Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

М. ТЕРЕНТЬЕВ

РОССИЯ И АНГЛИЯ

В

СРЕДНЕЙ АЗИИ

Глава III.

Письма эмира к генерал-губернатору и к Государю. — Своеобразный взгляд на причины войны. — Посольство Тюря-Джана. — Просьбы о возвращении Самарканда и других городов. — Депеша сэра Буканана. — Тревожные слухи из ханств. — Рекогносцировки в Кизил Кумы. — Спор Бухары и Кокана из-за Каратегина. — Вмешательство генерала-губернатора. — Разбойничества в Бухаре. — Истребление русскими шайки Бабана. — Посольство полк. Носовича. — Неудовольствия с Шахрисябзем. — Взятие Китаба и Шахра и передача их эмиру. — Голод в Бухаре. — Неудовольствие народа против русских. — Посольство г-на Струве. — Посольство полк. Колзакова. — Выдача эмиру бежавшего к нам опального бека. — Вопрос о воде Зеравшана. — Обязательство Эмира не сноситься впредь с Турцией помимо генерал-губернатора. — Командировка в Бухару агента министерства финансов г. Петровского. — Можно-ли рассчитывать на постоянный мир с Бухарою? — Поведение эмира во время движения нашего на Хиву в 1873. — Новая командировка г. Струве. — Новый трактат 28 сентября 1873.

С течением времени эмир, как видно, отдумал воспитывать сына в России и просил только дозволения отправить его к Высочайшему двору, для засвидетельствования своих мирных и дружественных намерений и для изъявления раскаяния в своих ошибках. Однако же в письме, поданном генерал-губернатору 23 июля, было, между прочим, сказано и следующее:

«Следовало бы, ради Величия и Высокого Имени (Белого Царя), дать возможность прожить в спокойствии пяти-шести мусульманам (т. е. мусульманским городам), оставшимся теперь без родины (т. е. завоеванных русскими). Очень хорошо известно, что с начала до конца, с нашей стороны, не было повода к войне; очень хорошо известна нам и обширность вашего государства, но ведь это на два, на три дня жизни (другими словами: но ведь ничто не вечно)». В [39] грамате на Высочайшее имя интересно, в особенности, наивное извращение фактов касательно наших прежних отношений. Эмир говорил:

«Турецкий султан писал нам, что русский Государь есть Великий Император, и лучше сохранять с ним дружбу — вследствие этого мы послали к Вам Наджмеддин-Ходжу-Судура с грамотою, но его, не знаем почему, дальше Оренбурга не пустили. То же случилось и с другим послом нашим, Мусабеком. Один только раз мы вышли с отрядом на Сасык-Куль, и то ради восстановления мира, но войска Ваши начали наступление и мы, помня дружбу Вашего Величества, не сражаясь вернулись назад. Ваши губернаторы пришли к нам с войском и забрали несколько крепостей. Мы знаем, что Ваше государство громадно, что земли у Вас много, что Вы всем богаты, что Вы Великий Государь — ибо мы убедились в Вашем величии и признаем Вас Великим — наше же царство, сравнительно с Вашим, самое ничтожное, но мы довольны наследственными землями, хотя и живем в тесноте. Мы — узбеки, и если погрешили против законов и обычаев Ваших, то ради Величия Вашего простите нам и возвратите взятые у нас крепости». Видя из этого, что посольство имеет еще и другую цель, генерал-губернатор предупредил старшего посланника, Датху, 10 что все дела о границах, о торговле и о прочем должны решаться на месте, в силу Высочайше дарованного ему полномочия; эмира же вразумлял следующими словами: «воля и виды Государя Императора, клонящиеся ко благу Его поданных и к спокойствию Его соседей, мне известны и они служат мне указанием во всех случаях».

Никакие доводы, однакоже, не подействовали и Датха, [40] на торжественном приеме 22 октября 1870 года, счел возможным принести Государю Императору просьбу эмира о возвращении завоеванных нами городов. Категорический ответ государя все еще не образумил бухарского дипломата и он, при свидании с нашими государственными людьми, 11 несколько раз заявлял ту-же просьбу, но решительные ответы их обращали в ничто его доводы и каждый раз он убеждался, что, в силу Высочайше дарованного Туркестанскому генерал-губернатору полномочия, решение дел с соседними ханствами предоставлено единственно ему и что вследствие этого, центральное правительство в С.-Петербурге отклоняет от себя всякое непосредственное участие в переговорах. Эти попытки бухарцев доказывают как чувствительна им потеря Самарканда — этой «жемчужины мира средоточия вселенной» и проч.

Чтобы вернее склонить нас к уступке, Датха заявил, что эмир, из желания сделать угодное Белому Царю и тем заслужить его милость — запретил в Бухаре торг невольниками Эту меру можно бы было ценить как результат нашего политического влияния, если бы она действительно осуществилась. Последния сведения указали однакоже, что торг невольниками существует во всей силе. Не зная чем ублажить русских государственных людей, Датха приводил наконец (при объяснениях с Т. С. Стремоуховым) и то, что никогда еще эмир не присылал ни сыновей, ни родственников своих, ни столь высоко поставленных лиц, а вот теперь это сделал, ради исходатайствования забвения прошлого и возвращения взятых городов. Получив в ответ замечание, что напрасно эмир в письме к Государю, а Кушбеги в письме к канцлеру, удалились от истины и [41] совершенно исказили ход недавних событий — Датха согласился с тем, что письма действительно грешат в этом отношении, но что сам эмир вовсе не хотел воевать с русскими и был принужден к этому своими мятежными подданными. Наконец для России несколько городов не составят важного приобретения, тогда как для Бухары это почти вопрос о существовании.

На просьбу о сложении контрибуции, датхе возражено, что эта мера была необходима: во первых, для пополнения военных издержек, сделанных из за враждебности Бухары, а во вторых и для того, чтобы мятежные подданные эмира, принудившие его к войне, почувствовали на своем собственном имуществе и всю тягость ее. — Впрочем, настойчивость бухарцев может быть объяснена упорно повторявшимися слухами, что Государь Император имел в виду возвратить им Самарканд. Слухи эти не раз высказывались и в печати. Английский посол при нашем дворе сэр Александр Буканан уведомлял свое правительство (депешей от 1 ноября 1869 года), что возвратить Самарканд было желанием Императора, «но при этом встречалось только то затруднение, как это сделать без ущерба достоинству и без утраты гарантий за благосостояние населения, принявшего русское подданство». В другой депеше от 13 июля 1870г. сэр Буканан сообщал лорду Гренвилю, что «намерение Его Императорского Величества было вывести войска из Самарканда, как только бухарский эмир исполнит свое обещание».

Далее пояснялось, что от эмира будут требовать: «не назначать никого правителем Самарканда, без одобрения генерала Кауфмана, смещать и наказывать назначенного таким способом правителя тотчас, как только его поведение, относительно подданных Императора, даст повод к справедливым жалобам». Заметив, что при таком порядке вещей, действительное управление областью останется в руках России, с. Буканан прибавляет: «нашли проще и желательнее, по крайней мере для России — сохранить [42] безусловное обладание городом, который по его положению на верховьях Зеравшана, держит Бухару точно в горсти».

Ничего нет мудреного, что все такие соображения, предположения и слухи доходили, тем или другим путем, и до бухарцев.

По возвращении бухарского посольства в Ташкент, 1 марта 1870 г., генерал-губернатор в тот же день послал к эмиру письмо с нарочным, которому приказал присмотреться по дороге, к расположению умов населения и к военным приготовлениям, о которых доходили отовсюду слухи. Лазутчики сообщали о беспрерывных сношениях эмира с соседними ханствами, что давало повод опасаться общей коалиции. Нарочный вернулся, впрочем, с успокоительными сведениями, и Тюря-Джан, 8-го апреля, был отпущен. Не весел был кортеж бухарской миссии: датха предчувствовал невзгоду, так как ни одна из просьб эмира не была исполнена. Бедный Тюря-Джан попытался было тронуть сердце генерал-губернатора письменной просьбой, поданной им на торжественной аудиенции 2 марта. «Я приехал в Ташкент, писал принц, с твердою верою в сердце, что Ваше Превосходительство сделаете это (дело идет о возвращении Самарканда) лично ради меня, чтобы я не вернулся на родину опозоренный, с лицом, раскрасневшимся от стыда перед эмиром, моим отцом, и перед народом». Надежда эта оказалась напрасною.

Датха действительно впал в немилость, а Тюря-Джан потерял всякое преимущество перед остальными братьями.

Так как тревожные слухи о замыслах Хивы и участии ее в волнениях и беспорядках киргизов оренбургского ведомства распространялись еще с осени 1869 года, то из форта Перовский был выдвинут отряд на Куван-Дарью с тем, что в случае неполучения сведений о Сыддыке, отряд должен был идти дальше на Яны-Дарью, которой Сыддык никак миновать не может. Другой рекогносцировочный отряд из 2-х сотен казаков, выступив, 24-го [43] октября, из Джизака, прошел в 15 дней 380 верст к самым Буканским горам, вплоть до хивинской границы и, не встретив никаких препятствий, поставил знаки на новой нашей границе, определенной автором этих строк по соглашению с прибывшим к отряду бухарским уполномоченным.

