благодаря дивному стечению обстоятельств, я прослыл мужем умным, быстровидным, проницательным, тем более достойным уважения, что меня, очевидно, руководствует счастливая звезда. Вследствие этого я был определен к должности спасшегося бегством Шир-Али и выступил на поприще славы в качестве помощника помощнику главноуправляющего благочинием. [171]

ГЛАВА XXVIII

Война с Россиею. Хаджи-Баба отправляется в главную квартиру. Встреча с армянином Юсуфом

Шах вел тогда войну с русскими, которые, завладев Грузней, угрожали нашим пограничным областям, лежащим между реками Курой и Араксом. Правитель Эривани, удостоенный титула сардара, или главнокомандующего, с наступления весны открыл было военные действия бессвязными нападениями на неприятельские форпосты и превратил в пустыню всю страну, которою русские могли бы проникнуть в Персию. Многочисленная армия собрана была под Тебризом, и наследник престола, правительствовавший в ней, должен был немедленно вторгнуться с нею в Грузию, вытеснить русских из Тифлиса, и, согласно принятому у Двора выражению, «блеском победоносного оружия ослепить зрение жителей Москвы».

В лагере при Султание ежечасно ожидали донесения от сардара о следствиях предначертанного им нападения на русское войско, расположенное в Гевмшдлю. Приказ был отдан сделать нужные приготовления для приему голов побежденных, которые, по обыкновению, присылаются шаху в знак одержанной победы. Наконец прибыл курьер. Он привел с собою несколько лошадей, навьюченных неприятельскими головами, которые тотчас торжественно были сложены в груду. Но, невзирая на официальное объявление, читанное нам всенародно, о блистательном поражении главных сил неприятеля, можно было приметить, что курьер приехал не с благополучною вестью, а с просьбою о скорейшей высылке подкреплений; на следующее утро начальник мой, Намард-хан, неожиданно был назначен предводителем десятитысячного корпуса кавалерии, с повелением немедленно выступить к Араксу. Тысячники, сотники, десятники и все прочие военные чиновники суетились и бегали в разных направлениях, теснились в палатке Намард-хана и получали его приказы, которые отдавал он, куря свой великолепный кальян. Мне также дано было поручение. Я должен был предшествовать корпусу с отрядом насакчи, за день пути вперед, распределять ночлеги и роздыхи и заготовлять корм. Должность эта требовала необыкновенной деятельности и расторопности, но, с другой стороны, представляла несметные выгоды, которыми бы я, без всякого сомнения, воспользовался в полном их объеме, [172] если бы не имел перед глазами недавнего примера Шир-Али-бека. Я чувствовал стеснительный долг — честностью поддерживать себя на месте, пожалованном в награду за честность, и на первый случай, при самой блистательной удобности к набитию пустых карманов, принужден был порывы своего гения унимать палкою благоразумия.

Я прибыл с моим отрядом в Эривань за несколько дней до появления корпуса. Сардар, после нападения на Гевмишлю, отступил было в эту крепость и ожидал подкрепления конницею, которую вел к нему мой начальник. Наследник престола 88, правительствовавший в Азербайджанской области, двинулся с целым войском к Гяндже, которую русские незадолго перед тем заняли, и не мог уделить ему никакой вооруженной силы.

При первом совещании Намард-хана положено было послать немедленно разъезд и лазутчиков, для собрания сведений о движениях русской армии. Приведение в исполнение этого определения было поручено мне. Главноуправляющий по части благочиния нарядил со мною двадцать человек конных ратников из своего корпуса, и сардар дал мне столько же человек своих. На последних возлагалась обязанность быть нашими вожатыми в стране, вовсе нам не известной.

Мы собрались на закате солнца и выступили в путь, когда муэдзины возвестили с минаретов время вечерней молитвы. Оставив влеве Эчмиадзин, место пребывания армянского патриарха, мы направили путь к деревне Аждарак и прибыли к мосту, ведущему в нее, когда едва начинало брезжиться. Мост скрывался еще в непроницаемой тени, которую с двух сторон бросали на него крутые скалистые берега реки; но деревня, построенная на противоположном возвышении, была уже довольна освещена сиянием зари, и домы поселян отсвечивались от черных утесов, между которыми они были рассеяны. Огромная развалина армянской церкви, дивной постройки, пестрела в самой мрачной части Этой дикой и ясной картины, сообщая ей что-то великолепное, тогда как река с шумом разражала волны свои в темном и неровном русле. Спускаясь к реке, мы услышали пение петухов и вслед за тем лай собак, встревоженных отголоском топоту наших коней по каменным сводам мосту. Взоры наши были устремлены на деревенские домишки. Вдруг один из моих ратников приостановил лошадь и вскричал:

— О Али! Что это? Посмотрите на развалину, там шевелится нечто белое. [173]

— Да, правда, — отвечал другой. — Вижу, вижу! Это гуль. Теперь самый час, когда они появляются и ищут трупов. Взгляните хорошенько: он пожирает человека.

Я также видел какой-то белый предмет, движущийся у развалины, но не мог определить его. Обрадованные открытием чуда, мы остановились на мосту и пучили глаза со страхом. Одни призывали предстательство Али; другие предавали себя покрову Хусейна; иные превозносили имена пророка и двенадцати имамов. Каждый предлагал различный способ заклинания призраков, но никто не смел двинуться вперед.

— Развяжите поскорее учкуры у шаровар! — кричал один пожилой иракец. — Мы всегда так делаем с гулями в Исфаганской пустыне, и они тотчас пропадают.

— Это не поможет, — возразил молодой делихан, — надобно иметь с собою хвост лисицы, и только не бояться, тогда гуль ничего вам не сделает.

Но между тем, как мы, полушутя, полусерьезно, рассуждали на мосту, рассвело совершенно, и призрак исчез. Мы взъехали на берег, и наш храбрый делихан, пришпорив коня стременами, поскакал на гору к опустелой церкви, искать исчезнувшего гуля. Он вскоре воротился к нам с известием, что мы напрасно испугались, потому что это не черт, а просто молодая женщина в белом покрывале, которая, по-видимому, прячется в развалинах со своим любовником.

Исполненный усердия к благочинию и новой моей должности лазутчика, я признал необходимым исследовать эту тайну, взял с собою пять человек лучших ратников и лично отправился к церкви, а разъезду приказал дожидаться у мосту. Это могли быть неприятельские любовники.

Объехав угол развалины, мы нашли виновников нашего недоумения. Женщина, казавшаяся больною, лежала на земле под обрушившеюся аркою. Молодой мужчина заботливо поддерживал ее голову и старался доставлять ей облегчение. Лицо ее, отчасти обнаженное и подернутое бледностью, являло черты прелестнейшие. Он также был один из статнейших юношей, каких когда-нибудь случилось мне видеть, и мог служить образцом силы, ловкости и подлинно мужской красоты. Он был одет по-грузински, с длинным ножом на бедре; ружье его стояло у стены. На белом как снег покрывале ее видны были пятна крови. Испуг их, унылый вид юноши и страдания милой его подруги исполнили меня невольной горести. Я долго смотрел на них с [174] удивлением и жалостью, пока решился прервать молчание.

— Что вы тут делаете? — спросил я их наконец. — Что это за женщина и по какому поводу прячетесь вы в развалинах?

— Мы странники: это моя жена, — отвечал молодой человек. — Куда же нам деваться?

— Вы могли отыскать ночлег себе в деревне, если бы не были люди подозрительные, — возразил я. — Что значит Эта кровь на ее покрывале?

— Она упала в овраг и ушиблась. Мы бедные люди — мы никто! Сжальтесь и пощадите нас. Вы не сардарские ли? — промолвил он, поглядывая на меня с приметным беспокойством.

Я покрутил усы и, чтобы придать себе весу, сказал:

— Я не знаю вашего сардара! Я слуга начальника моего, насакчи-баши, который, по милости пророка, важнее десятерых сардаров. Говорите тотчас, кто вы такие?

