Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

СИДОНИЙ АПОЛЛИНАРИЙ

Гай Соллий Сидоний Аполлинарий родился в 430 или 431 г. в Лугдуне (Лион), где и получил начальное образование, которое продолжал в Арелате (Арль), где его отец был одним из высших должностных лиц. По окончании учения, главными предметами которого были грамматика, риторика и поэзия, а затем философия и правоведение, Сидоний женился на дочери знатного уроженца Арвернской области (Овернь) Авита, провозглашенного в 455 г. римским императором. Вслед за Авитом Сидоний отправился в Рим, будучи уже известным поэтом, главную славу которому принес его панегирик Авиту в честь получения им консульского звания. Но осенью 456 г. Авит был свергнут с престола, и Сидонию пришлось вернуться в Галлию, где на исходе 458 г. императором был провозглашен Майориан, в честь которого Сидоний опять написал панегирик. В 461 г. Майориан был убит, и Сидоний, опасаясь распоряжавшегося римским престолом свева Рицимера, отстранился от политической деятельности и около семи лет провел в занятиях литературой; жил он в это время в своем имении Авитаке (Эйдат) и часто путешествовал по Галлии. В этот период своей жизни Сидоний все больше и больше сближается с представителями высшего духовенства Галлии (см. благодарственное послание епископу Фавсту). В 471 г. Сидоний возводится в сан епископа главного города арвернов (ныне Клермон-Ферран). Вскоре этот город был взят королем вестготов Эйрихом, и Сидоний отправился в ссылку в крепость Ливию около границ Испании. К концу 476 г. Сидоний получил относительную свободу и в 476 или 477 г. снова вернулся на свою епископскую кафедру. Умер Сидоний около 486 г.

До нас дошли только те произведения Сидония, какие он сам подготовил для издания. Это 9 книг писем и 24 отдельных стихотворения, не считая еще тринадцати стихотворений, входящих в письма.

Сидоний Аполлинарий жил в то время, когда Римская империя доживала свои последние дни. Он всеми силами старался охранить римскую культуру в Галлии, прибегая для этого ко всем, бывшим в его распоряжении, средствам и не считаясь с тем, что для этой цели ему приходилось подчиняться тем представителям верховной власти, какие в его время постоянно сменяли один другого. Но, при всей неустойчивости политической деятельности Сидония, при [89] всем стремлении к личному благополучию, он руководился желанием или, лучше сказать, мечтою о восстановлении могущества римской державы, при котором, как ему казалось, только и возможно процветание Галлии и, особенно, родной его Оверни.


ПИСЬМА

КНИГА IV, ПИСЬМО 11

Сидоний приветствует своего Петрея.

1. Безмерно удручен я потерей нашего века, недавней утратой дяди твоего Клавдиана 1 равного которому нам вряд ли отныне придется увидеть. Ведь был он мужем заботливым, мудрым, ученым, красноречивым, проницательным из людей своего времени, своей страны, своего народа; он неуклонно философствовал, не оскорбляя религии, и, хотя не отпускал бороды и, бывало, посмеивался над плащом и посохом, а то и возмущался ими, он, однако, отличался от приверженцев Платона только обликом и верою.

2. Боже мой! что же это было, когда мы постоянно собирались у него для того только, чтобы посовещаться! Как он тотчас же без всякого колебания и Досады принимал всех, считая лучшим для себя удовольствием, если случалось ему, при всей безвыходности из лабиринта каких-нибудь вопросов, обнаруживать сокровища своих знаний! А если сидело нас вокруг него много, то, давая всем [94] возможность слушать и только одному, кого мы и сами, пожалуй бы, выбрали, право говорить, он каждому по очереди, а не беспорядочно и не без соответствующего изящного движения, предоставлял богатства своей учености.

3. Затем каждый его довод мы тут же встречали опровергающими его противоположными силлогизмами. Но он отражал все наши безрассудные возражения. Таким образом, ничто не принималось не взвешенным и не доказанным. Причиной нашего глубочайшего к нему уважения было то, что он без малейшей досады сносил косное упрямство иных людей. Для него оно было виною вполне простительной, а мы восхищались его неподражаемым терпением. Кто не пожелал бы посоветоваться по затруднительным вопросам с человеком, не гнушавшимся совместного исследования их даже с людьми невежественными и несведущими?

