Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

М. ТЕРЕНТЬЕВ

РОССИЯ И АНГЛИЯ

В

СРЕДНЕЙ АЗИИ

Глава I.

Движение России на восток. — Взятие Сарая, Казани и Астрахани. — Строгоновы. — Ермак покоряет Сибирское царство. — Историческая необходимость занятия Средней Азии. — Башкиры, Киргизы и Калмыки. — Оренбургская и Сибирская линии. — Виды на Сыр-Дарью. — Летучие отряды. — Постоянные укрепления. — Занятие устьев Сыра ген. Обручевым. — Противоположность взглядов Оренбургских губернаторов. — План соединения Сибирской линии с Оренбургской. — Взятие Ак Мечети. — Славное дело капитана Шкупя 18 декабря 1853 г. — Движение со стороны Сибири — Взятие Пишпека — Дело подполковника Колпаковского при Узун-агаче. — Занятие Аулиета, Туркестана, Чимкента и Ташкента. — Отправление русского посольства в Бухару и вероломство Эмира. — Движение Черняева к Джизаку. — Новый губернатор. — Взятие Ходжента, Ура-Тюбе и Джизака. — Образование Туркестанского генерал-губернаторства. — Высочайшее полномочие генерал губернатору.

Движение России на восток началось еще во время татарского ига.

Великий собиратель земли русской — Иван III (1462 — 1505), положив краеугольный камень нынешнему величию России, сделал и первый почин движению на восток: при нем в 1472 завоевана была Пермь (не Биармия ли это? 1), а за тем Вятка и земля Югорская (Сев. Зап. Сибирь). [2]

Распавшись еще при Василии Темном (1425 — 1462), Золотая Орда все еще претендовала на дань и на власть, но соперничество с нею отпавших царств Казанского и Крымского давало нам возможность, союзом с ними, парализовать предприимчивость орды.

Задумав уничтожить и самую тень постыдного ига, Иван III заключил союз с Менгли Гиреем крымским, разорвал грамоту сарайского хана Ахмата и прогнал его послов. Ахмат также обеспечил себя союзом с Казимиром IV Литовским, но крымцы напали на Литву и тем отвлекли ее от содействия Золотой Орде, а русские дружины, с другими партиями крымцев, напали на Сарай и до тла разметали его. Главные же силы России и Орды, простояв друг перед другом на берегах р. Угры до поздней осени и не рискнув первыми перейти реку в виду неприятеля мирно разошлись 7-го ноября 1480 года. Этот день и считается последним днем ига.

Окончательный же удар Кипчакскому царству нанесен был, 22 года спустя, верным нашим союзником Менгли Гиреем — в 1502 году.

С устранением старого врага отношения наши к Казани и Крыму изменились: не стесняясь более заботами о собственной безопасности — эти соседи производили беспрерывные разбойничьи набеги на пограничные наши области. [3]

Хотя воеводы Ивана III и привели Казань в зависимость от Москвы, но казанцы при каждом удобном случае от нее отказывались.

Примером может служить хоть следующее: в 1518 году казанский престол сделался вакантным и Василий назначил царем одного из «служебных» царевичей 2 Шиг Алея, но партия крымская снеслась с Махмет Гиреем, который в 1521 году напал на Россию, распустившую свои ополчения и дошел до самой Москвы. — Казань, раздираемая борьбою партий, снова подчинилась России только через 30 лет, но когда ей опять навязали того же Шиг Алея, то она снова отложилась и призвала на престол Крымского Царевича Эдигера.

Тогда Иван IV решился покончить с Казанью. Да и пора было: Русь уже собралась в могучее целое присоединением к Москве: Великого Новгорода в 1478 году, Твери в 1485, Смоленска в 1514 и Рязани в 1517. Терпеть долее набеги и своеволие татар было не для чего.

В 1552 году сам Грозный со 150.000 русских (в том числе были и стрельцы — только что учрежденное постоянное войско) осадил Казань и взял ее 2-го октября приступом, через брешь, образованную взрывом сильной мины (48 бочек пороху).

Через 4 года т. е. в 1556 присоединено, и без труда, слабое Астраханское царство, возникшее было на развалинах Золотой Орды.