Я приметил, что лицо молодого человека вдруг прояснилось радостью. Оставив свою подругу, он подбежал ко мне, схватил за полу и с жаром закричал:

— Будьте же нашим спасителем! Я ищу у вас покровительства. Я бедный армянин из Гевмишлю. Сардар, последним нападением, разорил нашу деревню, и мы остались без приюту. Слава богу, что вы не сардарские! Сжальтесь над нашим несчастием и, если в вас есть душа и сердце, не передавайте нас в руки нашим злодеям. История наша длинна и печальна: я расскажу вам ее впоследствии, но теперь эта несчастная требует скорейшего пособия. Она жестоко изранила себе Все тело; со всем тем, отдых и спокойствие могут еще возвратить ей силы. Если вы человек и мусульманин, то не откажите нам в защите.

Это воззвание к моим чувствам было почти излишнее.; Приятная наружность юноши и жалкое состояние его супруги, которой лицо напоминало мне Зейнаб, возбудили во мне живейшее участие. Я рассеял его опасения и сказал, что всего прежде приищем удобное помещение для больной, а потом, когда подробно узнаю его историю, решу, что с ним самим делать.

Она ничего не говорила и только тщательно подбирала вокруг себя покрывало, обнаруживая страдания свои тяжелыми вздохами и стоном. Я приказал одному из моих ратников спешиться и больную посадить на его коня. Таким [175] образом перевезли мы ее в деревню, где я избрал для нее лучший дом, которого хозяин казался притом человеком добрым и сострадательным. Я поручил ему иметь об той несчастной величайшее попечение; деревенская лекарка взялась лечить ее раны. Жители Аждарака, подобно моим пленникам, были армяне. Поэтому они тотчас поняли друг друга, и больная красавица никогда не могла бы достаться в лучшие руки.

Узнав, что кочующие поколения, на припасы которых мы полагали надежду, удалились с высот Аберана, по причине опасности от военных действий, я решился провесть день в Аждараке и отправиться далее по уменьшении солнечного зною. Люди мои рассеялись по дворам: некоторые поселились под мостом, привязав лошадей так, чтобы они могли есть траву; двое заняли мельницу, а я разостлал ковер свой в беседке, построенной на высоком утесе, откуда мог видеть как деревню, так и приезжающих к нам от русской границы.

Уснув часа два в этом месте, я послал за моим пленником, разделил с ним скромный завтрак, приготовленный добрыми поселянами, в котором мы оба чувствовали крайнюю нужду, обласкал его и велел рассказать мне его похождения. Я внушил ему, что если только он будет говорить правду и удовлетворительно объяснит мне причину своего укрывательства в развалинах, то может надеяться на мое покровительство. Он поклялся святым Георгием, что лгать передо мною не будет, и начал повествование следующим образом.

ГЛАВА XXIX

Похождения армянина Юсуфа и жены его, Мариям

— Я сын старосты армянской деревни Гевмишлю, по имени Коджы-Петроса, и воспитывался в Эчмиадзине, где мой дядя служит диаконом при патриархе. Меня зовут Юсуф. Имея при себе двух старших сыновей для пособия в хозяйстве, родители предназначили меня к духовному званию; но когда война возгорелась с Россиею и наша деревня подвергалась беспрестанным нападениям своих и неприятельских грабителей, то я оставил Эчмиадзин и учение и поспешил домой, чтоб помогать отцу и братьям силою защищать наше имущество. В первом году мы потеряли скот и посевы, но не оставили родимых пашен и обрабатывали их с саблею на бедре и ружьем за плечами. Едва только появлялись мародеры, Русские или персидские, мы поспешно собирались в кучу и [176] давали им отчаянный отпор. Таким образом несколько лет сряду оберегали мы бедное свое достояние.

Два года тому назад я работал очень рано утром в отдаленном углу поля и увидел персидского ратника, скачущего узким ущелием, над которым я тогда сидел. С ним была женщина, которую, видимо, он похитил и увозил с собою. Женщина эта, как только меня приметила, тотчас начала кричать и протягивать ко мне руки. Я побежал вниз по крутому скату и перебил дорогу ратнику в самой теснине ущелия. Таща за собою лишнюю тяжесть, он не мог свободно владеть оружием и хотел опрокинуть меня натиском своей лошади; но я стал твердою ногою и пылкую скотину встретил сабельным ударом через голову. Лошадь прыгнула в сторону, женщина полетела на землю, и сам всадник с трудом удержался на седле. Он схватился за ружье; но, видя, что я уже прицеливаюсь в него своею винтовкою, быстро поворотил лошадь и ускакал во всю прыть.

Я побежал к женщине, отбитой у него этим смелым подвигом, и нашел ее почти без чувств: она жестоко ушиблась о каменную почву. Я немедленно отвязал покрывало, охраняющее нижнюю часть лица, чтобы дать свободный доступ воздуху, и что ж? Увидел юное, прелестное, очаровательное лицо, какого никто и вообразить себе не может. Я держал ангельскую голову на своих руках и долго всматривался в нее с удовольствием, прежде нежели подумал, что делать. Словом, я влюбился, как только можно влюбиться, видя в первый раз в жизни прекрасное женское лицо на двадцать втором году от роду. Наконец она раскрыла большие, чудесные глаза и довершила свою победу — я весь воспламенился. Опомнясь от боли и испугу, она, как обыкновенно водится, начала бранить меня за то, что я осмелился отбросить покрывало и глядеть на лицо ее; я извинялся — она не прощала; я клялся крестом господним и святым Георгием в своей невинности — она показывала, будто сердится; но в самом деле была довольна мною и моим усердием. Я узнал от нее, что она дочь старосты армянской деревни Гюклю, лежащей в нескольких агаджах от Гевмишлю, и была похищена этим персом, которого прежде не видала. Несколько дней тому назад в их деревне произошла стычка между персами и грузинами. Персы овладели деревнею и оставили ее накануне того дня, но один ратник из их отряду укрылся в околотке, и когда девицы вышли поутру, с сосудами на головах, черпать воду в водоеме, .устроенном возле ближайшего ключа, он внезапно бросился [177] на них, как хищный зверь. Схватив за руку шедшую впереди дочь старосты и грозя умертвить ее кинжалом, если она не сдастся беспрекословно, он встащил ее на лошадь — и помчался стрелою. Он вез ее в Эривань, где, без сомнения, имел в предмете продать ее вместо пленной грузинки.

Между тем как она описывала мне свое приключение, мы увидели толпу всадников, скачущих в том же направлении, откуда появился персидский ратник. «Ах! это батюшка!» — вскричала она радостно. — И мой дядя с ними! И Агуб, и [178] Ованес, и Арутюн, и мой братец Карапет!» — Вмиг всадники подоспели к нам; она бросилась в объятия родителя: наступили поздравления, приветствия, торжественные восклицания. Она объяснила отцу, что я ее освободитель; я сказал ему, кто я, и почтенный староста, обратясь ко мне, промолвил:

«Добро пожаловать! Да процветет ваш дом! Мы с отцом вашим соседи и добрые знакомые. Вы спасли нашу Мариям — благодарность для вас лежит на головах наших. Мы понесем вас на них в нашу деревню, будем целовать ваши ноги и гладить ваши брови. Вы будете нашим гостем. Вот случай убить барана и повеселиться об освобождении нашей девушки от мусульманской неволи!»