4. Вот немного о его науке. А найдется ли достойный глашатай прочих достоинств того, кто, постоянно памятуя об участи человека, утешал священнослужителей своим трудом, речами народ, ободрением удрученных, покинутых сочувствием, пленных выкупом, голодных пищей, нагих одеждой? Напоминать об этих и еще больших его заслугах я считаю излишним. Ибо свои благодеяния, какими он, совершенный бедняк, обогащал свою совесть, уповая на грядущее вознаграждение, он всячески старался утаивать.

5. Всем сердцем заботясь о своем старшем брате епископе, которого он любил, как сына, он почитал его, как отца. Но и тот взирал на него с великим уважением, находя в нем советника на судах, помощника в церковных нуждах, поверенного в делах, управителя поместий, сборщика податей, спутника при чтениях, толкователя при объяснениях, сотоварища в путешествиях. Так, неустанно соревнуясь, действовали они вместе, взаимно оказывая друг другу братскую доверенность и внимание.

6. Но к чему нам, в стремлении умерить нашу скорбь, всем этим разжигать ее еще сильнее? Поэтому, как мы и намеревались сказать, сложили мы, по слову Марона, «бездушному праху» 2, т. е. не смогущему душевно отблагодарить, печальную и горестную песнь, не без труда, поскольку нам мешала долгая отвычка от сочинения стихов; однако нашу крайнюю прирожденную леность воспламенила тяжкая и слезная скорбь. Вот это грустное стихотворение:

Честь и скорбь принеся Мамерту брату,
Всех епископов славой изумлявший
Клавдиан здесь под дерном похоронен.
Он тройным озаряет нас сияньем —
Рима, Аттики и Христовой веры;
Все постиг он еще монахом юным,
Припадая в тиши к истокам знанья.
Диалектик, оратор, стихотворец,
Геометр, музыкант, знаток Писанья,
[95]
Разрешавший труднейшие вопросы
И словесным мечом разивший ересь,
Угрожавшую вере православной;
Знал гласы он псалмов и, брату в радость,
Обучал он их пенью хор церковный,
Чтобы все согласованно звучало.
Учреждал он для праздников годичных
Весь порядок и чин церковных чтений.
И, второй лишь имея сан священный,
Он епископу брату был помощник,
Ибо тот, при своем верховном сане,
Возлагал на него свои заботы.
Ты же, друг мой читатель, огорчаясь,
Что он будто бесследно нас оставил,
Орошать перестань слезами мрамор:
Схоронить невозможно ум и славу.

Вот какие стихи я написал на смерть нашего общего брата, как только я прибыл. Ведь на похоронах его я не был; и я, однако, не совсем утратил возможность горько его оплакать. Ибо, пока я все размышлял и мне удалось облегчить свою томившуюся душу, дав волю слезам, я и сделал в эпитафии то, что другие делали на могиле. Итак, я написал тебе это, чтобы ты как-нибудь не подумал, будто я ценю содружество с одними лишь живыми, и чтобы ты не осудил меня за то, что я будто бы не вспоминаю постоянно о покойных друзьях так же, как о здравствующих. А, по правде сказать, из-за того, что у нас едва сохраняется смутная память даже и о живых, ты не без основания можешь заключить, как ничтожно мало найдется таких, кто любит умерших. Будь здоров.

КНИГА V, ПИСЬМО 12

Сидоний приветствует своего Кальминия 3.

1. Если до вас редко доходят наши письма, причиной тому не наша гордость, но непомерное могущество другого. Не расспрашивай об этом, потому что ваши собственные опасения могут объяснить наше вынужденное молчание. Я могу, однако, сожалеть открыто только о том, что, отделенные друг от друга столкновениями враждующих сил, мы не можем насладиться взаимным свиданием. Ты являешься беспокойным взорам отечества только тогда, когда страшная воля чужеземца заставляет прикрываться вас латами, а нас укреплениями. Тебя приводят сюда пленником, и ты принужден опорожнять свой колчан стрел, а глаза наполнять слезами; мы, однако же, не виним тебя, потому что твои желания направлены не туда, куда стрелы. [96]

2. Но так как по временам, если не вследствие прочных договоров, то по крайней мере вследствие ненадежных перемирий, нам блестит надежда освобождения, я упрашиваю тебя как можно чаще беседовать с нами в письмах, раз тебе известно, что осажденные граждане хранят к тебе дружбу, заставляющую забывать о ненависти к осаждающему. Будь здоров.