Крымские ханы однакоже предъявили притязания на Казань и Астрахань — отсюда ряд кровавых набегов и войн, продолжавшихся 230 лет до 1783 года, когда Таврический полуостров был присоединен наконец к России. [4]

К концу царствования Ивана Грозного Россия шагнула за Каменный пояс, как тогда называли Уральский хребет.

В пустынном и диком Пермском краю только что зародились тогда русские поселения. Одному богатому купцу Строганову, посчастливилось получить от царя владенную запись на пустые земли между реками Камой и Чусовой, что составляет сочти половину нынешней Пермской губернии. Строгоновы обязались заселить эти земли, завели здесь соляные варницы и получили право, для защиты края от соседей — строить крепости, иметь пушки и держать собственные войска.

Таким образом купцы Строгоновы сделались как бы ленными владетелями довольно обширной страны.

Наемные войска их состояли из всякого сброда: тут были и русские, и татары, и пленные немцы и литовцы, но их едва хватало для одной только пассивной обороны от набегов зауральских татар, основавших по Иртышу независимое владение, с главным городом Искером или Сибирью.

Чтобы дать добрую острастку этой Сибири — нашим следовало самим перейдти за хребет и поразить разбойника соседа в самое сердце. Строгоновы так и решили. Они пригласили к себе на службу одну из разбойничьих шаек, спасавшуюся на р. Каме от царских войск. Это была шайка Ермака, состоявшая из донской вольницы, грабившей по Волге и своих и чужих.

Нападение на персидских и бухарских послов, плывших по Волге в Москву, вынудило Царя принять против разбойников крутые меры: казаков ловили, вешали, топили — и стали казаки разбегаться как волки...

Понятно с какою радостью приняли, осужденные на казнь люди, предложение Строгоновых и как усердно служили они своим кормильцам: они не только обороняли городки от набегов вогуличей, вотяков и пелыцмев, но и сами делали набеги на этих «желтокожих». [5]

Летом 1581 Строгоновы предложили Ермаку перевалить за Каменный пояс и наказать хана Кучума.

Предприятие это, задуманное без ведома и позволения Москвы, было чрезвычайно смело: преувеличенное понятие о силе и значении инородцев, господствовавшее тогда в Москве, которая даже остяцких и вогульских мурз считала князьями, а Кучума самим сибирским царем — грозило Строгоновым, в случае неудачи, большою бедою.

Как нарочно в тот самый день, 1-го сентября 1581 года, когда Ермак с партией в 840 человек (в том числе до 300 пленных литовцев, немцев и татар) двинулся на Сибирь — в тот же день толпы дикарей вогуличей, собранных пелымским князем, напала на Чердынь и на строгоновские земли.

Иван Грозный отнесся к предприятию, как и следовало ожидать, весьма строго: «это случилось по вашей измене», писал царь Строгоновым, «вы вогуличей, вотяков и пелымцев от нашего жалования отвели 3 их задирали... потом призвали к себе волжских атаманов и воров, наняли их в свои остроги без нашего указа...» Осудив всякое движение вперед, всякий набег и предписав настрого ограничиваться одною обороною «Пермских мест» царь оканчивает: «а не вышлете из острогов своих в Пермь волжских казаков — атамана Ермака Тимофеева с товарищами и станете держать их у себя, а Пермские места не будете оберегать и если такою вашею изменою что впредь случится... то мы за то на вас опалу свою наложим большую, атаманов же и казаков, которые слушали вас и вам служили, а нашу землю выдали, велим перевешать» .

Грозный шутить не любил и потому не трудно [6] сообразить, чем рисковали Строгоновы; подозрение в государственной измене — грозило им плахой!

 Дело однакоже было сделано: Ермак перешел Каменный пояс и, плывя на стругах из реки в реку (Чусовая, Серебрянная, Жаровля, Тура), углубился в недра Сибирского царства.

Огнестрельное оружие, неизвестное дотоле сибирским татарам, навело на них панический ужас. Хан Кучум, побитый в нескольких схватках, бежал в степи. 26 октября казаки вступили в пустой город Сибирь, а весною докончили завоевание. Атаман Кольцо, посланный в Москву «ударить челом» 4 т. е. поклониться царю Сибирским царством, — был торжественно принят Грозным. Разбойники, приговоренные к смерти и бежавшие чуть не из под виселицы, эти разбойники осмелились явиться перед строгим царем, после того как прибавили ко всем прежним винам еще новую: самовольное завоевание соседнего царства!