Мы отправились в Гюклю, деревню, лежащую в прекрасном местоположении, недалеко от крутых берегов Пембаки, протекающей и в нашем селе, откуда видны Каспийское море и Черный монастырь, ближайший форпост русской армии. Все почти жители вышли нам навстречу: радость их была неизъяснима. История освобождения Мариям молниею переходила из уст в уста, беспрестанно украшаясь новыми удивительными обстоятельствами, так что в противоположном конце деревни начали уже было рассказывать, будто дочь их старосты была похищена великаном ужасного виду, с каменною головою и железными когтями, на медных ногах, с рыбьими перьями на спине. Он ехал верхом на драконе, который, быстро скача по вершинам холмов, раздроблял ногами скалы, распрыскивавшиеся от его копыт, как щепки, и, с каждым прикосновением к земле, производил треск, подобный пушечному залпу. Но ангел, в лице деревенского юноши, небесной красоты, окруженный облаком, с огненным мечом в руке, внезапно слетел с вершины высокой горы и одним махом своего меча превратил великана и дракона в пепел, и когда девушка очнулась от ужасу, уже не видала их более, а только приметила перед собою ангела в армянском платье. К этому присовокупляли они, что отправившиеся в погоню поселяне нашли того ангела, сидящего возле нее на пятках, и просили его пожаловать к ним в деревню, и что он теперь пирует с ними у старосты. Само собою разумеется, что ангел-то был ваш слуга. Толпа суеверных поселян различного возрасту и полу стеклась перед домом старосты, чтобы увидеть небесного гостя; но когда я появился, один мальчик, который, гоняя овец, часто встречался со мною в горах, вдруг закричал: «Какой он ангел? Я знаю: он Юсуф, сын Коджы-Петроса, из Гевмишлю!» — и таким образом кончилось все чудо. [179]

Я возвратился домой, предаваясь сладостным мечтам любви, которая ежедневно усиливалась в моем сердце, пока для меня самого не сделалась несносною. Я решился объявить моим родителям, что мне уже пора жениться, и просил высватать за меня дочь старосты из Гюклю. Матушка, первая сваха в нашем околотке, рада была случаю, что могла употребить в мою пользу свои дарования; но батюшка безусловно отринул мою просьбу, сказав, что теперь трудные времена, что у него нет ни полушки денег и что думать о свадьбах ввиду неприятеля значило бы прямое сумасбродство. Вы легко вообразите себе мое отчаяние: я плакал, мучился целые полтора года, терял здоровье, исхудал как щепка и в прошедшую зиму занемог горячкою. Сожалея о моем состоянии, отец мой предпочел наконец жизнь сына отвращению своему к свадебным издержкам и сказал мне за тайну, чтобы я не кручинился, потому что у него есть горшок с деньгами, зарытый в земле, и что вскоре он поздравит меня с невестою. Суток через двое я выздоровел совершенно и побежал в Гюклю сообщить это радостное известие Мариям, с которою иногда удавалось мне видеться на короткое время. На другой день батюшка поехал, с несколькими старейшинами, к ее родителю. Переговорив о деле, старики воспользовались этим случаем, чтоб выпить лишнюю рюмку араку, и за бутылкою решили, что, для благополучного супружества, надобно непременно сделать наперед помолвку и еще раз напиться порядком до свадьбы.

Через три дня матушка с двумя деревенскими старухами, мой дядя поп и я отправились в Гюклю на лошаках, для совершения помолвки и для определения существа и цены свадебных подарков. Мы были приняты с большими церемониями, и матушка тотчас вступила с женщинами в переговоры. Она предложила, от моего имени, два полные прибора платья, то есть две широкие женские рубахи: одну красную шелковую, а другую голубую бумажную; две пары женских шаровар: шелковые и бумажные; два ситцевые джюббе, или узкие женские кафтаны; два покрывала: белое и голубое клетчатое; Две пары башмаков: одни зеленые с высокими каблуками, Другие темно-коричневые, без каблуков, подкованные гвоздями. Сверх того, я должен был поднести моей невесте кисейный печатный платок и некоторое количество повязок на голову; матушка же обещала прибавить пятьдесят пиастров Деньгами на мелкие издержки, и медную цепочку с персидским золотым туманом, для ношения на шее. Прения были [180] жарки и шумны. Каждая статья подвергалась особенному разбору относительно к числу, доброте и цвету предметов, и когда, после долгих споров, обе стороны окончательно согласились на известные условия, то еще нашлись разные непредвидимые поводы к недоумениям, и наши женщины чуть не рассорились навсегда за денежный подарок «на молоко». Но искусство моей матери преодолело все трудности, и меня с дядею попом позвали в женское отделение, строжайше предварив, чтобы я не улыбался, потому что от этого супружество будет неблагополучно.

Матушка сидела на земле, посреди своих старух, насупротив родительницы невесты, также окруженной старухами. Мариям вошла в комнату в одно время со мною, но через противоположные двери. Матушка надела ей на палец медное кольцо, снятое с моего пальца; дяде попу родственница Мариям поднесла вина, и когда он потянул порядочно из кувшина, тотчас объявил, что мы помолвлены надлежащим образом. Мы с Мариям не полагали пределов нашему счастию.

Вскоре потом мы с матушкой отправились в Эривань для покупки подарков, она верхом на осле, я пешком возле нее с саблею и ружьем за плечами. Мы проходили мимо лагеря сардара, расположенного на высотах Аберана, но нас никто не беспокоил. Возвращаясь домой с покупками, мы спускались с горы, господствующей над долиною, где лежит наша деревня, как вдруг матушка приметила что-то белое, мелькающее вдали между строениями.

«Что это, Юсуф? — сказала она. — Неужели шатер раскинут на нашем дворе?»

Занятый мыслями о невесте и свадьбе, я отвечал беззаботно: «Да, кажется, шатер. Они, верно, делают приготовления к пиру».

«Ради бороды моего мужа, перестань говорить о пире! — сказала матушка с гневом. — Ты с ума сошел, что ли? Там должны быть или русские, или персы. Это так же несомненно, как то, что я христианка. В том и другом случае нам беда — мы пропали!»

Мы подъехали поближе и убедились, что замечание матушки было справедливо. В наше отсутствие русские заняли Гевмишлю. Мы нашли в деревне пятьдесят человек их пехоты и пятидесятника, или, как они называют, капитана. Солдаты распределены были по дворам, а начальник остановился в нашем доме. О свадьбе нечего было и думать: родителя наши, заботясь единственно о сохранении имущества, [181] отложили ее бессрочно и в настоящих обстоятельствах признали необходимым притвориться совершенными бедняками.

Капитан был достойный молодой человек, и хотя возбуждал в нас смех своими белыми волосами, маленькими голубыми глазками и необыкновенно узким платьем, все, однако ж, чрезвычайно его полюбили. Он держал своих солдат в строжайшей подчиненности, был очень ласков и обходителен с жителями и подавал собою пример редкой воздержности. Мы были очень довольны нашими незваными гостьми: сравнивая наглость и хищничество наших персидских ратников, в мирное даже время, с кротким и дружеским поведением неприятеля, мы считали себя счастливыми, что хоть на несколько месяцев были покорены русскими. Капитан, как все франки, казался очень любопытным: он беспрестанно расспрашивал нас о разных подробностях наших обычаев, учился от нас по-персидски, записывал все, что ни услышит, принимал даже участие в семейных наших обстоятельствах. Узнав, что прибытие его помешало счастию хозяйского сына, он был весьма огорчен этим обстоятельством, старался ободрить нас всеми мерами и просил поступать дома так, как бы его там не было. Он уверял, что военные действия возобновятся еще не скоро, так как персы не обнаруживают никакого движения, русские же ожидают подкреплений из Тифлиса, и что мы доставим ему большое удовольствие, если все переженимся в его пребывание в нашем селе. Он даже предложил пособить по возможности моей свадьбе и подарил моей невесте несколько грузинских галдунов 89.

Убедясь, что нам нечего опасаться от русских, мы тотчас приступили к совершению свадебных обрядов. Вечером отправил я в Гюклю свои подарки; их отнесли туда несколько человек наших поселян, торжественно, на головах, на деревянных подносах, с музыкою впереди, которая состояла из двух человек певчих, зурны и бубна. Приятель наш, капитан, одолжил меня своим русским барабаном, который, в руках одного из наших пастухов, гремел в горах, как див, и произвел удивительное впечатление в целом околотке: все сказали, что такой шумной свадьбы у нас еще не бывало. Взамен получил я в подарок от моей невесты пару кавказских пистолетов, оправленных медью и принадлежавших ее деду, который когда-то служил ратником в войске грузинского наместника.