КНИГА V, ПИСЬМО 17 4

Сидоний приветствует своего Эрифия.

1. Ты все таков же, мой Эрифий, и ни охота, ни город, ни деревенская жизнь не развлекают тебя настолько, чтобы ты с удовольствием не вспоминал мимоходом о литературе; поэтому пристрастие к ней не должно тебя отвращать от меня, который для тебя, как ты пишешь, надушен музами. Такое мнение, однако, очень далеко от истины и, очевидно, высказано тобою в шутку, если ты весел, или по дружбе, если ты строг. Впрочем, оно совершенно несправедливо, раз ты приписываешь мне то, что вряд ли вполне подходит даже и Марону, да и Гомеру.

2. Оставим это и поговорим о деле. Ты просишь послать тебе стихи, какие я сочинил, уступая твоему почтенному тестю, который в обществе ему равных живет так, что ему легко и повелевать и повиноваться. Но, чтобы лучше понять эти прямо-таки пустяки, тебе хочется знать и место и причины, их вызвавшие; так пеняй на себя, если предисловие будет многословнее самого сочинения.

3. Мы собрались у могилы святого Юста (тебе-то болезнь помешала быть с нами); перед рассветом совершено было ежегодное торжественное шествие при огромном стечении народа обоего пола, и обширная базилика не могла вместить присутствующих, несмотря на то, что крипта окружена просторными крытыми портиками. Монахи и белое духовенство, возносившие попеременно сладостное пение псалмов, отслужили заутреню, и мы разошлись в разные стороны, не отходя, однако же, далеко, чтобы быть наготове к третьему часу, когда священники должны совершать таинство.

4. От недостатка простора, теснящейся толпы и от множества горящих свеч мы задыхались; к тому же нас, бывших внутри церкви, томила и сырость позднего лета, хотя ее и умеряла свежесть предосеннего утра. И вот, когда разбрелись люди всех сословий, знатнейшие граждане сошлись у гробницы консула Сиагрия, отстоящей от церкви менее чем на перелет стрелы. Кто поместился под тенью решетки из высоких кольев, покрытой лозами уже зрелого винограда, кто сел на зеленом, но благоухающем цветами дерне.

5. Разговор шел приятно, весело, живо; ему придавало особенную прелесть то, что тут не было ни малейшего упоминания ни о властях, ни о податях, ни подозрительных слов, ни одного человека, какого можно было бы заподозрить. Кто мог занятно рассказать занимательный анекдот, того слушали с жадностью, хотя веселость [97] слушателей часто прерывала рассказ. Однако этот долгий отдых наскучил и захотелось чем-нибудь заняться.

6. Скоро мы разделились надвое по возрасту; одним на их крики приносят мячи, другим игральные доски. Игру в мяч начал я, потому что, тебе известно, я люблю эту игру не меньше книг. С другой стороны, мой брат Домниций, человек исключительно приятный и веселый, схватил кости и, гремя ими в рожке, будто сигнальной трубой, зазывал игроков. Мы же вместе с толпою школьников натешились вдоволь, чтобы здоровым движением размяться после долгого и утомительного стояния.

7. И славный Филиматий, по слову Мантуанского поэта,

Сам решив приложить свою руку к труду молодежи 5,

решительно вмешался в толпу игравших в мяч. Он ведь был отличным игроком, когда был помоложе. Но теперь напор бегущих то и дело сталкивал его со средины поля и, вступив в игру, он не мог перехватить летящего мимо или падающего на него мяча, ни от него уберечься, и поэтому его часто сбивали с ног, и он с трудом поднимался после неловкого падения и первый вышел из игры, запыхавшись и разгорячившись. Да и печенка у него раздулась и сильно разболелась от утомления.

8. Тут же остановился и я, чтобы, кончив игру в одно время с ним, великодушно скрыть замешательство усталого брата. Так вот, мы уселись, и сейчас же испарина принудила его попросить воды, чтобы умыть лицо; воду подали, а вместе с ней и мохнатое шерстяное полотенце, которое, вымытое от вчерашней грязи, случайно проветривалось на веревке, протянутой к растворенным половинкам двери привратника.