Современно этим движениям наших отрядов в Кизил Кумы, эмир подчинял своей власти отпавшие от Бухары города: Гиссар, Куляб, Дейнау и прочие. Наиболее опасный для эмира Кулябский бек, Сары-Хан, был разбит и бежал, а усмиренные города испытали на себе всю строгость неумолимого и мстительного своего повелителя. По взятии Куляба, эмир направился в Каратегин, подчиненный Кокану, обвиняя каратегинского бека, Шир-Али-бия, в поддержке Сары-Хана. Шир-Али принужден был бежать в коканские пределы, а эмир посадил на его место своего бека и присоединил Каратегин к своему ханству. Худояр-Хан обратился к генерал губернатору с жалобой на эмира, который, в свое оправдание, представил письмо Шир-Али-бека, сильно его компрометировавшее. Худояр-Хан объявил письмо подложным, а все дело — коварною интригой эмира, а в доказательство подложности печати, приложил одно деловое письмо Шир-Али, для сличения. Действительно оказалось, что печать, приложенная к письму, доставленному эмиром, совершенно отличается от подлинной, как небрежностью резьбы, так и не вполне правильною формою, что давало повод считать ее плохим, и на скорую руку сделанным, снимком с подлинной.

Не желая допустить своих соседей до серьезной ссоры и склоняясь, по многим причинам, на сторону Худояр-Хана, генерал-губернатор написал эмиру, чтобы он принял к руководству в своих будущих отношениях одно правило: «мои друзья да будут вашими друзьями, мои враги — вашими врагами», за тем указывалось, что коканский хан уже 3 года живет с нами в мире и свято соблюдает [44] заключенные условия, а потому он должен, в равной степени с эмиром, пользоваться покровительством русского Государя; вследствие этого эмиру было предложено возвратить Каратегин законному владетелю. В то же время Худояр-Хану был дан совет отложить, на время, предпринимаемую им экспедицию для возвращения Каратегина силою.

Не дождавшись ответа, Шир-Али-бий перевалил через горы в Каратегин, но был разбит соединенными силами кулябского и гиссарского беков и взят в плен. Генерал-губернатор посоветовал коканскому хану отправить в спорную территорию прежнего законного владетеля, Музафар-Шаха, чем должен был удовлетвориться и бухарский эмир, которого также просили отпустить зато коканского вождя из плена. Эмир исполнил и эту просьбу.

Таким образом, наше посредничество, уладило каратегинское дело, грозившее было серьезной распрей между Коканом и Бухарой. Это еще более подняло авторитет русского имени.

Неурядица последнего года, междоусобия и взаимные грабежи повлияли весьма неблагоприятно на благосостояние подданных эмира, а это, вместе с политическою распущенностью народа, выразилось появлением множества разбойничьих шаек, вторгавшихся иногда и в наши пределы. В особенности отличалась шайка Бабана, грабившая по дороге между Джамом и Катты-Курганом. Так как зиаддинский бек, (пограничный с нами) откровенно сознался в своем бессилии, то генерал-губернатор приказал принять все меры к уничтожению шайки, хотя бы она была застигнута и вне наших пределов. В средине декабря 1869 г., по получении известия о появлении шайки Бабана в 300 человек, из Катты-Кургана были двинуты полторы сотни казаков, которые настигли шайку в 18 верстах за нашими пределами и частью порубили, частью разогнали разбойников. 25 пленных были отправлены к зиаддинскому беку, который и велел их зарезать. [45]

Еще до возвращения Тюря-Джана из С.-Петербурга, в Ташкенте распространился слух, будто эмир, недовольный результатом посольства, объявил народу о неизбежности новой войны с русскими и вступил поэтому в переговоры с Хивою и Авганистаном. Задержка в уплате контрибуции придавала этому слуху еще большее значение, но все это оказалось лишенным всякого основания, и наш нарочный, посланный к Эмиру с уведомлением о прибытии Тюря-Джана, сообщил, что Бухарцы напротив сами боятся нашего движения к ним, о наступлении же, конечно и не думают. Желая окончательно успокоить бухарцев, в этом отношении, генерал-губернатор, под предлогом ответа на многократные посольства эмира и, в особенности, на любезность, оказанную им посылкою любимого своего сына к Высочайшему двору, решился отправить в Бухару посольство, возложив эту миссию на полковника Носовича и придав ему свиту из 8 лиц и конвой из 50 казаков.

Посольство это было принято с большим почетом и выполнило возложенную на него миссию весьма успешно. Народ также относился к русским довольно ласково, чему способствовало то обстоятельство, что вместе с посольством пришла в Бухару и вода, пущенная по распоряжению Абрамова. Куш-беги 12 в разговорах с нашим послом между прочим высказал желание эмира получить 4000 ружей и мастеров для литья пушек, так как в случае войны с авганцами, ему нельзя будет обойтись с настоящим запасом оружия. Эта просьба конечно подала повод разъяснить эмиру: как он должен вести себя относительно Авганистана. Единственный результат нашего посольства заключался в успокоительных сведениях относительно политики эмира и общего настроения в Бухаре. Эмир [46] вполне сознавал, что прочность его власти внутри ханства, зависит от поддержки, которую мы ему оказали и дал понять, что ради сохранения за собою престола своих предков, он готов даже стать в зависимое от нас положение. Эмир отклонил от себя всякую солидарность с замыслами кабульцев и шахрисябзсцев и решился не допускать Шир-Али-Хана утвердиться на правом берегу Аму-Дарьи.

Почти одновременно с прибытием в Бухару нашего посольства, явилось туда и посольство от кабульского эмира.

Еще раньше прибыли сюда послы турецкий и хивинский. Что за переговоры велись между эмиром и всеми этими послами — неизвестно. Говорят однакоже, что дело шло о составлении союза против России и что Эмир соглашался на это лишь при условии, что союзники самым делом, а не на словах только, признают его главенство. Так по крайней мере можно судить из следующих слов, сказанных эмиром послам авганским и хивинским: «я сильно и не один раз поплатился за то, что начинал войну... вы говорите мне, что я старший, приглашаете меня стать во главе... пусть сначала ваши ханы приедут ко мне, поклонятся мне и тем докажут мне, что признают мое главенство».

Такое требование, понятно, более походило на отказ, чем на согласие. Тут к тому же, подоспело русское посольство, торжественный прием которого показал искателям союза несбыточность их надежд, и с того дня турецкое и авганское посольство перестали показываться на улицах.

Мелкие и, полунезависимые бекства: кштутское, магиянское, мачинское, фарабское и проч., занимающая все пространство между зеравшанским округом, коканскими владениями и ходжентским уездом, по верховьям реки Зеравшана, составляли поэтому черезполосное владение бухарского эмира и служили убежищем для всего, что имело причины нас бояться или от нас укрываться. Бекства эти никогда не подчинялись, на самом деле, ни одному из соседних ханов. Генерал-губернатор решился держаться, [47] относительно их, той же политики, какою руководился прежде эмир: предоставить их самим себе, не вмешиваясь в их внутренния дела и заботясь только о том, чтобы заставить их уважать неприкосновенность наших границ. Мы не изменили этому взгляду даже и после нападения, сделанного беками названных владений на отряд генерала Абрамова, возвращавшийся из экспедиции, снаряженной для исследования верховьев Зеравшана и озера Искандер-Куля. Но с появлением в заравшанском округе магианских и кштутских партизанов-разбойников, посланных беками с целью заставить нас отдать им какие-то два спорных кишлака, у нас решено было задать беспокойным соседям необходимый урок. Во всех этих нападениях можно было предполагать и другую, более сильную руку, указанную и голосом народа. С некоторого времени замечена была перемена к худшему в отношениях к нам шахрисябзских беков: напуганые прошлогодними рекогносцировками, беки эти сначала присмирели и с готовностью исполняли все наши требования, но со времени прибытия авганского посольства, беки совершенно изменили и тон свой и поступки.

В конце июня 1870 г., на казаков, посланных из Самарканда к нашему сборщику зякета, было сделано нападение. Чиновник наш почерпнул откуда-то сведение будто нападение это произведено известным разбойником, Айдар-Ходжею, пользовавшимся особым покровительством Шахрисябзских беков, у которых служил в качестве посыльного. На требование выдачи этого разбойника беки отвечали, что ни по шариату, ни по совести, выдать невинного не могут, так как Айдар-Ходжа в нападении не только не участвовал но и был в это время совершенно в другом месте. На повторение нашего требования, беки отвечали молчанием. Тогда решено было покончить наконец с беками, которые зашли уже слишком далеко, чтобы можно было поверить еще раз их обещаниям, вызванным опасностью. 7 августа два отряда наши, под общим [48] начальством генерала Абрамова, двинулись двумя дорогами: на Джам и Кара-Тюбе, а накануне эмиру было написано, чтобы он выслал своих чиновников для немедленного принятия от нас в свое подданство, имеющего быть занятым, Шахрисябза. Город этот 13 взят штурмом 14 августа и немедленно передан во власть эмира, так что отряд к 25 августа возвратился уже в Самарканд, разрушив Фарабское и Магианское укрепления и объявив эти бекства упраздненными.

Шабрисябзские беки бежали в Кокан, но были там схвачены, по приказанию Худояр-Хана, и выданы в наши руки. Остальные мелкие беки явились сами с изъявлением покорности и с просьбою принять их в подданство Белого Царя. Айдар-Ходжа, послужавший яблоком раздора, также попал в наши руки и был предан суду в Самарканде. К чести нашего суда надобно сказать, что Айдар-Ходжа был оправдан. И так гроза разразилась над Шахрисябзем только по поводу не получения ответа на один исходящей нумер... Это однакоже все равно: как-нибудь надо же было покончить с этим соседом.