Можно было ожидать всего, что угодно, только не того, как поступил Грозный: он не только простил казакам прошлые вины, но и одарил их. Правда, что депутатам предшествовала молва о небывалом подвиге горсти удальцов, о баснословных богатствах Сибири, полной злата и сребра. Правда и то, что казакам простил уже сам народ, встречавший депутацию с горячим приветом, но разве это значило что-нибудь перед царем, который больше всего хлопотал о дисциплине? Не это повлияло на решение царя: государственный смысл, подсказавший впоследствии Екатерине II знаменитое «победителя не судят», предохранил и Грозного от излишнего увлечения дисциплиной.

В год смерти Грозного погиб и Ермак. Бурная ночь и беспечность казаков дали Кучуму возможность пробраться в самый лагерь русских. Захваченные врасплох, казаки [7] все-таки отбились, но потеряли при этом Ермака, который, как искуссный пловец, хотел было переплыть Иртыш, но тяжеловесный подарок Грозного — кольчуга — увлекла его на дно.

После этой катастрофы все покоренные племена восстали и казаки вынуждены были уйти назад в Россию, где соединились с царскими воеводами и тогда снова взяли Искер.

Впоследствии русское правительство обеспечило за собою новопокоренную страну возведением крепостей: Тобольска, Томска, Нерчинска и Иркутска.

Чрез пятьдесят лет после появления русских за хребтом — вся Северная Азия уже принадлежала России по самую Камчатку. Эта же последняя присоединена только в 1697 году.

Не то мы видим в Средней Азии: Сибирь мы заняли, так сказать, с налета, от степей же Средней Азии — открещивались сколько могли. Судьба толкала нас к Аральскому морю, а мы упирались, не шли. Надобны были целые столетия смут, набегов, погромов со стороны диких орд, чтобы вывести нас из терпения, заставить нас двинуться вперед, отказаться от страдательной роли, в которую ставила нас пассивная оборона. Первые шаги наши были не смелы, мы подвигались ощупью, мы жалели насиженного места и только в крайности рисковали перенести оседлость на передовой пункт нашей границы. Но кочевники о будущем не думали, уроки же прошедшего указывали нам, что единственный путь к обеспечению нашей восточной окраины — лежит впереди. История посылала нас вперед, кочевники нас звали своими набегами — мы же сделаем шаг и остановимся. В этой борьбе с исторической необходимостью и заключается весь интерес нашего движения в Среднюю Азию. Очертим же его в кратких словах.

Вскоре по завоевании Казани — башкиры или бесерги 5, [8] бывшие до того ее данниками, приняли подданство России, но ни чуть не стеснялись делать на нее набеги. Русские вынуждены были наконец возводить укрепления вокруг пограничных сел и даже непрерывные валы от села к селу. Таким образом, одолев одного врага, Россия тотчас же должна была справляться с другим: за Золотой Ордой — с Казанью, за Казанью — с башкирами и т. д. В этом как будто и состоит ее дальнейшее призвание: орда за ордою, являются к ее пределам, стучатся, так сказать, в дверь Европы, но суровый страж безцеремонно выпроваживает непрошенного гостя!

С этих пор даже и до слуха Европы не доходит зловещий гул «великих переселений вооруженных народов, но до нее не доходят также и стоны наших пограничных сел, к которым прислушивается, с которыми страдает только одна Россия...

Кипчаки, башкиры, калмыки и киргизы, по очереди, разбились о незыблемую мощь русского народа, избавившего себя, а с тем вместе и Европу от ужасов нашествия диких орд, способных напомнить и Аттилу и Батыя.

Отбиваясь от дикарей, Россия или — еще точнее — какой-нибудь Новошемшинск заботился, конечно, только о самом себе, а об Европе и не помышлял, но этот Новошемшинск и не ищет «ни благодарности, ни славы» как не ищут этого наши соплеменники — чехи и моравы, побившие монголов, в 1241 г. под Оломуцем и тем спасшие и себя и Европу от погрома!