9. Отирая на досуге щеки, он сказал мне: «Мне бы хотелось, чтобы ты продиктовал какое-нибудь четверостишие об этой тряпке, которая так мне помогла». «Пожалуй»,— отвечал я. «Но пусть и мое имя,— сказал он,— войдет в эти стихи». Я ответил, что и это можно сделать. «Так диктуй же»,— сказал он. «Знаешь,— возразил я с улыбкой,— ведь музы могут рассердиться, если я вмешаюсь в их хор при стольких свидетелях». Он отвечал мне живо, но и вежливо, как подобает человеку пылкому и неистощимому источнику красноречия: «Смотри, сударь Соллий, как бы скорее не разгневался Аполлон, если ты с глазу на глаз будешь соблазнять его питомиц». Можешь представить, какие рукоплескания вызвал этот и неожиданный и остроумный ответ.

10. Я не стал медлить и, подозвав своего писца, стоявшего вблизи вместе с табличками, сочинил такую эпиграмму:

Утром, когда выходить придется из бани горячей,
Иль когда пот увлажнит после охоты чело,
Пусть этой тряпкой лицо оботрет себе Филиматий,
И его влагу вопьет, словно как пьяница, шерсть
. [98]

И не успел наш Епифаний это записать, как нам сказали, что уже время идти, что епископ вышел из своего покоя, и мы поднялись. Будь снисходителен к этим стишкам, которых ты просил.

11. А то, более значительное стихотворение, какое вы оба заставили меня написать иносказательно, или образно на человека, не выносящего хороших дней, и которое будет отправлено завтра, просмотрите его тайком; и если оно понравится, благоволите его обнародовать, а если не понравится, уничтожьте и меня простите. До свиданья.

КНИГА VIII, ПИСЬМО 6

Сидоний приветствует своего Наматия 6.

1. Диктатора Юлия Цезаря, которого называют несравненным и опытнейшим знатоком военного дела, постоянно привлекали занятия и сочинением и чтением. И хотя в лице его, самого выдающегося человека его времени, знание ораторского искусства могло поспорить с военною славой, он, однако, считал себя не достаточно сильным ни в той, ни в другой науке, пока, по свидетельству вашего арпинца, не было признано его превосходство над остальными смертными.

2. Да и со мною, если допустимо сопоставлять великое с малым, при всем между нами несходстве, случилось, в мою собственную меру, нечто сходное. Это первым делом следует признать тебе, от забот которого больше всего зависит как моя слава, так и моя скромность. Флавий Никетий, человек благороднейшего происхождения, высокого звания, отменных заслуг и самый замечательный из наших соотечественников по своему благоразумию и вместе с тем опытности, превозносит, как я вижу, непомерными хвалами произведения моего теперешнего сборника, провозглашая к тому же, что я превзошел большинство молодых, да и некоторых стариков, в разного рода сочинениях и военных успехах, будучи еще в цветущем возрасте.

3. Конечно, поскольку это можно сделать без хвастовства, я радуюсь мнению такого выдающегося мужа, если он прав, и его любви, коль он ошибается: кто же, право, из наших современников не окажется пред делами предков полным бездельником, а пред их речами бессловесным младенцем? Ибо ведь дарованиями в этих искусствах правитель веков наделил по преимуществу древние века; когда же, с годами одряхления мира, дарования эти истощились и стали бесплодными, они в наше время и лишь у немногих являют что-либо удивительное и достопамятное.

4. Однако же, несмотря на первенство Никетия во всех науках и письменности и на мое к нему всегдашнее уважение, я опасаюсь, что его суждение высказано с большим, чем того требует истина, пристрастием. И я не стану поэтому отрицать своего частого присутствия на его блестящих выступлениях, о которых мне, [99] пусть это и может показаться взаимной любезностью, следует хоть немного и бегло упомянуть.

5. Я слушал его в молодости и чуть ли не мальчиком, когда мой отец, как префект претория, ведал судами в Галлии, именно в то время, как, при исполнении им этой должности, облаченный в трабею консул Астерий 7 торжественно отворил двери года. Я находился у курульного кресла и, хоть не стоя в стороне, по своей знатности, но, конечно, не сидя, по своему возрасту; и, вмешавшись в толпу ближайших к консулу простых граждан, был очень от него близко. И вот, как только, ни мало не помедлив, раздали не малую спортулу 8 и были вручены фасции 9, все собрание галлов обратилось к виднейшим ораторам с просьбой выступить в эти предшествующие празднеству утренние часы, пока с нетерпением и в молчании ожидалось наступление дня, и подобающим похвальным словом почтить передачу новому консулу заслуженных им фасций.