Занятие Карши и Шахрисябза и немедленное возвращение их законной власти эмира, произвело сильное и благоприятное для нас впечатление у соседей: они видят в этом во первых, подтверждение наших всегдашних уверений о нежелании нашем расширять пределы государства, а во вторых — выгоды, истекающие из нашей дружбы и невыгоды навлекать на себя наше неудовольствие.

Программа дальнейших наших отношений заключалась в поддержке эмира внутри его владений и ослаблении враждебных ему начал. Неурожай 1870 г., пошатнувший благосостояние всего Туркестана, выразился в Бухаре страшным голодом. Забота о самих себе вынудила нас [49] запретить вывоз хлеба за пределы Туркестанского края. Мера эта не была отменена даже и после усиленных просьб эмира, которому лично генерал-губернатор послал, впрочем, в виде подарка 100 ароб хлеба. С весной 1871 года толпы голодных бедняков стали бродить по Ханству, производя иногда насилия. Среди населения пошла молва, что голодом Бухара обязана русским, которые давали ей воду Зеравшана лишь в незначительном количестве, а когда почувствовался недостаток в хлебе, то запретили вывоз его. Такие слухи усиливали, конечно, враждебное к нам настроение народа и делали положение эмира весьма затруднительными. Под конец стали уже поговаривать о каких то приготовлениях эмира, сношениях его с Авганистаном и Коканом и проч. Возвышение цен на соль, привозимую из Карши, придавала слухам некоторое вероятие, так как говорили, будто эмир наложил на соль новую пошлину в отплату нам за хлеб.

Казалось бы, что тяжелый урок, преподанный, эмиру, и следовавшие за тем сношения — подготовили нам в бухарском властителе послушного и покорного вассала, но было также очевидно, что этот деспот бессилен перед сложившимися обстоятельствами, перед голодным и волнующимся народом, перед автополитическими стремлениями беков и перед неугомонным фанатизмом мулл.

Все это подкрепляет только давно составившиеся мнение, что в случае каких либо недоразумений наших с эмиром — народ от него отшатнется и станет на нашу сторону. Эмира ненавидят. Против него беспрестанно составляют заговоры. Тайные гонцы то и дело являются в Ташкент с письмами не только от разных беков и приближенных эмира, но даже от его приятелей. Просьбы о содействии перевороту, приглашения занять Бухару и, если не навсегда присоединить ее к России, то хотя сменить при этом ненавистного эмира — вот в чем заключается обыкновенно содержание этих писем. [50]

По поводу слухов, о приготовлениях эмира возникли у нас дипломатические сношения, которые и вызвали со стороны эмира категорическое заявление, что он намерен твердо держаться установившихся отношений доверия и дружбы и что он совершенно уверен в прямоте и чистосердечности уверений генерал-губернатора, относительно пожелания мира и спокойствия.

Поездка генерал-губернатора в Самарканд убедила его однакоже, что на деле эмир далеко не так уверен в миролюбивом направлении нашей политики, а бывшие до тех пор примеры начатия нами компаний не иначе как весною, заставляли его каждую весну делать разные приготовления «на всякий случае». Каждую весну в бухарском ханстве пробуждалось тревожное ожидание нашего нашествия со всеми его последствиями. Тревожное и воинственное настроение настойчиво поддерживалось враждебною нам партией.

Чтобы уяснить себе положение дел в ханстве и ближе познакомиться с личностью эмира, а также чтобы уверить как его, так и его подданных в неуклонности наших стремлений поддержать в ханстве власть эмира и стать относительно соседей в доверчивые и мирные отношения — генерал-губернатор командировал в Бухару д. с. с. Струве, которому поручил также узнать: как понимает эмир предстоявшую ему роль, в случае нашего движения на Хиву?

Результатом поездки г. Струве была окончательная уверенность, что эмир вполне понимает и ценит твердую и мирную политику, которой мы держались в отношений его со времени кампании 1868 года.

Из партий, влияющих на дела в Бухаре, наибольшим значением пользуется партия мира. Однакоже эмир не в силах оттолкнуть и враждебную ей, так долго господствовавшую в совете отцов его.

По поводу предполагавшегося движения на Хиву, эмир высказался, что он готов служить всем, чем может и предоставляет нашему отряду право пройти через [51] бухарские владения, обещая снабдить его всем необходимым. — «Ваши враги — мои враги, ваши друзья — мои друзья», пояснил эмир, в доказательство того, что помнит затверженный урок! Г. Струве получил богатые подарки: множество парчевых, бархатных, шитых золотом, шалевых и шелковых халатов, несколько лошадей с полным убором и прочее. Эмир предложил ему, говорят, 30.000 коканов серебрянной монетою — но посол наш вероятно не принял денег, так как, во первых, это не в его характере а во вторых, ему известны были, весьма недвусмысленные взгляды генерал-губернатора на денежные субсидии от ханов. Касательно торга невольниками г. Струве донес, что по тщательном исследовании, он убедился в прекращении этого торга, из уважения к желанию генерал-губернатора. — Впоследствии мы увидим насколько верно было это сведение.

Справедливость требовала, в свою очередь, доказать эмиру чем-нибудь искренность наших уверений в дружбе. Случай к этому скоро представился. В начале июня 1871 года в Самарканд явился шахрисябзский бек Тохтамыш-бий, попавший в опалу и бежавший от гнева своего повелителя. С минуты своего назначения, бек этот отличался неизменною преданностью русским, и во время поездки генерал-губернатора в Самарканд явился туда с приветствием и лично участвовал в празднествах и народных играх, устроенных по этому случаю.

Говорят, что это-то поклонение Тохтамыша русской власти и возбудило против него неудовольствие эмира, который, посетив Шахрисябз, сместил Тохтамыша и конфисковал все его имущество. Между нами и Бухарой не существовало картельной конвенции о взаимной выдаче перебежчиков, мы однакоже постоянно настаивали на нашем праве требовать выдачи наших беглых. Справедливость требует сказать, что эмир ни разу не исполнил ни одного такого требования. [52]

Чтобы подать эмиру пример, а также чтобы доказать ему искренность намерения нашего всегда поддерживать его перед подданными, генерал-губернатор решился выдать Тохтамыша, напомнив, впрочем, эмиру о высшем праве государя: миловать и прощать.

Тохтамыш был отправлен с полковником Колзаковым, посланным в Бухару для выражения эмиру соболезнования по случаю кончины сына его Тюря-Джана (Сеид-Абдулла-Фаттах-Хана 14). Эмир внял ходатайству генерал-губернатора и помиловал Тохтамыша.

По мере водворения мира и спокойствия в бухарском ханстве, вопрос о размере и порядке пользования водою Зеравшана все чаще выступал на арену дипломатических сношений. Для выяснения этого важного вопроса осенью 1871 года образована была в Самарканде коммиссия, в трудах которой приняли участие и назначенные эмиром специалисты. До сих пор гидравлические сооружения в окрестностях Самарканда поддерживались на счет особого ежегодного сбора с землевладельцев, пользовавшихся водою. Вкладчиками были почти исключительно бухарские подданные, для которых собственно и важен вопрос о поддержании в реке надлежащей высоты воды. Поэтому ремонтные работы производились обыкновенно под надзором зиауддинского бека, ближайшего нашего соседа. Каждый год половодье сносило до основания все работы предшествовавшего года и каждый год сооружения возобновлялись. Такой порядок влечет за собою, во первых, излишнюю трату материальных средств и труда, а во вторых, упускает массу воды в промежуток времени, пока сооружения будут окончены. По этому выгоднее было бы устроить раз на всегда солидные сооружения, хотя бы с пособием от казны и затем погашать этот долг теми [53] же ежегодными взносами, которые поступали до сих пор в безотчетное распоряжение зиауддинского бека.

Такой порядок выгоден еще и в том отношении, что он установит правильный налог на иностранных потребителей в пользу наших сооружений и тем усилит наше значение, а во вторых даст в наши руки еще более средств управлять водою Зеравшана, а следовательно, и урожаями в Бухаре. Влияние же на хозяйство и благосостояние бухарских провинций усилит конечно и наше политическое влияние, о степени которого можно судить уже и теперь по той готовности, с какою, например, эмир отказался от права сноситься с турецким султаном помимо нашего генерал-губернатора.

Вопрос о сношениях Бухары с Портой возник по поводу некоего Абул-Хая, выдававшего себя в Константинополе за бухарского посла и компрометировавшего политику эмира. Результатом возникшей по этому поводу переписки было то, что эмир не только отказался от непосредственных сношений с султаном, но и обещал выразить это письмом, которое конечно навсегда подорвет перед Портой кредит проходимцев, подобных Абул-Хаю. Правда, что простое обещание, ни к чему не обязывает, но опыт указал, что также мало обязывают азиатских властителей и формальные договоры.

Несмотря однако же на такие дружественные отношения с эмиром, весна 1872 года принесла с собою те же обычные опасения, те же слухи о предстоящей войне, те же надежды на помощь авганцев и содействие англичан. Генерал-губернатор и на этот раз нашелся вынужденным успокоить эмира на счет наших намерений и предложил ему в видах успокоения умов, прислать в Ташкента посла, который бы во очию убедился в отсутствии каких бы то ни было приготовлений с нашей стороны.

Предложение это было принято и принесло ожидаемые результаты. Приезд посла дал повод отправить вместе с [54] ним в Бухару агента министерства финансов г. Петровского, хорошо ознакомившегося с положением среднеазиатской торговли и способного выполнить возложенную на него задачу: определить, в какой мере бухарский рынок принадлежит нам и в какой степени своевременно закрыть его окончательно для английских товаров?