История дальнейшего движения нашего на восток характеризуется в общих чертах таким образом: соседство с дикими, не признающими ни международных и никаких прав, кроме права силы — вынуждало нас укреплять границу линиею крепостей; под защиту этих крепостей являлись по временам, с просьбою о правах гражданства, то есть о защите — дикие племена, теснимые более сильными; эти новые подданные чрез несколько времени оказывались [9] хуже врагов; нам приходилось или задавить их окончательно, или прогнать, но и в том, и в другом случае необходимо было оцепить занятую ими территорию рядом новых укреплений — являлась, значить, новая линия.

Так перекатными линиями и подвигается Русь на восток, в тщетной погоне за спокойствием. И не найдет она этого спокойствия, пока не дойдет до народа, уважающего договоры, народа на столько цивилизованного, чтобы не жить грабежем и разбоем, и на столько сильного, чтоб не допускать нарушения наших границ разбойничьими набегами своих шаек.

Такая программа, созданная степями и дикими ордами, т. е. географическими и историческими условиями, была принята нами путем роковой необходимости и применена впервые к башкирам: когда ни укрепления сел наших, ни даже непрерывные валы не в состоянии были удержать их от набегов и разбоев — решено было оцепить их укреплениями. При Анне Ивановне возникла на р. Яике и его притокам — Оренбургская линия. Башкиры были отрезаны от степей и замкнуты в настоящее подданство.

Что теперь слышно о башкирах? — Это самый смирный народ.

Пойдем далее. За Яиком сновали казаки или по нашему киргизы, а по официальному — киргиз-кайсаки. Теснимые дзюн-горами (иначе: джюнгары, калмыки), киргизы еще в 1718 году искали защиты у России и просили принять их в подданство. Помочь им мы были не в силах и вот началось переселение народов: дзюнгары заняли Туркестан и долину Сыр-дарьи. — Малая орда потянулась на северо-запад к рекам Эмбе и Яику. Передовые разведчики проникли и за Яик, сообщая своим соплеменникам самые утешительные вести о плодородии приволжских степей и обилии пастбищ.

Часть киргизов, под предводительством самого хана Абул-Хаира, доходила уже до Новошемшинска (Казанской [10] губернии). Киргизы разорили этот город и хотя были прогнаны, однако захватили с собою много русских пленных. России грозило, таким образом, новое нашествие... Но времена уже переменились: границы наши не были уже так беззащитны, как прежде, и на этот раз яицкая цепь сдержала напор миллионной орды. Мстя за набеги набегами, удалые яицкие казаки, отстояли свои луга от потравы, свои села от разорения, свои семьи от неволи, а вместе с тем отстояли и Россию от многих бед.

Одно из племен дзюнгорских — торгоуты отделилось от остальных еще в 1621 г. и после разных мытарств поселилось в степях юго-восточной России, между реками Уралом, Волгою и Доном. Правительство наше охотно приняло пришельцев, рассчитывая, что они послужат оплотом России против вторжения непрошенных орд. Калмыкам однакоже пришлось дать несколько уроков, пока они научились наконец смотреть с уважением на государство их приютившее.

Эти-то калмыки и пригодились нам во время нашествия киргизов: отстаивая свои земли от насильственного дележа с новыми пришельцами — они, вместе с тем, оказали и нам немалую услугу.

В таком-же положении очутились и башкиры. Над киргизами собралась гроза: яицкие казаки, волжские калмыки и башкиры отбивали их от своих пастбищ и кочевок, а дзюнгары неотступно гнали их с одной кочевки на другую. — Киргизы бегали ото всех, «как зайцы от борзых собак». Это их собственное сравнение.

Мало по малу все успокоилось и киргизы остались притиснутыми к нашим границам: — Малая Орда примкнула к самому Яику, а средняя к р.р. Ори и Ую, что касается Большой Орды, то она вынуждена была подчиниться дзюнгарам.