6. Видные люди немедленно увидели Никетия; когда же его стали просить не потихоньку и не каждый порознь, а все наперерыв, он сначала стыдливо покраснел и скромно опустил голову. И эта его скромность, еще раньше, чем его красноречие, обеспечила ему величайший успех. Говорил он стройно, веско, горячо, с большой силой, с еще большим красноречием, с величайшим искусством, и напоенное сарранскими соками 10 одеяние с пальмовой вышивкой между звенящими блестками еще больше разукрасил и цветами и золотом своей речи.

7. Около этого времени был опубликован, по выражению децемвиров, закон о тридцатилетней давности, решительными постановлениями которого пресекалась всякая тяжба, затянувшаяся за шестое пятилетие. Этот закон, ранее в Галлии неизвестный, оратор, о коем мы говорим, приказал применять по инстанциям, обнародовал в судах, объявил тяжущимся сторонам и внес в документы многолюдного, но редко заседающего собрания с немногими замечаниями и с большими похвалами.

8. Кроме того и в других случаях, наблюдая за ним незаметно, — а таким образом легче всего изучать человека, — я мог оценить ученость Никетия, когда консульское правление провинциями управлялось его советами. Чего же больше? Я не слышал ничего, чего не пожелал бы сказать и сам, ничего, чем бы я не восхищался.

9. По причине всех этих достоинств, сосредоточенных в этом человеке, я радуюсь, что одобрил меня такой, всеми восхваляемый цензор. Каково бы ни было его суждение обо мне, оно чрезвычайно важно; если я уверен в его справедливости, оно настолько же меня успокаивает своей благожелательностью, насколько, будь оно враждебным, меня бы ужасало. Вообще я твердо и непременно решил, познакомившись с ним в полной мере, или давать поводья молчанию, или обуздывать свою болтовню. Итак, если я доверяю [100] тому, о ком я говорю, я буду речистее Афин, а если нет — молчаливее самих Амикл 11.

10. Но довольно говорить о моем друге. Ну а ты-то сам что теперь поделываешь? Мне ведь и о тебе искренне хотелось бы знать. Охотишься? Строишься? Живешь в деревне? Занят чем-нибудь из этого одним? Или то тем, то другим? Или всем одинаково? Что до Витрувия или Колумеллы, то, идешь ли ты по стопам кого-нибудь из двух, или их обоих, ты поступаешь прекрасно. Ведь ты можешь отлично следовать и тому и другому, став и выдающимся сельским хозяином и архитектором.

11. Что же до занятия охотой, то я очень тебе советую увлекаться ею как можно меньше. Ты ведь, право, напрасно заманиваешь на рогатины кабанов, которых с помощью множества преданных тебе собак, да и без них, ты способен скорее гнать, чем подгонять. И отлично: надо извинить твоих собачек, раз они боятся приближаться к зверям страшным и могучим; одного я не понимаю, как ты оправдываешь то, что они при их робости, сердцебиении, редких шагах и постоянном лае, гоняются за курносыми козами, а равно и за пугливыми ланями.

12. В конце концов тебе, неизменному охотнику, выгоднее опутывать сетями и тенетами крутые утесы и удобные для потаенных логовищ рощи; и ты, как-никак стыдишься опрометью скакать по полям и высматривать оларийских зайчиков 12, которыми редко удается тебе поживиться на охоте и которых не стоит травить сворами собак в открытом поле. И не лучше ли будет погоняться за ними, когда тебя и твоего отца посетит наш Аполлинарий.

13. Шутки в сторону: расскажи мне, как ты живешь, что у тебя делается. Но вот, только хотел я закончить свое письмо со всей его болтовней, как вдруг — вестник от Сантонов; в течение нескольких часов разговора о тебе, я достоверно от него узнал, что вы подали сигнал флоту о выступлении и что ты, то как матрос, то как солдат, блуждаешь по извилистым берегам Океана против изогнутых саксонских миопаронов 13, на которых скольких бы ты ни насчитал гребцов, всех их считай главарями морских разбойников: все они приказывают, подчиняются, учат и учатся разбою. Из-за этого я теперь и убеждаю тебя всеми силами всячески беречься.