На следующее утро мы поехали в Гюклю за невестою. Время было ясное, но душное и предвещало грозу. Я нарядился в новое платье, украсив себя серебряным [182] набедренником, лядункою, богатым ятаганом и другими принадлежностями, занятыми мною у грузина, находившегося в службе капитана, а сам капитан ссудил мне своего коня, отличного карабахца. Сопровождаемые родственниками и капитаном и умножив по возможности нашу толпу всеми добрыми знакомыми и незнакомыми, мы построились в торжественный ход недалеко от Гюклю, вступили в деревню с музыкою, песнями и шумными восклицаниями, остановились перед домом тестя и, после обычных поздравлений и прохладительных, отправились обратно в Гевмишлю, с невестою. Она была покрыта с ног до головы красным покрывалом, ниспадавшим кругом ее с широкого блюда, помещенного на голове, и ехала возле меня на жеребце своего родителя, удерживаемом за поводья двумя ее братьями. Дорогой мы держали с нею кушак, она за один конец, а я за другой. Впереди ехали дядя поп и дядя диакон, из Эчмиадзина; за нами же следовали родители, родственники, друзья и вся деревенская молодежь, одни верхом на лошадях, другие на ослах, иные пешком, совершая различные игры и потрясая воздух веселыми кликами. Подъезжая к деревне, мы остановились, зажгли свечи и тронулись с места в порядке, тихим шагом. Дядя поп и дядя диакон принялись за псалмы, напевая их как можно крепче в нос, на лучший эчмиадзинский манер, среди шуму многочисленных зрителей. Мы спешились перед церковью, у дверей которой любезный капитан, наш покровитель, выстроил своих воинов, чтоб придать более блеску священному обряду; даже алтарь, невзирая на бедность дяди попа, был убран для нас великолепнее обыкновенного, цветами, лентами и зеркалами. Через полчаса мы вышли супругами из храма божия.

Между тем небо покрылось густыми тучами. К вечеру начал накрапывать дождь: гости разбежались, и мы принуждены были отложить до следующего дня пир и увеселения, приготовленные батюшкою. Наступил час, так нетерпеливо ожидаемый, столь драгоценный для супругов. В нашей стране, так же как и в Грузии, деревенские домы строятся по большей части в земле и освещаются отверстиями в плоской крыше. Нередко странник, думая, что ходит по ровной почве, попирает ногами жилище бедного поселянина. Таков был и дом моих родителей; спальня, отведенная для нас, новобрачных, с дверьми, выходящими прямо на двор, озарялась дневным светом сквозь одно из подобных отверстий, которое, для такого важного случая, было закрыто. [183]

По нашим обычаям, новобрачный удаляется первый в спальню: потом является к нему юная супруга, которая снимает ему башмаки и чулки, тушит светильник и тогда уже скидает с себя покрывало. Сильная гроза, с молниею, громом и проливным дождем, разразилась над нашею деревнею в то именно время, когда я пошел в спальню. Когда Мариям тушила светильник, на дворе нечаянно послышался чрезвычайный шум, и чуть только ступила она белою ногою в брачное ложе, бросаясь в объятия обожающего ее супруга, вся крыша потряслась и что-то необыкновенное провалилось в нашу горницу с ужасным треском, огнем и несносным запахом серы.

— Громовая стрела, клянусь святым Георгием, упала возле нашей кровати! — вскричал я. — Это нехорошая примета. Уходи, душа моя, мой друг, Мариям! Уходи отсюда поскорее.

Она схватила покрывало и побежала к дверям. Вдруг последовал страшный взрыв, но взрыв такой сильный, такой оглушительный, что я думал, будто ад разверзся подо мною. Я упал без чувств под градом обрушивающихся камней с песком и обломками штукатурки. Помню только, что сперва ослепил меня огромный клуб разительного свету, вспыхнувший с облаком серного, удушливого дыму, потом вдруг водворилось гробовое молчание.

Я долго лежал под грудою развалин; наконец опомнился, слыша другие взрывы и постепенно увеличивающуюся суматоху, крик людей, топот и ржание лошадей, бряцание оружия, ружейную пальбу, стоны раненых и умирающих. «Что это такое, ради всего священного в мире? — сказал я про себя. — Неужели настал день светопреставления?» Тут услышал я крик женщины. «Это Мариям!» — вскричал я и сильно стряхнул с себя навалившуюся кучу обломков. К немалому изумлению своему, я почувствовал себя свободным. Я быстро вскочил на ноги, хотя во многих местах тела ощущал жестокие ушибы; но когда взобрался на крышу, то первый предмет, который представился моим взорам, был свирепый перс с саблею в одной руке, а в другой с кровавою человеческою головой, которую в то мгновение озарил блеск молнии. Он кинулся опрометью на меня, и я, от страху, опять упал в развалины. «Но моя Мариям, моя невинная супруга! Где она? Что с нею сталось?» — подумал я и, пренебрегая всякою опасностью, снова полез на крышу. Тут новое блистание молнии облило ярким светом ужасное зрелище перед моими глазами — именно, сражение, или, лучше сказать, [184] отчаянную сечу между русскими и персами. Воины преследовали друг друга с неслыханным ожесточением; поселяне спасались бегством; земля устлана была трупами. Вдруг произошел новый взрыв, гораздо сильнейший всех прежних. Деревенский скот, испугавшись треску, разломал заборы и разбежался во все стороны с визгом и дикою стремительностью: часть его вторгнулась между сражающихся и довершила суматоху, произведенную взрывом. Персы начали отступать. Я метался в разные стороны, совершенно как бешеный, не зная, что делать и куда бежать: мне казалось, что везде слышу вопль прелестной моей подруги, и нигде ее не видел. Бегая босиком, в одной рубахе, я жестоко изранил ноги свои кремнями и острыми обломками; наконец лишился сил в исступлении и повалился на пол, как мертвый.

По восхождении солнца я с большим трудом приплелся к деревне, которая представляла тогда одну огромную груду развалин, покрытую обезглавленными трупами. Поселяне мало-помалу начали собираться и рассказывали друг другу, что кто видел и слышал. Мы кое-как сведали, что этим изменническим ночным нападением на горстку беззащитного неприятеля сардар хотел открыть военные действия. Благодетель наш, капитан, лишь только выскочил из комнаты, тотчас пал жертвою коварного набегу, и один перс отсек его голову. Русские солдаты мгновенно соединились под предводительством его наиба, или поручика, и противопоставляли мужественный отпор врагу, ударившему на них превосходными силами, пока один из них, благородно жертвуя собою, не Зажег ящика с порохом. Тогда русские, потеряв около тридцати человек убитыми, отступили в порядке, отстреливаясь беспрерывною пальбой, и персы, пораженные внезапным взрывом ящика, не смели ни преследовать их, ни дожидаться рассвету на поле сражения. Я льстил себя мыслию, что Мариям ушла в горы вместе с прочими; но многие очевидцы, в том числе и мать моя, вывели меня из заблуждения: они были свидетелями, как один персидский всадник ускакал с нею в самом начале битвы. Я зарыдал, как дитя; но бедствие свершилось — оно было безвозвратно, — и я смирился перед волею провидения, хотя ничто не могло изгладить из моей души памяти невинной, обожаемой подруги.

Я оставался несколько дней дома, для излечения ног и пособия родителям очистить и исправить бедное жилище наше, заваленное щебнем и ограбленное друзьями. Но я твердо решился искать везде Мариям, хотя бы мне стоило это [185] жизни и свободы. По моим соображениям, она нигде более не могла находиться, как в Эривани, где гнусный ее похититель, вероятно, будет стараться продать ее на базаре. Итак, лишь только дозволило мне здоровье, я собрал свое оружие и скорыми шагами пошел в ту сторону, пробираясь ближайшим путем, через горы и ущелия.

В одной долине, недалеко от Аберана, повстречался я с двумя конными ратниками, которые меня остановили и начали расспрашивать, откуда я, куда иду и зачем? Я объяснил им откровенно обо всем, что со мной случилось, и, по их ответам, должен был думать, что моя несчастная, чистая как золото, супруга досталась в руки грозному и развратному тирану. Негодование овладело мною, и я стал горько роптать на их военачальника, который, вопреки всем законам, потворствует разбою и присваивает себе чужую жену:

— Вы, мусульмане, не ставите женщин ни в фальшивую полушку. Наконец, мы люди, а не собаки! Хотя мы и армяне, но все те же создания аллаховы и подданные одного шаха.