И так, Оренбургская линия свое дело сделала. Не то было с Сибирскою линиею. Всякому известно, что [11] при выборе места под укрепление приходится подумать о весьма многих условиях, которым необходимо удовлетворить. Разные стратегические и политические соображения при этом должны уступать географическим условиям страны, а в числе этих условий, первое место занимает вода. — Все реки Сибири принадлежат к бассейну Ледовитого моря и текут, так сказать, по направлению географических долгот от Юга к Северу, уклоняясь от этого общего направления, только в частностях. Это обусловило и положение наших укреплений со стороны Средней Азии: врезываясь по рекам в глубь степей, цепи укреплений образовали таким образом целую систему корридоров, ничем не перегороженных. Будучи связаны с центральными административными пунктами, сибирские цепи были крепки по долготе и слабы по широте, ибо укрепления соседних линий не имели поперечной связи, за безводием разделявших их степей.

В эти корридоры беспрепятственно проникали шайки грабителей, опустошавших наши поселения.

Сибирская линия не могла примкнуть и к Оренбургской: от оконечности линии по р. Ую, впадающему в Тобол до оконечности Оренбургской линии по р. Ори, впадающей в Урал, оставался также большой промежуток. Запереть эти ворота было нечем, отряды, ежегодно высылавшиеся в степь — не помогали и вот в тридцатых годах XIX века, по мысли Оренбургского генерал-губернатора Перовского, — предпринята была работа, достойная Рима и Китая: — начат непрерывный вал. В 1836 году он уже вытянут был на 18 верст. Строили его башкиры по наряду. Правда, это не то, что знаменитая китайская стена, это не то, что Траянов вал, но против киргиз считалось достаточным и 6 футов высоты. Тем не менее предприятие почему-то было оставлено.

Очевидно было, что пока не примкнем к естественной границе, до тех пор на спокойствие рассчитывать нечего. — [12]

Гор впереди Сибирской и Оренбургской линий не было; подходящими реками, были только — Сыр-дарья и Чу.

Давно уже сами киргизы звали нас на р. Сыр. Им хотелось иметь среди своих кочевок опорный пункт против набегов соседей, хотелось иметь рынок, где бы они могли приобретать мануфактурные изделия и сбывать свое сырье. Первый-же хан, принявший наше подданство — известный Абул-Хаир — настойчиво просил устроить при устье Сыра русскую крепость и непременно с пушками, которыми он надеялся кстати и поддержать свою власть. В 1740 году послана была к нему партия, под начальством драгунского поручика Гладышева, для осмотра и выбора места под укрепление. Этим осмотром дело и кончилось: выносить укрепление за 1000 верст вперед, можно было не иначе, как привязав его нитью укреплений к линии, нить-же эта легко могла быть порвана при тогдашней слабости русского элемента в Оренбургской окраине.

Наши оренбургские губернаторы, назначавшиеся нередко из людей мало подготовленных, смотрели на дело вкривь и вкось и лучшею методою управления считали самую простую: поступать как раз наоборот предположениям предшественника...

Оно и правда: нет ничего легче, как бранить огулом все, что до нас было делано и что предполагалось.

Я не буду перечислять всех ошибок, наделанных тем или другим из неудачных губернаторов и остановлюсь только на вопросе об укреплениях.

За малыми исключениями почти все губернаторы держались того мнения, что с ордынцами можно справиться их же способом: набегами. Представим себе такую картину: чумекеевцы расчебарили наших башкир и потянулись с барантой во свояси, но мы вступаемся и высылаем в степь отряд ... Обыкновенно в таких случаях виноватые успеют откочевать подалее, в пределы Хивы или Бухары, а под руку попадаются, только невинные, какие-нибудь чеклинцы, [13] которые считают себя не подлежащими возмездию и потому остаются на своих местах. Но так как решить вопрос виноваты они, или нет — предоставлено начальнику отряда, какому-нибудь казачьему офицеру — то отряд почти всегда возвращается с барантой и с отличием, т. е. со славою. Расчебаренные чеклинцы являются на линию мстить, в погоню за ними посылается другой отряд, который настигает положим бейбулатовцев и громит их... Счеты запутываются.

Ни одна из потерпевших сторон в долгу не остается, но возмещает свои убытки на первом попавшемся. Спасаясь затем от преследования, партия конечно спешит, захваченные стада изнуряются и скот начинает падать.

В конце концов — все остаются в убытке.

Если дело не ограничивается барантой, а развертывается в открытое восстание, то наши летучие отряды лишаются и таких громких лавров, каковы победы над мирными аулами: тогда уже мирных нет — все на сторожи, все ждут, и то нападают врасплох, то улепетывают в беспредельные степи.