14. Этот враг из всех врагов самый свирепый. Нападает он неожиданно, ускользает, коль ждешь его; ты наготове, он не готовится, беспечных поражает; проследит, коль преследует, коль бежит, убегает. К тому же кораблекрушения его изощряют, а не страшат. Борьбу с морем саксы не только хорошо знают, но сдружились с нею. Ибо, если даже буря и мешает их нападению, то она и не дает увидеть собирающихся напасть, и они средь волн и грозных подводных камней весело переносят опасности в надежде на внезапную высадку.

15. Кроме того, прежде чем поднять паруса для возвращения с материка на родину и вытащить с чужого дна цепкие якоря, у них [101] есть обычай умерщвлять в жестоких и равных для всех мучениях каждого десятого из пленников, обычай тем более мрачный, что основан на суеверии; при этом несправедливая смерть обреченной на гибель толпы оправдывается справедливым жребием. Такими жертвами они исполняют обеты; и не столько очищенные этим жертвоприношением, сколько оскверненные святотатством, они думают, совершая нечестивое убийство, что поступают благочестиво, если более требуют с пленника мучений, чем выкупа.

16. Вот почему я многого боюсь, разного опасаюсь, хотя еще большее должно бы, наоборот, меня ободрять: во-первых, ты выступаешь под знаменами народа-победителя; затем, люди мудрые, к числу которых ты по праву относишься, никогда, я уверен, не поступают опрометчиво; в-третьих, что касается верных, но отдаленных друзей, они часто беспокоятся даже о безопасном, так как того, что происходит вдали от них и внушает им сомнения, они склонны бояться и предугадывать всякие неудачи.

17. Но ты скажешь, пожалуй, что нечего так опасаться того, чего я так страшусь. Это, правда, справедливо; но не ложно и то, что мы больше беспокоимся за тех, кого сильнее любим. Ради этого, однако, я умоляю, как можно скорее осчастливь меня известиями о себе и уйми мое тоскливое волнение. Ибо никогда не смогу я перестать с ужасом думать о бедах, грозящих в пути друзьям, притом еще получившим приказ идти в сражение, пока не буду иметь благоприятных о них известий.

18. Я послал тебе по твоей просьбе логисторика Варрона и хронографа Евсевия; если дойдет до тебя их напильник, то, или в перерыве между стражами, поскольку ты на военной службе, или если случится тебе быть свободным, ты сможешь, почистив оружие, воспользоваться этим для того, чтобы снять со своих уст ржавчину речи. Будь здоров.


Комментарии

1. Клавдиан — Мамерт Клавдиан, священник церкви во Вьенне. До нас дошло его сочинение о душе (см. Ешевский, стр. 13, сл.).

2. «Энеида», VI, 213: «Плакать, последний долг отдавая бездушному праху».

3. Письмо к Кальминию относится, вероятно, к началу 474 г., ко временному перемирию между овернцами и готами Эйриха, вместе с которыми принуждены были сражаться и жители Аквитании (см. Ешевский, стр. 291 сл.).

4. В этом письме говорится о церковном празднике 2 сентября в Лугдуне (Лионе).

5. «Энеида», V, 499.

6. Наматий, которому написано это письмо, был, по-видимому, начальником флота Эйриха; родом он был, вероятно, из Италии, что видно из того, что Сидоний (§1) называет Цицерона «вашим арпинцем». Никитий, о котором говорится в первой части письма (§ 2-9), был сначала оратором (адвокатом), а потом советником претория.

7. Астерий — консул 449 г.

8. Спортула — денежные подарки.

9. Фасты — таблички из слоновой кости с именами консулов.

10. «Сарранские соки» — пурпуровая краска (Сарра — древнее название города Тира).

11. По преданию, в Амиклах (в Пелопоннесе) во избежание ложных слухов было запрещено говорить о приближении врагов. Название «молчаливые» применялось и к италийским Амиклам на побережье Тирренского моря. Сервий в комментарии к «Энеиде», X, 564 приводит и другое объяснение такого названия италийских Амикл.

12. Оларийских (или олиарийских) — т. е. на острове Олиаре в области Сантонов (Олерон у берегов Бискайского залива).

13. Миопароны — легкие каперские суда.

(пер. Ф. А. Петровского)
Текст воспроизведен по изданию: Памятники средневековой латинской литературы IV-IX веков. М. Наука. 1970

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2021  All Rights Reserved.