Наблюдения этого агента неопровержимо доказали, что торговое влияние наше на бухарский рынок ничтожно и что рынок этот принадлежит не нам. Что касается политического влияния, то венец его — уничтожение торга невольниками — оказался мыльным пузырем. В Ташкенте и ранее было известно через купцов, что торг этот существует по прежнему, но что русских чиновников не пускают на этот базар, а сами они не умеют или не хотят узнать истину. Однако же купцам не верили. Наконец г. Петровскому удалось видеть этот возмутительный торг непосредственно. Донесение его, впрочем, осталось без последствий, может быть и потому, что согласить такое явное противоречие с уверениями г. Струве казалось весьма трудным.

Как рынок — Бухара занимает первое место в ряду других среднеазиатских ханств, но, как мы сказали, она переполнена английскими товарами. Поправить дело можно, по нашему мнению, только тремя средствами: организовать солидную русскую компанию для непосредственной торговли с Бухарою, соединить азиатские рынки с нашими мануфактурами железным путем, для облегчения доступа нашим товарам или, наконец, занять рынок непосредственно. Дальнейшие события укажут, какой из этих трех мер придется отдать предпочтение.

Как бы ни было твердо намерение наше сохранить нынешния наши границы, но в каждую данную минуту обстоятельства могут свернуться в такой узел, развязать который придется способом Александра Македонского.

Самое простое и постоянно грозящее обстоятельство — это смерть нынешнего эмира. Приемники азиатских деспотов [55] никогда не считают себя обязанными исполнять в точности условия, заключенные их предшественниками, которые и сами-то держатся уговоров только условно — пока это им выгодно — или пока над ними есть гроза. Весьма возможно поэтому, что со смертию эмира, нам придется начинать съизнова и вразумлять его преемника теми же средствами какие были употреблены и для нынешнего.

Лучшее средство для вразумления азиатских деспотов, конечно, не дипломатия, а стрелковая цепь. Не какому-нибудь полуграмотному Бердыкулу 15 обязаны мы обаянием русского имени и добропорядочным поведением соседних ханов, а нашим скромным линейным батальонам, нашим стрелкам, нашим казакам!

беспрекословная покорность, с которою эмир соглашался пропустить наши войска чрез свои владения во время хивинской экспедиции 1873 года, готовность, с какою он поспешил снабдить наш голодный отряд хлебом — все это не признаки бухарского к нам расположения, а признаки спасительного страха.

Просьба о хлебе была написана, конечно, в таком смысле, что вот-де в Хала-ата отряд простоит несколько дней и желательно бы было покормить людей свежим хлебом, а потому его высокостепенство сделает большое одолжение, если предложит своим купцам привезти на этот пункт тысяч пять пудов муки. Ужь одно количество требуемой муки указывало, что дело шло вовсе не о том, чтобы покормить людей свежим хлебом, а чтобы и было с чем идти дальше. Эмир, конечно, прекрасно знал, в каком затруднении находился русский отряд и поспешил задобрить голодного льва: 400 батманов (3,200 пудов) муки, 50 батм. ячменя и 30 батм. рису были немедленно посланы им в подарок [56] генерал-губернатору с предупреждением в письме, что плату за этот хлеб он примет как оскорбление.

«Дорого яичко в Велик день» говорит русская пословица, а велик день туркестанского отряда и случился как раз в это время: не приди хлеб из Бухары — пришлось бы может быть вернуться... Понятно, что любезность эмира была оценена по достоинству. Вот что писал эмиру генерал-губернатор от 23 апреля: «Любезное и широкое гостеприимство, оказанное вами войскам великого Белого царя, во время пути следования их по вашим владениям, вызывает меня еще раз выразить вам мою искреннюю признательность за ваши соседские чувства к нам». Далее сообщалось, что в виду предстоящего трудного перехода до Учь-Учака, чрез безводную степь и пески, и для освобождения некоторого числа верблюдов для перевозки воды, в Хала-ате оставляется часть тяжестей, под прикрытием небольшого отряда, который в то же время оградит и бухарские владения от хищных хивинцев. Затем, в знак особого внимания, эмиру докладывалось, что войска здоровы, что «все от меньшего до старшего жаждут встречи с неприятелем...» и что «обо всем этом сообщается его высокостепенству, как верному нашему другу и союзнику».

Верный друг и союзник получил, сверх письменной признательности, и материальное вознаграждение: всю песчаную безводную пустыню по правому берегу Аму-Дарьи, до самых границ занятого нами населенного района. Таким образом по сю сторону Аму-Дарьи нет уже ни пяди хивинской земли.

Бывший секретарь американского посольства в Петербурге г. Скайлер ездил в Бухару как раз во время экспедиции и потому имел возможность довольно близко познакомиться с расположением умов жителей. Вот что говорит он в депеше своей к маршалу Джуэль от 7 марта 1874 года:

«В начале экспедиции Бухара устрашилась мысли, что [57] силы русских двинулись также и на нее; страх был так велик, что купцы выслали даже свои товары, а затем и сами отправились вслед за ними в Самарканд — подальше от беды. Наконец, на Бухару напала такая паника, что население предложило схватить своего эмира и выдать его русским. Но эмир притворился другом: он встретил русских на своей границе, вышел к ним с дарами и отправил с экспедициею своего посла. Он отпустил русским запасы и верблюдов, а сам между тем наблюдал, какие личные выгоды можно извлечь из данного положения, и пока одною рукою он отправлял к русским медоточивые послания и заезженных верблюдов, — другою он благословлял и снабжал деньгами троих туркменских старшин, которые и отправились из Бухары в Хиву. Русские предпочитают смотреть сквозь пальцы на его образ действий, а за равнодушие, с каким эмир взглянул на возведение на бухарской почве форта св. Георгия, они даже подарили ему полоску земли на правом берегу Аму-Дарьи, — давно бывшей предметом раздора между Бухарой и Хивою».

И так беспрепятственностию движения наших войск, мы обязаны не дипломатии, а страху, внушенному самими войсками. Хотя эмир, как оказывается, действовал не по доброй воле, а под гнетом собственных подданных, тем не менее, по окончании похода, в Бухару отправлено было посольство с камергером Струве во главе, чтобы почтить эмира выражением благодарности за его содействие. Это было последнее прощание нашего дипломата, назначенного уже уполномоченным при Японском дворе. Прием, сделанный г-ну Струве, превосходил все прежние по внимательности и предупредительности, коими его окружали. Бывший при отряде бухарский посол осведомился какие вина предпочитает г. Струве и закупил у маркитанта несколько ящиков шампанского, которые и были отправлены с караваном вслед за посольством. При следовании от Бухары к Карши, где в это время был эмир, таких караванов с запасами было [58] выслано два: один заранее по караванной дороге, другой с посольством, шедшим на прямик. Вообще раздолье было полное и стало таки в копейку бухарцам. Г. Струве счел не лишним заключить с эмиром новый договор, повторявший от слова до слова большую часть статей трактата 1868 года. Не знаем, для чего это понадобилось — разве для того, чтобы еще раз напомнить эмиру о необходимости когда-нибудь исполнить те статьи, которые до сих пор остаются только на бумаге?

Прилагаем здесь текст самого договора:

Статья 1-я. Пограничная черта между владениями Его Императорского Величества Императора Всероссийского и его высокостепенства эмира бухарского остается без изменения.

С присоединением ныне к русским владениям всех хивинских земель, лежащих на правом берегу реки Аму-Дарьи, прежняя граница владений бухарского эмира с Хивинским ханством, идущая на запад от урочища Хал-ата, по направленно к тогаю Гугертли, на правом берегу Аму, уничтожается. К владениям бухарского эмира присоединяется земля, заключающаяся между прежнею бухаро-хивинскою границею, правым берегом Аму-Дарьи, от Гугертли до тогая Мешекли включительно и чертою, идущею от Мешекли к точки соединения прежней бухаро-хивинской границы с граничною чертою Российской империи.

Статья 2-я. С отделением правого берега Аму-Дарьи от Хивинского ханства, все караванные дороги, ведущие из Бухары на север, в русские владения, проходят через земли, исключительно бухарские и русские. За безопасностью караванного и торгового движения по этим дорогам будут блюсти оба правительства русское и бухарское, каждое внутри своих пределов.

Статья 3-я. В той части реки Аму-Дарьи, которая принадлежит бухарскому эмиру, предоставляется свободное плавание по реке, наравне с бухарскими судами, русским [59] пароходам и другим русским судам, как правительственным, так и частным.

Статья 4-я. В тех местах на бухарских берегах Аму-Дарьи, где окажется необходимым и удобным, русские имеют право устраивать свои пристани и склады для товаров. Наблюдение за безопасностью и сохранностью этих пристаней и складов берет на себя бухарское правительство. Утверждение выбранных мест для пристаней зависит от высшей русской власти в Средней Азии.

Статья 5-я. Все города и селения бухарского ханства открыты для русской торговли. Русские купцы и русские караваны могут свободно разъезжать по всему ханству и пользуются особенным покровительством местных властей. За безопасность русских караванов внутри бухарских пределов отвечает бухарское правительство.

Статья 6-я. Со всех без исключения товаров, принадлежащих русским купцам, идущих из русских пределов в Бухару или из Бухары в Россию, будет взиматься в Бухаре по два с половиной процента со стоимости товаров, подобно тому как и в Туркестанском крае взимается одна сороковая часть. Сверх этого зякета, не будут взиматься никакие посторонния, добавочные пошлины.

Статья 7-я. Русским купцам предоставляется право беспошлинного провоза своих товаров через бухарские владения во все соседния земли.