Ратники захохотали и с жестокою насмешкою отвечали мне, что если я ищу женщины, которая однажды попалась в гарем сардара, то лучше бы я пошел стрелять лисиц в небе.

Меня не устрашил такой бессовестный ответ, и, полагаясь на провидение, которое не оставит меня в этом святом деле без своей небесной защиты, я направил шаги свои к Аберану, где сардар стоял тогда лагерем. Стан гремел еще славою блистательной победы, одержанной над неприятелем в нашей деревне. Головы тридцати несчастных русских сложены были в несколько груд перед палаткою сардара. Он в то время велел солить их, в предположении представить шаху, который никогда не поверит известию о победе, пока не увидит голов. Но вскоре затем прискакал курьер с русской границы с донесением, что неприятель, узнав о ночном нападении на Гевмишлю, двинулся вперед так быстро, что, без сомнения, лагерь будет атакован еще до наступления ночи. Я знал, что донесение было ложное, потому что русские не трогались с места и тем менее были в состоянии поспеть от границы к Аберану вслед за курьером; за всем тем оно произвело над сардаром и его ратью удивительное действие. Торжество мгновенно превратилось в уныние, и зрелище, представившееся моим взорам, превосходит пределы воображения. Сардар отдал приказ немедленно снять лагерь и отступить к Эривани. Палатки падали, лошади нагружались — крик, визг, беготня, — лошади и верблюды, люди и пушки — все вдруг [186] пришло в движение, или, лучше, в беспорядок, и часа через два лагерь исчез из Аберана.

Я также потянулся за ними, надеясь, что в замешательстве узнаю что-нибудь подробнее о судьбе Мариям. И действительно, я узнал с достоверностью, что она находится в Эривани, в гареме сардара. Прибыв в этот город, я стал у мосту, построенного в три арки над рекою Зенги, проливающею чистые струи свои по скалистому руслу, с шумом и пеною. На черном, крутом утесе, образующем горный ее берег, возвышается дворец правителей области. Тут обыкновенно, в угловой комнате, сидит сардар у большого открытого окна и забавляется видом проходящих и дикой наружностью места. Далее, на той же поверхности здания, видны окна его гарема, закрытые деревянными решетками, сквозь которые жены его нередко имеют случай смотреть украдкою на мост. «Ах! Если бы Мариям могла здесь меня приметить! — подумал я, вздыхая из глубины сердца. — Но к чему ведет это? Она не в силах броситься ко мне с такой высоты, где одна только растущая под окнами ива была бы в состоянии остановить ее падение! Увидев меня, она только напрасно будет мучить себя беспокойством». Я хотел удалиться, но любовь приковала ноги мои к каменной почве, на которой опиралась мрачная обитель возлюбленной. Я остался на месте, и, пока войска проходили, никто не обращал на меня внимания, в том предположении, что я мог принадлежать к числу лагерных служителей. Но когда мост очистился, я почувствовал опасность моего положения и укрылся в городе. Вечером опять прошел я несколько раз по мосту, и таким образом две недели сряду являлся на нем, по крайней мере, раза по три в день, расхаживая взад и вперед, но тщательно остерегаясь возбудить подозрение в проходящих. Наконец, в один вечер, приметил я, что решетка окна над ивою внезапно отворилась, и женщина в белом платье, казалось, приветствовала меня знаками. Сердце сильно во мне забилось: я протянул к ней руки — она отвечала тем же. Я, не теряя времени, побежал кругом противоположного берегу, прошел вброд реку, взобрался на утес и ползком подкрался под иву. Это была она: я узнал ангельское лицо моей жены и почти различал в ее взорах прекрасную душу ее. Мы долго смотрели друг на друга, хотели сказать слово, но не смели. Она неоднократно протягивала ко мне руки, как будто с намерением броситься ко мне с такой неслыханной высоты, и я каждый раз чуть не вскрикивал от ужасу. Вдруг она закрыла решетку. Я не знал, [187] что думать и на что решиться, — должен ли я дожидаться или же никогда не увижу ее более? Кругом господствовали мрак и тишина; я был в совершенном отчаянии. Но решетка опять открылась, и она появилась в окне в жесточайшем волнении духа. Я нетерпеливо вслушивался, не скажет ли она мне чего-нибудь, как вдруг — смотрю! — она уже летит на воздухе. Я затрепетал. Она упала на иву, с распростертыми руками, и ветки начали ломаться с треском. Любовь, радость и опасность сообщили мне удивительную силу. Я снял ее с дерева и понес за обрушившуюся каменную стену, где она несколько собралась с чувствами. Она жестоко ушиблась, изранила себе тело во многих местах и с трудом могла следовать со мною. Лишь только мы вышли за город, она лишилась и последних сил. С тех пор я нес ее на руках. Я хотел углубиться в горы; но, чтобы пройти реку Аждарак, должен был искать мосту в этой деревне, и мы прибыли сюда ближайшим путем, через лощины и овраги. Мы отдыхали у мосту, когда услышали топот приближающихся всадников, и поспешно удалились в развалины, где вы нас и открыли. Вот моя история. Клянусь пречистою, что я тут не солгал ни слова. Мы в ваших руках, ага! Мы люди несчастные, беззащитные, и вы легко можете нас погубить. Но, если вы любите мать, которая носила вас под своим сердцем, то будьте милосерды и отпустите нас на родину. Мы, всею семьею, будем вашими богомольцами.

Он облился слезами и с жаром поцеловал мою руку. Я был растроган и изумлен его приключением. Меня также лишил любовницы могущественный соперник! И мы вздохнули оба вместе.

ГЛАВА XXX

Пребывание Мариям в гареме сардара. Лазутчик. Во вращение в Эривань

Юсуф, кончив рассказ, просил позволения навестить жену свою и обещал воротиться в непродолжительном времени.

«Он уж, верно, не выдумал всего этого, чтоб шутить над моею бородою! — сказал я про себя, раскуривая кальян, когда он удалился. — Что он за собака, лгать на самого себя? Но если это правда, то я никак не могу ему потворствовать. Сардар узнает, что я имел их в своих руках и отпустил на волю, и тогда или выгонят меня из службы, или даже [188] обрежут мне уши. Нет! Сострадание мне неприлично: конец концов, я насакчи и должен делать свое дело. Хорошо сказал Лукман: «Если ты тигр, то будь тигром во всех отношениях, чтоб другие звери знали, как с тобою обращаться; если же только наденешь тигровую шкуру, а другие звери приметят, что у тебя уши длинненьки, то будут поступать с тобою хуже, чем с явным, не переодетым, ослом».

Рассуждая с собою о том, отпустить ли его или доставить в Эривань, я сильно колебался между тигром и ослом, когда Юсуф явился ко мне обратно. Он донес мне, что жене его гораздо легче, но что она не в состоянии продолжать путь, и если сардар не будет их преследовать и не принудит бежать далее, то они желали бы остаться несколько дней в этом месте для отдыху и излечения. Мариям рассказала ему теперь некоторые подробности о пребывании своем в гареме сардара.

Она была похищена в Гевмишлю двумя ратниками, которые схватили ее, посадили на лошадь и утащили в поле в самом начале сражения. Увидев ее при дневном свете, они нашли ее гораздо лучше того, как она показалася им ночью при непостоянном блеске молнии, и отвезли в аберанский лагерь, где предложили сардару купить ее. Она была тогда изнурена быстрою ездою, бледна, с заплаканными глазами и лицо имела оцарапанное ногтями, потому что нарочно себя обезобразила, чтобы не возбудить вожделения в развратном военачальнике. Он купил ее, однако ж, и отослал в свой гарем, в Эривань. Находясь в мусульманском доме, Мариям говорила всем, что она замужняя, чтоб тем внушить некоторое к себе уважение, и действительно избежала внимания. Она была причислена к прочим невольницам и обращена в черную работу. Впоследствии она неосторожно вверила тайну свою одной персиянке, своей приятельнице, которая, чтобы выслужиться, донесла обо всем сардару. Он позвал ее к себе и, принудив лестью и угрозами подтвердить перед ним признание, сделанною ею изменнице, объявил, что вскоре удостоит ее чести нежного с нею свидания. В тот же день она приметила мужа своего, расхаживающего по эриванскому мосту, дождалась вечера и открыла решетку, чтоб удостовериться, точно ли это был он. В то время, когда она сообщалась с ним знаками, пришли к ней другие невольницы. Она поспешно затворила решетку; но, узнав, что они хотят вести ее в баню, чтоб потом предать сладострастью сардара, она, под предлогом нездоровья, отпросилась у них до завтра и, едва только они удалились, вторично подняла решетку с твердым [189] намерением выскочить в окно. Она тогда уже не рассуждала, соединится ли с мужем или погибнет на месте, а только думала о спасении своей невинности и неустрашимо исполнила то, на что благородно решилась.

Полагаясь с полною уверенностью на мои чувства, Юсуф просил меня дать им добрый совет и оказать пособие. Но я сам не знал, что мне с ними делать. Мы уже сбирались в дорогу, люди мои садились на коней и моя лошадь была оседлана, когда счастливая мысль мелькнула в моем уме. Я кликнул к себе Юсуфа и сказал ему:

— После того, что ты мне объявил, я не вправе отпустить тебя. Ты сам сознался мне, что похитил женщину из сардарова гарема. У нас гарем вещь неприкосновенная, и в мусульманском государстве подобное преступление карается смертью. По-настоящему я должен был бы отправить тебя теперь же в Эривань под конвоем; но если ты захочешь присоединиться к нашему разъезду и служить нам вожатым в местах, хорошо тебе известных, то я сделаю тебе послабление. — Тут я объяснил ему существо и цель нашей поездки.

— Если будешь служить нам верно и усердно и совершишь в нашу пользу дело, достойное награды, то я берусь ходатайствовать о вашем освобождении, — продолжал я. — Иншаллах! Мой начальник и сам сардар уважит мое предстательство. Между тем жена твоя может оставаться здесь, на попечении этих добрых людей, и, когда мы возвратимся, она, вероятно, будет здорова.

Молодой армянин поцеловал мне руку с восторгом и на все согласился. Я позволил ему побежать к жене, чтоб успокоить ее насчет поводу его отсутствия и удостоверить в скором возвращении. Он поблагодарил меня еще раз и с быстротою лося явился уже вооруженный, на первом за деревнею пригорке, когда мы только на него поднимались.

Мы направились к грузинской границе, пробираясь через горы уединенными и едва приметными тропинками, которые нашему Юсуфу были, однако ж, совершенно известны. Храбрый юноша не хотел даже заглянуть в свою деревню, мимо которой мы проезжали, потому что сделал клятвенный обет не возвращаться туда без Мариям. Известие о наступательном движении русских, так сильно встревожившее сардара, было, как хорошо заметил Юсуф, вовсе не основательное. Мы нашли их расположенными по реке Пембаки: они по-прежнему занимали селение Хамамлу и от нечего делать приводили в устройство укрепления Кара-Калисы. Мне желательно было [190] получить точное сведение об их распоряжениях и о числе их в этом месте. Почему я предложил Юсуфу отправиться туда. Сметливый армянин вмиг постигнул мою мысль, засучил свои полы, двинул шапку набекрень и, с длинным ружьем За плечами, побрел по покатости горы. Вскоре мы потеряли его из виду в кустарниках. Я был весьма доволен моим изобретением. Он пойдет в Хамамлу, принесет мне нужные показания, и я буду иметь прекрасный повод ходатайствовать за него. «Если же он изменит нам, — думал я, — и останется у русских, то я представлю жену его сардару и сам получу награждение. Машаллах, Хаджи-Баба-бек! ты не напрасно родился в Исфагане. И сам Лукман не мог бы придумать ничего обстоятельнее».

— Кто пошел, тот пропал, — сказал между тем молодой делихан. — Мы не увидим его более.

— Почему не увидим его более, — возразил я. — У нас есть залог. Хотя он и армянин, все-таки любит свою жену.

— Не в том дело, что он армянин, — промолвил делихан, — но он собака, христианин. Русские тоже христиане. А эти неверные, как только сойдутся вместе, то и сам черт не расторгнет их дружбы, и скорее умрут, чем возвратятся к сынам ислама. Будь он сам целомудренный Юсуф, а она Зулейха 90, но я бьюсь об заклад и ставлю свою лошадь, что мы не увидим его более.

— Не пускай на воздух пустых слов, человечек! — воскликнул старый бородатый ратник с большим рубцом на мрачном загорелом лице. — На что тебе напрасно есть грязь? Лошадь шахская: как же ты смеешь держать на нее пари?

— Что шахово, то мое, а что мое, то не шахово! — отвечал делихан.

Чтобы прекратить спор, я повел моих людей в другое прохладнейшее место, где было вдоволь травы, и там мы остановились. Мы расседлали лошадей и остановились ночевать, в ожидании возвращения Юсуфа. Двух лучших наших мародеров нарядили мы искать в околотке барана, кур или чего-нибудь другого, для ужина. Через час они воротились к нам с овцою, которую поймали на пастбище недалеко от реки. Мы развели огонь, сжарили ее и скушали на здоровье.

Настала ночь, а Юсуф не возвращался. Мы оставили двух человек на страже у лошадей, а сами легли спать. В час пополуночи, когда луна была уже на закате, мы услышали отдаленный клик. Вскоре раздался другой, поближе. Мы вскочили на ноги. На третий клик мы сами откликнулись и [191] убедились, что это был наш армянин. Он совершенно выбился из сил и бросился на землю, только что с нами соединился.

Прибыв в Хамамлу, Юсуф повстречался с солдатами, отступившими из Гевмишлю, после ночного нападения на эту деревню. Они тотчас его узнали и обошлись с ним очень ласково. Потом повели его к своему начальнику, который строго допрашивал о цели его приходу. Но у него был готовый ответ — он отыскивал свою жену. Подробности происходившего в Гевмишлю сражения, разорение деревни, несколько проклятий против персов и разные местные обстоятельства доставили ему такой обильный предмет для разговору, что никто не возымел на него ни малейшего подозрения. Ему позволили свободно ходить по Хамамлу и разведывать о жене, и он, посредством ловких расспросов и своих собственных замечаний, успел собрать необходимые для меня сведения о числе и распоряжении неприятельских сил, с присовокуплением некоторых удачных догадок о будущих движениях. Он неприметно ускользнул из деревни, прежде чем заперли ворота, и пробрался к нам через горы без приключений.

Мы отдали Юсуфу остатки нашей пищи тем охотнее, что известия его казались верными и рассуждения довольно основательными. Обрадованный таким блистательным успехом первого опыту моего на поприще шпионства, я приказал отряду тотчас же выступать в обратный путь. Юсуф следовал при нас пешком, а когда уставал, мы позволяли ему ехать верхом позади всадников. Таким образом благополучно возвратились мы в Аждарак. Я отпустил Юсуфа повидаться с женою, и он в скором времени я явился ко мне с известием, что она уже почти здорова и не может нахвалиться кротостью и гостеприимством своих хозяев.

В Аждараке узнал я, что сардар и мой начальник, насакчи-баши, выступили с войском из Эривани и расположились лагерем при Эчмиадзине. Я отправился туда с Юсуфом.

ГЛАВА XXXI

Отчет начальству. Ходатайство. Армянский патриарх. Прощение

Эчмиадзин лежит на обширной равнине, орошаемой Араксом и несколькими ручьями, у подножия горы Арарата, где, по местным преданиям, Ноев ковчег остановился на одной достопримечательной вершине, уединенной и покрытой [192] вечным снегом. Этот монастырь славится на Востоке своими богатствами и окружен высокою каменного стеною, с крепкими железными воротами. В нем постоянно пребывает глава армянского закона с многочисленным причетом епископов, священников и диаконов, которыми снабжает он все армянские церкви на Востоке. Христиане называют его патриархом, мусульмане же — «халифом», то есть наместником, так как он заведует не только духовными делами своего народу, но и гражданскими. Эчмиадзин почитается у армян местом особенно священным и в известное время году бывает наполнен богомольцами из всех стран свету.