Статья 8-я. Русским купцам будет дозволено иметь в бухарских городах, где окажется необходимым, свои караван-сараи, в которых бы они могли складывать свои товары. Тем же правом будут пользоваться бухарские купцы в городах Туркестанского края.

Статья 9-я. Для наблюдения за правильным ходом торговли и за законным взиманием пошлины, а также и для сношений по купеческим делам с местными властями предоставляется русским купцам право иметь во всех бухарских городах торговых агентов. Право это [60] предоставляется и бухарским купцам в городах Туркестанского края.

Статья 10-я. Торговые обязательства между русскими и бухарцами должны быть исполняемы свято и ненарушимо, как с той, так и с другой стороны. Бухарское правительство обещается следить за честным исполнением всяких торговых сделок и добросовестным ведением торговых дел вообще.

Статья 11-я. Русским подданным, наравне с подданными бухарскими, предоставляется право заниматься в бухарских владениях разными промыслами и ремеслами, допускаемыми шариятом, так точно как это дозволено и бухарским подданным в русских владениях, по отношению к промыслам и ремеслам, допускаемым русскими законами.

Статья 12-я. Русским подданным предоставляется право иметь в ханстве недвижимое имущество, т. е. покупать дома, сады и пашни. Имущество это облагается поземельною податью наравне с имуществом бухарских подданных. Тем же правом будут пользоваться и бухарские подданные в пределах Российской империи.

Статья 13-я. Русские подданные приезжают в бухарские владения с выданными им от русского начальства билетами на свободный проезд за границу; они имеют право свободно разъезжать по всему ханству и пользуются особенным покровительством бухарских властей.

Статья 14-я. Правительство бухарское ни в каком случае не принимает к себе разных выходцев из России, являющихся без дозволительного на то вида от русской власти, к какой бы национальности они ни принадлежали. Если кто из преступников, русских подданных, будут скрываться от преследования законом в пределах бухарских, то таковой изловится бухарскими властями и доставится ближайшему русскому начальству.

Статья 15-я. Дабы иметь непрерывное, [65] непосредственное сношение с высшею русскою властью в Средней Азии, эмир бухарский назначает, из числа своих приближенных доверенное лицо постоянным посланцем и уполномоченным от себя в Ташкенте. Этот уполномоченный будет жить в Ташкенте, в эмировском доме и на счет эмира.

Статья 16-я. Русское правительство точно также может иметь постоянного своего представителя в Бухаре при высокостепенном эмире. Уполномоченный русской власти в Бухаре, точно также как и уполномоченный в Ташкенте, будет жить в доме и на счет русского правительства.

Статья 17-я. В угоду Государю Императору Всероссийскому, и для вящщей славы Его Императорского Величества, высокостепенный эмир Сеид-Музафар, постановил: отныне, в пределах бухарских, прекращается на вечные времена постыдный торг людьми, противный законам человеколюбия. Согласно с этим постановлением, Сеид-Музафар ныне же рассылает ко всем своим бекам строжайшее в этом смысле предписание; в пограничные же города бухарские, куда привозятся из соседних стран невольники для продажи бухарским подданным, пошлется, кроме помянутого предписания о прекращении торговли невольниками, еще и повеление о том, что если, вопреки приказанию эмира, будут туда привозиться невольники, то таковых отобрать от хозяев и немедленно освободить.

Статья 18-я. Его высокостепенство Сеид-Музафар, от искренней души желая развить и упрочить дружеские соседские отношения, существующие для блага Бухары уже пять лет, принимает к руководству вышеизложенные 17 статей, составляющие договор о дружбе России с Бухарою. Договор этот написан в двух экземплярах, каждый на двух языках, на русском и на тюркском. В знак утверждения этого договора и принятия его к руководству для себя и для преемников своих, эмир Сеид-Музафар приложил свою печать. В Шааре, в 28-й день сентября 1873 года, месяца шагбана в 19-й день 1290 года. [62]

Из 18-ти статей нового договора как видно действительно новыми были только те, в которых говорилось о присоединении к Бухаре пустыни от Хал-ата до Мешекли, о свободном плавании русских судов по Аму-Дарье, о праве русских устраивать пристани на бухарском берегу, об учреждении постоянных дипломатических агентов бухарского — в Ташкенте и русского — в Бухаре, о выдаче русских преступников, в случае бегства их в бухарские владения и наконец об уничтожении торга невольниками. Статьи, касающиеся до плавания по реке, учреждения консульства, выдачи беглых, и торга невольниками — точно также как взятые из прежнего договора — о беспрепятственном допуске русских людей во все города ханства, об учреждении караван-башей и караван-сараев, где бы ни вздумалось — все это по меньшей мере излишне. Мы требуем, во первых, таких вещей, какими не в силах пользоваться и потому бухарцы привыкают считать договор пустым разговором, во вторых, мы настаиваем на таких вещах, какие не во власти эмира напр. — выдача беглых и уничтожение торга невольниками — договор опять теряет практическое значение.

Когда мы заведем судоходство по Аму-Дарье, то, конечно, и без договора бухарцы препятствовать плаванию не будут. Когда вместо единственного русского купца явится «множественное число», то и караван-сараи, конечно, понадобятся и найдутся без всякого участия бухарского правительства. Если наконец, мы сколотим средства содержать дипломатического агента в Бухаре, то и просить об этом эмира заранее не для чего. Что касается до свободных разъездов по ханству, то бухарцы всегда найдут средство удержать предприимчивость любознательного человека: «мы не поручимся, что вас там не зарежут» — вот фраза, которая прекрасно служила до сих пор бухарцам. Беглых наших в Бухаре ни разу еще розыскать не могли; даже пленных, о которых доходили в Ташкент слухи, мы не могли иногда выручить: [63] «отправлен в Чарджуй и там волею Божиею умер» — было ответом. Наконец, по поводу невольничьего рынка, мы должны сознаться, что все наши заявления служат только для самообольщения: рынок этот всегда существовал в Бухаре, а после договора 1873 года именно-то и усилился, так как в Хиве невольничество стало невозможным вблизи русских штыков! Вот что пишет по этому поводу г. Скайлер:

«Я сам, бывши в Бухаре в августе месяце, видел также открытый торг персианами на базаре, и купил одного из них себе; но власти испугались, догадавшись, что я могу этим доказать их предательство относительно русских, и отобрали у меня невольника. Я тогда купил другого, чрез посредство своего слуги, и привез с собою сначала в Ташкент, а затем в Петербург. Это произвело скандал в Самарканде и Ташкенте, так как случилось именно в то время, когда пришло известие о том, что генерал Кауфман настоял на освобождении всех невольников-персиан в Хиве. Но факт покупки мною невольника на базаре понравился многим, как оффициальным, так и другим лицам, потому что я тем самым доставил правительству осязательное доказательство существования запрещенного торга».

Не знаем, что будет дальше — весьма вероятно, впрочем, что с отъездом г. Струве, которого бухарцы очень любили, дела пойдут иначе. Бухарский консул в Ташкенте сделался теперь неизбежною необходимостию. Новый наш дипломатический чиновник г. Вейнберг предпочитает лучше внушать к себе уважение чем любовь. Мы полагаем, что наши договоры не останутся уже мертвою буквою, что бухарцев заставят исполнять все статьи договоров и что, наконец в Бухаре будет учреждено русское консульство.

Глава IV.

Опасения Кокана по поводу назначения нового начальника края. — Переговоры. — Заключение торгового трактата. — Поведение Худояр-Хана во время войны нашей с Бухарою в 1868 году. — Письмо хана к Государю. — Бриллиантовая звезда. — Просьба Худояр-Хана о заступничестве против притязаний эмира на Каратегин. — Постоянный агент коканский в Ташкенте. — Предупредительность хана. — Выдача бежавших в Кокан шахрисябзских беков. — Командировка Г. Струве в Кокан. — Народный пир по случаю объявления хану Высочайшего одобрения по поводу выдачи беков. — Хан-поставщик хлеба для русских войск. — Наша будущая программа. — Чего можно ожидать от Хан-Задэ, наследника престола? — Взгляд американца на наши отношения в Кокану. — Нужно ли учреждать резиденство в Кокане?

По приезде в Ташкент, генерал фон-Кауфман уведомил Сеид-Худояр-Хана о своем приезде, предложив ему, вмести с тем, прислать в Ташкент доверенное лицо, для переговоров о заключении торгового трактата. По отправлении нарочного с этим письмом, генерал-губернатор выехал на передовую линию и, по приезде в Ходжент 19-го Ноября, узнал, что в Коканде серьезно опасаются перемены нашей политики с приездом нового генерал-губернатора. Слухи эти казались тем вероятнее, что коканские войска начали сосредоточиваться в некоторых пунктах, а частные оружейники получили большие заказы от казны. Это побудило генерал-губернатора, из Ходжента же, послать успокоительное письмо, удостоверявшее, что единственною целью поездки на линию, есть осмотр войск и ознакомление со страною, вверенною его управлению.

Ко времени возвращения генерал-губернатора в Ташкент, хан прислал Судура-Сарымсака-ходжу с любезным [65] и витиеватым письмом, которое было представлено в торжественной аудиенции 3 декабря. «Мы рабы Бога и молимся чистым сердцем, писал хан. Все люди происходят от Адама и потому да царствует кротость между царями! Бог указал нам, прежде всего, жить в мире друг с другом. Исполнив заповедь Бога, создавшего 18,000 народов я начинаю: дружба и приязнь есть вино — кто попробует одну каплю, тот забудет все горе, все неудовольствия и развеселится...» Далее хан просил не верить несправедливым слухам и объяснял сборы войска тем, что «и у нас есть обычай ежегодно смотреть войска и выдавать им: летом — летния, а осенью — зимния одежды». Посланник был торжественно принят в присутствии всех чинов управлений и некоторых наиболее почетных жителей Ташкента. В ответной речи своей генерал-губернатор сказал, между прочим, следующее: «я не трону тех, кто дорожит дружбой великой русской земли, но горе тем, которые не поймут благодетельных видов миролюбивого Белого Царя: войска Его Величества всегда готовы, по знаку моему, наказать беспокойного соседа, и никакие крепости, никакие вооружения не спасут тогда виновного.»

В переговорах с коканским посланцем и с азиятцами вообще, генерал-губернатор решился держаться одного правила: всякое слово должно дышать правдивостью и даже откровенностью.

Твердость, соединенная с умеренностью и правдивостью вот средства, которыми генерал фон-Кауфман всегда рассчитывал достигнуть успеха 16. На этом основании, [66] коканскому посланнику, с первого же дня, были высказаны все наши требования и в тех именно выражениях, в которых оне были, впоследствии, заявлены письменно. На возражение посланника, что он прислан только для осведомления о здоровьи Белого Царя и для заявления дружеских чувств своего государя, а не для заключения торгового трактата, генерал-губернатор категорически объявил, что первым и непременным условием нашей дружбы должно быть принятие Худояр-ханом всех статей, предложенного ему взаимного обязательства относительно равноправности в торговле. Затем генерал-губернатор заявил послу, что, с своей стороны, он считает дело решенным, так-как не допускает и мысли, чтобы хан мог не согласиться на такие справедливые требования. Отпуская посланника 19-го декабря, генерал-губернатор вручил ему для передачи хану письмо, в котором писал: «слова, сказанные мною вашему посланнику, при торжественном приеме, будут вам переданы. Я говорил с ним откровенно, как с посланником дружественного с нами народа. Кто почитает, как следует, Великого Белого Царя — тот отличит в словах моих лишь те выражения, которые относятся к миру и дружбе.» К письму приложены были и взаимные обязательства, относительно обеспечения свободной торговли в порядке взимания пошлин. Всех статей предложено было пять:

1-я, о праве наших купцов посещать все города ханства;

2-я, о праве учреждать караван-сараи, где пожелают;

3-я, о праве иметь караван-башей во всех городах ханства;

4-я, об уравнении русских купцов в пошлинах с мусульманскими;

5-я, о свободном пропуске чрез Кокан русских караванов в соседния с Коканом владения.

Вместе с коканским посланником, было отправлено в Кокан посольство, которому и поручено было собрать обстоятельные сведения о стране, тогда еще мало нам известной. В течение переговоров, хан согласился на все [67] условия, кроме первого и пятого, так как он не мог поручиться за своих фанатиков-подданных при появлении русских купцов. Кроме того, хан просил дозволения отправить посольство к Высочайшему Двору, а если это не будет признано удобным, то по крайней мере исходатайствовать у Белого Царя грамату за Его печатью, что, по мнению хана во первых: подняло-бы авторитет его в глазах его подданных, а во вторых — служило-бы ему прочным залогом неизменности добрых отношений, независимо от перемены русских губернаторов, ибо при всем к ним уважении, хан не мог не заметить, что в течение 3-х лет их сменилось четверо 17 и каждый предлагал свои условия. В подтверждение своих доводов относительно граматы, хан указывал и на пример своих предшественников, из которых Омар-Хан и Мадали-Хан имели такие граматы.

Вместе с возвратившеюся нашей миссией прибыл тот же коканский посланник и предъявил письмо хана касательно посольства в С.-Петербург и невозможности ручаться за безопасность наших купцов, приезжающих в Кокан 18. В ответе своем, от 29-го января 1868 г., генерал-губернатор написал, между прочим: «Великий Русский Царь никогда не дозволит, чтобы в сопредельных с нами государствах было разногласие между ханами и народом... Ваше Высокостепенство пишете, что не можете отвечать за проступки некоторых ваших подданных в отношении к русским торговцам. Отвечу вам на это: или [68] они должны исполнять ваши повеления, или они не признают вашего главенства над ними. Народ должен иметь главу над собою. Те из жителей, которые, вопреки ваших повелений, нанесут вред русским купцам — должны будут подчиниться моим распоряжениям. Я не могу допустить в соседстве своевольных жителей. Общее спокойствие требует подчинения их либо вашей, либо моей власти.» К письму приложены были: два экземпляра, подписанных генерал-губернатором взаимных обязательств, для утверждения их ханскою печатью, а также выписка из Высочайше дарованного ему политического полномочия, в доказательство права решать все дела на месте, не прибегая к такой чрезвычайной мере, как посольство к Высочайшему двору.

Другому доверенному хана, Мирзе-Хакиму, присланному вскоре за первым, генерал-губернатор указал на нерешительность хана, как на признак сомнения его в прямодушии и правдивости представителя русской власти в крае. «Если-бы я хотел завладеть ханством, прибавил генерал-губернатор, я не стал-бы тратить времени и слов, а приказал-бы только двинуться войскам и давно все было бы кончено.»

Категорический тон последних сношений подействовал, наконец на хана и рассеял его сомнения: 13-го февраля прислано было новое письмо от хана, отказывавшегося на этот раз от всяких притязаний на сношения помимо генерал-губернатора и изъявлявшего готовность исполнить всякое его требование, ради сохранения только дружественных отношений. Хан писал, между прочим: «теперь я вижу, что Величественный Белый Царь предоставил вам вести все дела и вполне вам доверяет, а также что Он, считая вас самым достойным — передал вам свои права, а потому, — все, что будет вами установлено, подписано и утверждено вашею печатью — все это я буду считать как-бы утвержденным самим Белым Царем». [69]

С этих пор отношения к нам коканского народа видимо улучшились и наши купцы не встречали уже такого недружелюбия и брани, к которым наши уже стали было привыкать. Слово: «кяфир» — неверный — заменилось словом: «тамыр» — приятель.

24 февраля были присланы ратификации договора. В знак искренней дружбы хан прислал генерал-губернатору свой перстень (большой изумруд) и одну лучшую свою лошадь. «Глядя на них, писал хан, сочтите как будто меня самого видели». Хан велел очистить в Коканде один из занятых караван-сараев и передал его русским. С товаров и даже хлопка, пошлину с которого Хан отстаивал особенно упорно — стали взимать уже не 15 %. Тем не менее однакоже, коканское правительство не считало себя на столько сильным в собственной стране, чтобы приступить к исполнению договора без всякой предварительной подготовки общественного мнения, и потому Сарымсак-Ходжа просил написать к хану такое письмо, которое-бы можно было прочесть во всех городах ханства, для успокоения народа, как ручательство за мир даже и во время отсутствия генерал-губернатора из края. Посланник заговаривал также о разграничении наших территорий, но, вследствие отсутствия каких бы то ни было географических и этнографических данных, вопрос этот был отклонен, чтобы не связать себя преждевременными решениями, которые могли-бы оказаться, впоследствии, невыгодными для России. Генерал-губернатор сказал, что теперь самое главное: — заключить мир и жить дружно; беспокойного же соседа не спасут никакие границы.

Так как отъезд генерал-губернатора в С.-Петербург был уже назначен 9-го апреля 1868 года, то об этом уведомили Худояр-хана, причем было добавлено, что остающейся за старшего, генерал Дандевиль, получил соответственные приказания, т. е. «жить в дружбе с друзьями, держать в страхе врагов России и защищать ее подданных». Вместе [70] с тем, хану было поставлено на вид, что до нас доходили слухи о вооружениях Кокана и каких-то союзах против России; сказано было, впрочем, что ничему этому мы не верим и потому внимания на слухи не обращаем, так как война против России служит только к возвышению нашему, а ружья никого не спасут от нас.

Быстро изменившиеся отношения к Бухаре заставили отложить поездку в Петербург, о чем и дано знать хану.

8-го мая, через неделю после занятия нами Самарканда, прибыл в отряд коканский посланник, Мирза-Хаким, поздравить генерал-губернатора с победой и вручить письмо, в котором хан опровергал слухи о его воинственных замыслах, а свои — будто-бы вооружения — объяснял простым исправлением, запущенного в прежнее время и пришедшего в негодность оружия. Мирза-Хаким уверял даже, что в Коканде были принесены всенародные молитвы по случаю того, что хан удержался в стороне от разразившейся над Бухарою бури! После зерабулакского боя посол был отпущен; но по возвращении генерал-губернатора в Ташкент, явился снова для поздравления с успехами нашего оружия. Надобно заметить, что весь коканский народ относился к нам при начале войны весьма враждебно и требовал вмешательства в нашу распрю с бухарцами, основываясь на том, что Самарканд — «лицо земли», священный город мусульманства, не может быть взят неверными, а если взят, то это признак конца мира.

Коканский хан и его посланник держали себя, все это время, с таким тактом, что генерал-губернатор решился ходатайствовать о допущении коканского посольства к Высочайшему двору. Мирза-Хаким удостоился счастия быть принятым Его Величеством 2-го ноября 1862 г.

Почтительное письмо Худояр-хана к Государю Императору служит лучшим доказательством верности теперешней политической программы нашей, приведшей его к сознанию, что без нашей поддержки он существовать не [71] может. Так хан писал: «теперь обнаруживается ясно, что под высокой защитой Вашего Величества мы можем спокойно, без всякого опасения, заботиться как о пользах населения нашего края, так точно и об исполнении Ваших желаний, установлением торговых сношений государства Вашего с коканским ханством». Торговый трактат с Коканом удостоился Высочайшего утверждения в 6 день ноября 1868 года.