Соединенный лагерь сардара и главноуправляющего благочинием был расположен неправильно кругом Эчмиадзина; оба начальника поселились в самом монастыре и объявили себя гостями халифа.

— Мы сожжем этих гяуров и, за наши труды, напьемся порядком их вина! — сказал молодой делихан, подъезжая к монастырю.

— Мусульманин ли ты или нет? — воскликнул я. — Ты сам будешь гяур, ежели осквернишь себя вином.

— Это не беда! — возразил он. — Сардар пьет вино лучше всех христиан: почему ж не пить и мне?

Я позвал предварительно Юсуфа к себе и внушил ему, чтобы он подтвердил перед начальством все, что я ни скажу насчет него; особенно расписать яркими красками услугу, им оказанную, и опасности, которым он подвергался, и смело говорить о суммах, издержанных им при этом случае, «для пользы службы сардара и шахского правительства». Я предоставил ему полную власть лгать столько, сколько, по собственным его соображениям, сардар в состоянии поверить. Само собою разумелось, что хотя бы он издержал для нас все эчмиадзинские сокровища, то в возврат не получит ни одного динара; но, упорно торгуясь, вместо денег, согласятся выдать ему жену.

Мы проникли огромным коридором на первый двор монастыря, заваленный тюками и служителями сардара и главноуправляющего. Во многих местах стояли ряды лошадей, привязанных к вколоченным клиньям. Толпы конюхов расхаживали или сидели и курили кальяны среди седел и конских уборов. В одном углу двора были сбиты лошаки и беспрерывным звоном колокольчиков помогали шуму, производимому их погонщиками. Второй двор занят был лошадьми главных служителей; сами же служители помещались в конурках, [193] устроенных по обеим сторонам двора. Я тотчас отправился к моему начальнику, покрытый пылью и в дорожных сапогах. Он был тогда у сардара.

Я уже познакомил моих читателей с главноуправляющим по части благочиния, но они еще не знают нашего сардара. Во всей Персии трудно было бы найти человека гнуснейшего виду. Глаза его, обыкновенно похожие на два тусклые стеклышка, сверкали ужасно при первом движении гневливой его души и почти выскакивали вон из старых, складистых впадин, где иначе коснели без употребления. В таком случае на губах его всегда появлялась злобная улыбка, и это именно подало мысль придворному поэту сказать как-то, что наш сардар, Хасан-хан, уподоблялся Арарату, у подошвы которого он избрал себе пребывание: когда вершина горы бывает помрачена тучами, а внизу, на равнине, сияет солнце, то это верное предзнаменование бури. Лета обезобразили лицо его двумя глубокими морщинами, которых не могли прикрыть редкие волосы вылинявшей бороды, несмотря на все его усилия. Во рту оставался один только зуб, торчавший, как скала у входу в мрачную пещеру. Время выдолбило в щеках его глубокие ямы, и рассеянные внутри их волосы, принадлежавшие когда-то к ведомству окладистой бороды его, представляли вид сожженного солнцем жнива на неровной отлогости вспаханного взгория. Нельзя сказать решительно, кого именно лицо его напоминало более — тигра или козла; но то верно, что никогда черты человеческие ближе не подходили к животным, чем у нашего главнокомандующего. Нравственность его не уступала наружности. Где дело шло о развратных удовольствиях, там он не знал ни божественного, ни мирского закона и для удовлетворения своим страстям готов был прибегнуть к насилию и жестокости. Со всем тем, он отличался от обыкновенных извергов несколькими хорошими качествами, и они-то снискивали ему приверженцев. Он был одарен умом сметливым и проницательным, при помощи которого умел вести себя так искусно в отношении к правительству, что всегда пользовался доверенностью шаха и уважением его сановников; жил по-царски, славился своим хлебосольством, был прям и откровенен в обращении, обходителен с подчиненными и добрый приятель тем, кто с ним вместе предавался разврату. Презирая лицемерную набожность других, он явно выказывал себя плохим мусульманином и слыл таким дерзким винопийцею, что сам наш главноуправляющий благочинием, теперешний его товарищ, [194] с трудом мог состязаться с ним в этом отношении. Что касается до его храбрости и воинских дарований, то советую моим читателям вместе со мною возложить на аллаха наше упование.

Сардар и главноуправляющий казались полными хозяевами в святилище армянского закона. Вытеснив халифа из кругу его власти и даже из жилища, они занимали собственные его комнаты, тогда как бедные святители прятались по углам, с смиренным видом, с потупленными взорами и как бы стыдясь качества законных владетелей своей обители. Любимые лошади персидских полководцев были привязаны к стенам церкви, и прихоти буйных гостей строже соблюдались, нежели местные приличия.

В сопровождении нескольких человек моих сопутников я вошел в комнату, где они сидели, и остановился вдали, ожидая приказаний.

— Добро пожаловать! — закричал мой начальник. — Хаджи, ради души моей, скажи, сколько убил ты русских? Привез ли нам хоть одну головку? Покажи, пожалуй.

— Ну, что вы там сделали? — спросил сардар, перебивая его речь. — Есть ли москоу на границе и когда мы их настигнем?

После обыкновенного вступления я отвечал им:

— Аги! я сделал, что только было возможно. Мы, видно, отправились в путь в минуту благополучного соединения планет, потому что я теперь в состоянии объяснить вам все, о чем ни спросите. Ясно как день, что звезды счастия высокопочтенного сардара и моего благодетеля и господина насакчи-баши находятся теперь в полном восхождении, когда такой ничтожный раб мог оказать им услугу.

— Счастие вещь недурная, но мы более полагаемся на наши сабли, "Тем на звезды, — сказал горделиво сардар, посматривая кругом на всех и улыбаясь к своему товарищу.

— Да, да! Сабля, порох, копье и пара пистолетов — вот наши звездочеты! — примолвил главноуправляющий. — Благополучным соединением планет у меня почитается то, когда могу достать неверного саблею по шее. Я кызыл-баш и хочу быть кызыл-башем: давайте мне хорошего коня, острую саблю, копье и майдан, набитый московом, я более не желаю.

— А о вине вы и позабыли? — сказал сардар. — Вино тоже вещь удивительная! Вот кликнем сюда халифа и [195] велим дать Хаджи стакан лучшего винца, какое у него водится. Но порасскажи мне наперед, ради Али, что вы видели, что сделали? Где стоит москоу? Сколько его? Есть ли у них пушки? Где казаки? Где грузины? Где пребывает главнокомандующий? Что сталось с лезгинами? Где девался отступник Исмаил-хан? Подойди к нам поближе и говори все, что знаешь; а ты, мирза, — промолвил он, обращаясь к одному из писцов, — отмечай слова его на бумаге.

Я выступил вперед с уверенностью, начал отдавать отчет следующим образом:

— Клянусь душою сардара, клянусь солью главноуправляющего! Москоу ничего не значит. В сравнении с персами он простая собака. Куда ему устоять против наших? Видев их собственными глазами, смело могу ручаться, что один перс с копьем в руке в состоянии заколоть десять этих жалких безбородых тварей.

— Ах ты, лев! — вскричал мой начальник в радостном восторге. — Видите, каков мой Хаджи-Баба! Я давно знал, что ты будешь человеком! Давайте мне исфаганца: он годится хоть куда!

— Русских на границе немного: человек сот пять — сот шесть — сот семь — сот восемь — может быть, и тысяча — а когда две, три, пять и десять тысяч, то уж слишком. Пушек с ними каких-нибудь десять, двадцать — тридцать, положим: сорок или пятьдесят. Что касается до казаков, то они — сущая дрянь! Неприятно только то, что они вдруг появляются там, где их нисколько не ожидают, и в состоянии заколоть раба божия; но копья их неуютны, безобразны, словно шесты, какими погоняют волов. Притом же, куда казачьи лошади, а куда наши аргамаки! Слава аллаху, наша каждая лошадь стоит тридцать, сорок, пятьдесят туманов и может ускакать из виду прежде, нежели казак расшевелит свою скотину.

— Что напрасно студить рот о казаках и их скотине? — воскликнул главноуправляющий по части благочиния. — Это обезьяны верхом на медведях. Скажи нам лучше, кто вождь неверных?