По возвращении посла в Кокан и вручении хану бриллиантовых знаков ордена Св. Станислава 1-й степени, генерал-губернатор получил от хана, 31-го июля 1868 г., благодарственное письмо, в котором хан высказывал свое удовольствие по поводу получения «ордена звезды», как он называл пожалованный ему орден, и прибавил, что об этой милости Белого Царя он велел объявить во всех концах ханства, «чтобы друзья радовались, а враги скучали».

В начале декабря 1869 г., хан принес генерал-губернатору жалобу на эмира, будто тот, подчинив своей власти отложившихся беков (гиссарского, кулябского и других), напал и на подчиненного Кокану каратегинского бека, Шир-Али, который вынужден был бежать в Кокан. На запрос, сделанный по этому поводу эмиру, было получено от него, в оправдание, письмо Шир-Али, доказывавшее участие последнего в возникшем междуусобии и выдававшем сношения его с мятежными беками. Худояр-хан объявил письмо подложным и в доказательство прислал, для сличения, подлинное письмо Шир-Али. Печать, действительно, оказалась как-бы поддельною, 19 и потому генерал-губернатор предложил эмиру возвратить Каратегин законному владетелю. В это время Шир-Али снова вступил с [72] войсками в Каратегин, но был разбит соединенными силами кулябского и гиссарского беков и взят в плен. Желая предупредить всякое столкновение между Бухарою и Коканом, так-как успех одного, мог компрометировать наше покровительство другому — генерал-губернатор предложил Худояр-хану возвратить Каратегин прежнему его владетелю, Музаффар-шаху, содержавшемуся пленником в Коканде, а эмира просил дать за то свободу Шир-Али бию. Эта комбинация была принята обеими сторонами и немедленно приведена в исполнение, доставив нам несколько нравственных выгод: она разделила границу между двумя ханствами почти самостоятельным владением и, следовательно, до некоторой степени затруднила путь для непосредственных сношений или столкновений между Коканом и Бухарой, этими всегдашними соперниками за преобладание в Средней Азии; во вторых — освобождение нами Шир-Али бия, заклятого врага нашего, хваставшего сорока, полученными им в делах с нами, ранами и щеголявшего ненавистью к русским, а потому стоявшего во главе враждебной нам партии в Коканде, примирило его с нами и, таким образом, поколебало в большинстве коканцев упорное против нас предубеждение. Наконец, роль примирителя и вершителя дел своих соседей, выполненная генералом фон-Кауфманом, способствовала еще большему усилению нашего авторитета.

Результатом трехлетних наших дипломатических сношений было то, что Сеид-Худояр-хан отказался от всякой мысли враждовать с нами иди прекословить нам. Имея в Ташкенте постоянного поверенного Мирзу-Хакима-Датху (теперь уже Парваначи), хан извещает генерал-губернатора о всяком, самом незначительном обстоятельстве и в то-же время немедленно исполняет каждое его желание. Даже о семейных своих делах, хан считал необходимым уведомлять генерал-губернатора. О смерти своей матери он сообщал в следующих выражениях: «по желанию и [73] предопредлению Бога, моя мать — мой священный Кааб, в субботу в 18 день рамазана, вспомнив, что всем равно придется умирать — вкусила шербет из чаши смерти и в определенный свыше день переселилась из этого ложного мира в будущий надежный мир».

Когда при возвращении уратюбинского отряда, (осматривавшего летом 1870 года, пути в долину Зеравшана через хребет Кашгар-Даван), было сделано нападение аувагинскими горцами, подведомыми Кокану — хан принял энергичные меры для наказания виновных и прислал в пользу раненых и семейств убитых (ранено было 19 чел. убито 4) — 5000 р. сер. На долю тяжело раненых (их 4) пришлось по 300 р., легко раненым выдано по 50 р., семейства убитых получили по 600 р. — остаток передан в распоряжение походных церквей.

Самым крупным эпизодом наших сношений была выдача бежавших в Кокан шахрисябзских беков: Джура-бия и Баба-бия.

В этом случае Худояр-хан, ради сохранения с нами дружбы, в которой он видит свою силу и свое будущее, не остановился ни пред законами гостеприимства, ни пред ропотом и неудовольствием своих приближенных и народа.

Дабы выразить коканскому хану признательность за неизменное дружеское поведение его и готовность действовать согласно с видами нашего правительства, генерал-губернатор послал к Худояр-хану камер-юнкера Двора Его Величества, статского советника Струве, которому поручил, сверх того, переговорить с ханом еще и касательно:

1) учреждения должности постоянного агента нашего в Коканде,

2) разъяснения причин, препятствующих возвращению в Каратегин прежнего владетеля его Музаффар-шаха,

3) определению границы ханства, [74]

4) удовлетворения за нападение аувагинских горных киргизов на наших казаков,

и 5) разъяснения спорных дел наших купцов с коканскими.

По всем этим вопросам получены были вполне удовлетворительные ответы.

Худояр-хан видит в назначении к нему агента нашего нравственную для себя поддержку и, в видах собственных интересов, просил прислать «доброжелательного, надежного и справедливого человека; не только для пользы одних русских торговцев, но для пользы и выгоды всех торговцев и жителей». Вопрос об агенте уже не первый раз подымала сама русская администрация, но как только хан заявит свое согласие — так дело и откладывается в сторону. — То-же самое случилось и на этот раз, а между тем мы могли бы извлечь из этого обстоятельства не малую пользу.

Относительно границы он согласился на все, предъявленные ему желания, прося только скорейшего проведения пограничной черты в натуре. Спорные дела наших купцов с коканскими и все претензии их были разобраны и удовлетворены в присутствии г. Струве. По поводу удовлетворения за нападение на казаков отряда подполк. Деннета возникло было сначала некоторое противодействие со стороны враждебной нам партии, но потом дело уладилось при посредстве Мирзы-Хакима и хан выслал требуемую сумму (5000 р.). Радушный прием, сделанный нашему посланнику, приглашение посетить все важнейшие города ханства (Струве имел в виду определить их астрономическое положение), откровенный и дружественный характер переговоров — все это внушило нам еще большее доверие к политическому такту Худояр-хана, прекрасно понявшего ту роль, которая ему нами предназначена. Дальнейшие отношения наши к Кокану как бы теряют с этих пор характер внешних и походят скорее на домашния. Доверю, какое питает [75] коканское правительство к нашей политической программе, проникает мало по малу и в сознание масс. Народ уже начинает понимать, что только при мирных отношениях к России и русским он может сохранить настоящее свое положение, созданное для него политическим тактом Худояр-хана. Лучшим доказательством прочности этого, сознания в хан и его народе служат празднества, устроенные в ханстве по случаю объявленного хану Высочайшего одобрения за верность его дружественным отношениям к России и за выдачу шахрисябзских беков. На торжественном обеде, данном в Кокане, собрано было множество народа — хан спешил поделиться царским благоволением со своими подданными «на радость друзьям и на страх врагам».

Такое полное подчинение коканского хана видам нашего правительства внушило генерал-губернатору мысль помочь Кокану овладеть территорией Кашгара. Мысль эта казалась тем заманчивее, что вместо двух соседей мы бы имели одного и в добавок нам преданного; однако-же нерешительность Худояр-хана помешала осуществлению этого плана. Вместо этого хан изъявил готовность просто быть только посредником между нами и Якуб-беком. Сношения его по этому случаю с кашгарским деспотом не повели сначала ни к чему, но нельзя отрицать, что оне имели некоторое влияние на решимость Якуб-бека сделать первый шаг для сближения с нами.

Кроме услуг политического характера хан коканский имел возможность неоднократно показать свою готовность служить нашим пользам и в других отношениях. Так в зиму с 1870 на 1871 год, когда после неурожая цены на хлеб поднялись до небывалых размеров и когда мы запретили вывоз его в Бухару, хан коканский, не смотря на дороговизну в самом Коканде, все-таки дозволил хлеб к вывозу в наши пределы. Летом же 1871 года и в течение 1872 хан принял на себя поставку провианта на войска, [76] расположенные в Ходженте, Ура-тюбе и Нау по значительно пониженным ценам.

Желая показать, на сколько мы ценим такую услужливость, генерал-губернатор пригласил наследника коканского престола Сеид-Нуреддина, бека Андиджанского, посетить Ташкент, где принц и был почтен торжественным и почетным приемом. Теперь для окончательного подчинения нашему влиянию коканского ханства и низведения его на степень вассального владения мы должны неуклонно стремиться: 1) к водворению в Кокане нашего торгового агента; 2) к установлению контроля над назначением лиц на важнейшие должности в ханстве; 3) к устранению существующей ныне бековской полунезависимой, почти удельной системы управления и 4) к сокращению войск в ханстве до возможного предела и к низведению военной силы на степень простой полицейской стражи.

Меры эти тем удобнее провести в действительность, что сам Худояр-хан вполне сознает невозможность существования его власти помимо воли и поддержки России. Во время последнего востания киргизов летом 1873 года хан обращался в Ташкент с просьбою о помощи, но мы уклонились на этот раз от всякого вмешательства в дела ханства. Нет сомнения, что противоположный образ действий в связи с хивинскою экспедициею, значительно усложнил бы наше положение. Весьма возможно, впрочем, что выполнение нашей программы завлечет нас за пределы наших теперешних желаний. То-же самое может случиться и в том случае, когда Худояр-хана заменит другое лицо, а это, при непрерывных возмущениях в Кокане, легко может случиться — не сегодня — завтра.

Хан-Заде, наследник престола, хотя и кажется прогрессистом, ибо строит дома на русский лад и пьет шампанское, но во-первых, никто не знает, что из него выйдет впоследствии, а во-вторых, из-за популярности он не [77] остановится и перед риском возбудить неудовольствие ташкентского начальства.

Известно, например, что во время своего приезда в Ташкент хан-Заде сделал визит бывшим шахрисябзским бекам, и выразил им соболезнование о том, что отец его выдал их русским и тем совершил поступок позорный для истого мусульманина. — Все это разглагольствие ничем не вынуждалось и может быть объяснено только невинным намерением приобрести популярность даже и в ущерб своему папаше.

Что касается до народных волнений, то чаще всего восстают кипчаки, давние враги Худояр-хана, и дикокаменные киргизы. В последнее время чрезмерность налогов вызвала довольно серьезные беспорядки, начавшиеся еще весною 1871 года под руководством Батыр-хана, родственника Худояра. Заговор был выдан одним из сообщников и 17 главных руководителей, с Батыр-ханом в том числе, погибли в прудах ханского дворца. Восстание же было подавлено.

Если бы хан оказался не в силах справиться с бунтовщиками, то конечно нам пришлось бы вмешаться в дело. Рано или поздно это и случится. Впрочем, включение Кокана в нашу территорию уничтожит черезполосность, спрямит границу и примкнет ее к снежному хребту, а это все весьма важные удобства.

В последнее время отношения наши к Худояр-хану несколько испортились и, кажется, главным образом из-за того, что мы не вмешались в междуусобия его с киргизами и кипчаками, не помогли ему подавить восстание, а предоставили это его собственным силам.

Бывший секретарь американского посольства в Петербурге — г. Скайлер, посетив в 1873 году Туркестанский край и побывав в Кокане — вынес затем следующее впечатление:

«Торговый договор с Коканом был заключен в 1868 году; в силу этого трактата, русские негоцианты пользуются [78] гостеприимством хана, имеют право свободного проезда чрез Кокан и платят не свыше 2 1/2 % с суммы вывоза и ввоза. По ратификации трактата и донесению о том из Ташкента, петербургскому кабинету показалось, что Кокан приведен в вассальное отношение к России. Но на деле этого далеко нет: статьи договора соблюдаются совсем не строго; пошлины торговцы платят до 6 % и, на представления со стороны русского правительства не обращается никакого внимания ханом. Он относится к России положительно враждебно и с трудом разрешает въезд в свои владения. Русские купцы, проживающие в Кокане терпят сильнейшие стеснения. Одного из них едва не убили. Факт этот всем известен, однакож хана никто не привлек за то к ответственности. Такое бездействие, конечно, имеет мотивы: войны, помимо абсолютной необходимости, начинать не желательно, в виду неодобрения ее из С.-Петербурга, а тем менее желательно показать, что политика, какой держатся относительно Кокана, не достигает цели».

Стоит только перебрать в памяти всю переписку с ханом, все наши сношения, чтобы убедиться в неточности выражений г. Скайлера: хан не только обращает особенное внимание на требования генерал-губернатора, но старается даже предупредить их. Что касается того будто хан с трудом разрешает въезд в свои владения — то я знаю несколько случаев такого въезда не только без разрешения, но даже и без предуведомления хана.

Опасность, которой подвергается тот или другой купец, в той или другой местности — конечно несправедливо относить к злонамеренности местной администрации если преступление совершено не ею. — Конечно, если бы мы захотели придираться, то из всякого ничтожного повода легко могли бы создать «casus belli», поэтому наша сдержанность в этом случае доказывает только, что мы не на одних словах но и на деле, тщательно избегаем затевать ссору. Интересно одно: до сих пор нас упрекали в излишней [79] придирчивости, в стремлении к завоеваниям, а теперь нашелся человек, который упрекает нас в послаблении дерзкому соседу! Мало того: г. Скайлер даже учит: как устроить дело, чтобы присоединение Кокана произошло на глазах всего мира самым незаметным образом.

«Открытая сила в применении к ханству вызвала-бы критику или вопросы, преимущественно со стороны Англии, чего министерство иностранных дел весьма тщательно избегает. Между тем, если-бы генерал-губернатору было доподлинно известно, как произошел этот случай (с купцом) или если-бы соблюдаема была иная политика, то весьма было бы легко привести Кокан в вассальное положение, без всякой огласки и без малейшего замечания со стороны Англии: стоило бы только взять для образца хоть один лист из истории Англии в ее индийских владениях — отправить русского резидента в Кокан под охраною казаков и содержать его там на счет русского или коканского правительства. Вокруг естественно сгруппировались бы русские торговцы, коканцы присмотрелись бы к русским, и вместе с тем никогда бы не осмелились ни оскорблять, ни притеснять их, само коканское правительство мало по малу привыкло бы повиноваться воле генерал-губернатора, чрез посредство присланного от него агента. По прошествии нескольких лет такая политика вполне облегчила бы возможность присоединения, в случае нужды, Кокана к империи, по смерти хана, или даже ранее».

Способ действительно верный. В печати однако высказано было мнение, что для поддержания значения такого резидента потребуются не казаки, а целый самостоятельный отряд, потому что при малочисленном отряде легко может повториться кровавая катастрофа кн. Бековича-Черкасского.

Мне кажется, что именно то Бекович и не может служить примером. Во первых, у него был далеко не малочисленный отряд — 3000 человек с 6-ю орудиями могут [80] считаться силою весьма почтенною — достаточно припомнить, что генерал Черняев взял Ташкент, имея в строю только 1951 человека! Во-вторых, катастрофа произошла не из-за малочисленности русских, доказательством служит то, что незадолго перед тем этот же отряд выдержал блистательно трех-дневный бой с хивинской армией близь г. Порсу.

Единственное нравоучение, какое можно извлечь из катастрофы Бековича — разве то, что отдаленные экспедиции не следует поручать сумасшедшим, а если начальник рехнулся во время самого похода, то подчиненные не должны ему повиноваться 20.

Что касается до вероломства азиятцев, то оно вошло в пословицу задолго еще до Бековича.

Множество примеров доказывают, напротив, что человек благоразумный, решительный и, главное, осторожный (в смысле: не попадающий в просак) — может и с горстью людей делать чудеса над азиятцами. Не распространяясь теперь об этом вопросе, мы скажем только, что пост резидента требует, конечно, от назначенного лица всех сказанных условий, а в таком случае особенно большой гвардии не понадобится. Поэтому нельзя не согласиться с выгодами английского способа приобретения соседних территорий, но по отношению к Кокану — резиденство ни теперь, ни впоследствии, вероятно, не понадобится. В случае нужды мы просто передвинем ходжентский батальон в Кокан, а пока нужды этой нет, пока хан показывает вид, что верит нашей неизменной правдивости и доброжелательству, — до тех пор и наши выгоды и наша честь обязывают нас вести дела так, чтобы хан не имел повода жаловаться.


Комментарии

10. Датха — чин, соответствующий генеральскому. Посол имел право наказывать членов посольства телесно. «Если кто-нибудь скажет неприличное слово или сделает невежество, писал эмир, того пусть Датха-бий накажет палками, а если кто окажет ослушание Датхе, того казним — пусть только Датха назовет виновного»...

11. Посольство обыкновенно разъезжало втроем сам принц Тюря Джан, старик Датха и Мирахур дядя принца. Это подало повод Князю Канцлеру сказать бухарцам следующую любезность «Я вижу в представителях Бухары надежду, опытность и силу».

12. Так сказать министр иностранных дел. Он же эконом и ключник. Выколачивая в кладовой халаты, Куш-беги самодовольно поглядывает на целые кучи этого добра и восклицает: «наше государство тоже не маленькое».

13. Вернее гнездо, ибо в общей городской стене заключается два города: Китаб и Шар и еще два укрепленные селения.

14. Того самого, который имел счастие представляться Государю Императору в 1870 году.

15. Известный в Ташкенте татарин джигит, часто посылаемый курьером в ханства.

16. Князь Канцлер в ответ на письмо генерала фон-Кауфмана о заключении с Коканом договора, писал между прочим: «вы выражаете убеждение, вынесенное вами из опыта, что в сношениях с азиятцами, главное условие успеха составляет: неизменная правдивость и твердость, соединенная с умеренностью. Тем более сочувствую этому убеждению, что оно всегда служило руководством моей политической деятельности в сношениях как с Востоком так и с Западом.»

17. Коканцы считали генералов: Черняева, Романовского, Крыжановского и фон-Кауфмана. Действительно в 1864 г. занят был Чимкент Черняевым и с тех пор по 1867 г. Коканцам приходилось иметь дело уже с четвертым лицом, не считая еще Мантейфеля, временно управлявшего в периоде между Романовсвим и фон-Кауфманом.

18. В то же время Мирахур (шталмейстер) заискивает у г. Струве, заведывавшего дипломатического перепиской: «Струны дружбы протянуты от моей души к пояснице, писал красноречивый Мирахур, и на этих струнах я воспою свои чувства.»

19. Резьба этой печати не отличалась такой чистотою и изяществом рисунка, какие как-бы обязательны для печати всякого порядочного туземца, не говоря уже о большом человеке. Подделки здесь не редкость, в 1867 в Кураминском уезде захвачена была возмутительная прокламация с поддельною печатью самого хана.

20. Это обстоятельство я надеюсь разъяснить подробно в составляемой мною «Истории завоеваний России в Средней Азии.»

Текст воспроизведен по изданию: М. Тереньтьев. Россия и Англия в Средней Азии. СПб. 1875.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.