Его зовут бешеный генерал-майор, — отвечал я. — Говорят, что его прозвали так потому, что он никогда не бежит с поля битвы. О нем рассказывают удивительные сказки, между прочим, будто он похитил карманный Коран высокостепенного сардара и теперь торжественно показывает его всем, кто только хочет видеть. [196]

— Э?... Ну, так что ж? — подхватил сардар. — Эти баи круты напали на меня в прошлое лето, в нескольких фарсахах отсюда, ночью, невзначай, так что едва имел я время уйти в одной рубахе, вскочив, без шаровар, на неоседланную лошадь. Кто гак воюет, ради имени Хусейна? Они, естественно, ограбили мою палатку и, между прочим, украли мой Коран. Но, погоди, отплачу я им за это: я показал в Гевмишлю. что умею сделать, и, по милости пророка, оскверню гробы отцов их так, что и в три столетия они их не очистят. Сколько с ними пушек?

— Пять или шесть, — отвечал я, чтоб ободрить его тем более.

— Я отметил сорок или пятьдесят по прежнему показанию вашему, — возразил мирза, записывавший мои слова. — Сколько же решительно?

— Зачем ты лжешь? — закричал на меня сардар, воспламеняясь гневом. — Если твои донесения в чем-нибудь окажутся ложными, то, клянусь головою Али, увидишь, что борода моя выросла не для твоих шуток!

— Ей-ей! я не лгу, — сказал я, — но пушки считал не я, а другой. Вследствие неизъяснимого благополучия сардара и господина моего, насакчи-баши, имел я счастие поймать одного молодого армянина, который за награду, обещанную ему мною от имени сардарова, подвергался величайшим опасностям, жертвовал собою для пользы вашей службы и собрал самые достоверные сведения о неприятеле.

— За награду от моего имени? — воскликнул сардар, — Кто этот армянин? Да и какой армянин в свете стоит того, чтоб его награждать?

В ответ на это я рассказал, с начала до конца, историю похождения Юсуфа и его жены в присутствии всего собрания, полагая, что при стольких свидетелях сардар непременно пожелает отличиться великодушием и окажет правосудие моему армянину.

Все, бывшие в собрании, остолбенели от изумления и только по временам восклицали: «Нет бога, кроме аллаха!» Сардар ворочал глазами, кривлял ужасно губы, поглядывал на присутствующих и не зная, что сказать, велел набить себе кальян. Наконец, пустив на воздух три или четыре длинные струи дыму, он вскричал:

— Где этот армянин? Позовите ко мне халифа.

Юсуф предстал перед грозным полководцем со всеми возможными знаками беспредельного благоговения, [197] свойственными его соплеменникам в отношении к персидским вельможам; но ловкая наружность юноши, вид поистине мужественный и отменно красивое лицо с первого взгляду произвели в собрании благоприятное впечатление. Сам сардар устремил в него взоры с любопытным удовольствием и, обращаясь потом к главноуправляющему, выразил свое удивление сжатыми в ком пальцами руки. Вскоре явился халиф, мужчина средних лет, огромного росту, дородный, с веселым, цветущим лицом, в черном армянском клобуке, сопровождаемый двумя или тремя священниками. Он простоял перед сардаром несколько минут, пока тот не попросил его садиться, и, после обильных приветственных извинений, занял указанное место, тщательно закрывая платьем руки и ноги свои.

Сардар, обращая речь к халифу, сказал:

— Стало быть, мы, мусульмане, уж для вас нечто менее собак в нашей иранской земле? Армяне вторгаются в наши гаремы, похищают у нас жен и невольниц из-под наших глаз и подстрекают других осквернять гробы отцов наших. Что Это за известие, о халиф? Аллах ли так судил или вы?

Халиф, не приготовленный к этой выходке, пришел в явное смущение и весь облился потом. Но, зная по опыту, что подобные нападки служат верным предзнаменованием наложению на монастырь тяжкой денежной пени, он тотчас построился в оборонительное положение и, чтоб отразить удар, отвечал с жаром:

— Это что за речи, о сардар? Что мы за собаки, чтобы смели и подумать о такой измене? Мы подданные шаха — вы наш покровитель: слава богу, армяне сидят мирно и тихо под покровом полы вашей. Кто такой насыпал пеплу на наши головы? 91

— А вот он! — промолвил сардар, указывая на Юсуфа. — Говори, дружок, ты ли украл невольницу мою или нет?

— Если я у кого-нибудь отнял то, чего мне не следует, то я готов отвечать перед вами жизнью, — возразил юноша. — Та, которая с ваших окон бросилась в мои объятия, прежде чем стала вашею невольницею, была законною женою моею. Вы такая же паства шаха, как и я, и лучше меня знаете, вправе ли вы порабощать верных его подданных. Хоть мы армяне, все мы те же люди. Наш благополучнейший шах никогда не нарушал прав чьего бы то ни было терема, и мы, живя под вашим правлением, высокостепенный сардар, надеялись, что будем всегда пользоваться тою же безопасностью. Вас обманули, сказав, что она грузинская пленница: она армянка [198] из Гюклю, и я уверен, что если бы вы знали, что она жена вашего поселянина, то сами отказались бы купить ее.

Халиф, встревоженный дерзостью своего единоверца, старался остановить его красноречие громкими и суровыми восклицаниями, тогда как сардар не только не прогневался за подобную смелость, но даже посматривал на него с приметным удовольствием, будучи, по-видимому, поражен такими необычайными для его слуха выражениями. Он забыл о русских пушках и, чтоб скорее кончить дело, сказал:

— Довольно! Довольно! Ступай, возьми жену и не говори более. Как ты оказал нам услугу, проникнув в Хамамлу, то я принимаю тебя в число моих служителей. Мой управитель скажет тебе, что будешь у меня делать. Он отпустит тебе приличное платье. Нарядись и приходи ко мне. Старайся только, чтобы лицо твое всегда было белое, и помни, что наше благоволение будет соразмерно с твоим усердием.

Юсуф бросился к нему опрометью, вне себя от восхищения, упал на колена и поцеловал край его платья, не зная, что сказать и как выразить признательность за такую неожиданную милость.

Все присутствовавшие в собрании были приведены в изумление. Главноуправляющий благочинием поправил свой воротник и зевнул во все горло. Халиф, как будто свалив с себя бремя, потянулся и обтер рукавом пот, покрывавший лоб его крупными каплями. Военные чиновники и мирзы приносили поздравления сардару, прославляя его милосердие, удивляясь великодушию и сравнивая его с Джамшидом, Нуширваном 92 и Харун-ар-Рашидом. «Машаллах!» — гремело в стенах Эчмиадзина, и правосудие вождя доставило целому лагерю неисчерпаемый предмет разговоров с лишком на две недели. Что касается до внутренних побуждений сардара, то я не стану объяснять их и опять советую читателям возложить на аллаха свое упование.

Конец первой части


Комментарии

83. Перевод идиоматического выражения «шир би пир» — лев без святого (наставника), в смысле «отчаянная голова».

84. Белое лицо — идиоматическое выражение, означающее «счастливое лицо».

85. Идиоматическое выражение, означающее «дать взятку».

86. «Гора блеска» («кух-е нур») — перевод названия драгоценного камня в перстне шаха.

87. То есть он не будет подвергнут наказанию «фалак» — избиению палками по пяткам, при котором наказываемым подвязывают ступни ног кверху.

88. Речь идет о сыне шаха, наследном принце Аббас-мирзе (1789-1833), генерал-губернаторе Азербайджана. Аббас-мирза славился как выдающийся полководец, который произвел реорганизацию армии, что не мешало ему терпеть поражения.

89. Грузинские галдуны — монеты.

90. Юсуф и Зулейха — библейские Иосиф Прекрасный и соблазнившая его жена Пентефрия, египетского вельможи. В литературе — образ любящей пары.

91. Идиоматическое выражение, означающее «доставил хлопот», «причинил огорчение».

92. Нуширван — прославленный царь Хосров Ануширваи из династии Сасанидов (531-578).

Текст воспроизведен по изданию: Джеймс Мориер. Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана. М. Художественная литература. 1970

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.