Образцом такого образа действий служит восстание Кенисары Касимова, в конце тридцатых и в начале сороковых годов нынешнего столетия. Отряд за отрядом высылались в степь со стороны Оренбурга и Сибири, а Кенисара вертелся и юлил в виду этих отрядов, ускользая от преследования. Зимняя экспедиция Перовского против Хивы в 1839 г. доказала, как нельзя лучше, что без надежных укреплений, длинных походов предпринимать нельзя. Опыт прежнего времени и неудачи настоящего — убедили наконец, Обручева, что ни султаны правители ни летучие отряды, ни кротость, ни жестокость, ни дипломат — ни сила, ничто не в состоянии подчинить нам киргизов, пока их летовки и зимовки не будут в наших руках. Другими словами: Обручев додумался до старого способа, испытанного уже над башкирами — оцепить киргиз укреплениями.

В 1845 г. построены: Оренбургское укр. на р. Тургае [14] и Уральское на р. Иргиз; в 1847 г., близь устья р. Сыр-Дарьи основано укр. Раим, переименованное впоследствии в Аральское, а потом в 1855 г., переименованное Перовским — и прибавим: совершенно напрасно — на урочище Казалу. В 1848 г. построены укр. Карабутак, для связи Уральского укр. с линиею и Кос-Арал на Аральском море, для поддержки учрежденной тогда частной компании рыболовства, которая завела было свои суда, но скоро лопнула, а затем и форт Кос-Арал был упразднен.

С устройством фортов, на пути отступления барантовщиков — набеги на линию действительно прекратились.

Обручев заказал в Швеции два парохода, которые и привезены в разобранном виде в Раим. Первым был спущен пароход Перовский в 1853 году.

Дальнейшие предположения Обручева заключались в занятии Ак-Мечети и Хивы. С занятием устьев Сыра, мы очутились в соседстве с Хивою, Бухарою и Коканом. Из них только Бухара сидела спокойно, остальные двое соседей беспрестанно тревожили наших киргизов и делали набеги. В особенности надоедали коканцы, державшие из Ак-Мечети в страхи все население. Записку о своих предположениях Обручев подал в марте 1851 г. и тотчас был заменен Перовским, который подвергнул записку строгой критике и совершенно осудил всю систему действий Обручева. — Даже возведение укреплений оказалось мерою невыгодною сравнительно с летучими отрядами. Но что всего любопытнее, так это то, что любимая мечта Перовского — новый поход в Хиву — была признана им, на этот раз, неосуществимою, тогда как с занятием устьев Сыр-Дарьи, — мы стояли уже вчетверо ближе чем в 1839 г. Можно, кажется быть уверенным, что не предложи этого Обручев — первым делом Перовского было бы именно занятие Хивы...

Почти одновременно с запискою Обручева, императору Николаю представлено было генерал-адъютантом Анненковым «обозрение киргисской степи», в котором [15] предлагалось возобновить линию Аягузо-акмолинскую, снятую в 1838 г. по случаю разбоев Кенисары. При этом левый фланг линии Анненков считал полезным передвинуть к р. Чу, а правый к р. Сыр-Дарье. — Промежуток, оставшийся между этими естественными границами охранять было, конечно, легче, чем все пространство от Акмоллы до Орска.

Николай Павлович одобрил эту мысль, но когда спрошены были Оренбургский и Западно-Сибирский генерал губернаторы (Перовский и Гасфорд) и когда первый высказался против проекта и всеобще против укреплений, то и государь приказал Гасфорду отложить сделанные, было им распоряжения о занятии р. Или.

Однакоже, рекогносцировка р. Сыра была решена, и в 1852 полковник Бларамберг с 469 человеками, при 2-х орудиях, подступил к Ак-Мечети, штурмовал эту крепостцу и был отбит, с уроном в 72 человека.

В следующем году двинулся сам Перовский с 2168 человеками при 12 орудиях и 5-ти мортирах и после правильной осады, продолжавшейся 22 дня, взял это коканское гнездо, где сидело всего 250 человек гарнизона.

Коканцев осталось в живых только 74 человека, да и то из них 35 было раненых. Мы потеряли 106 человек убитыми и ранеными.

Таким образом, шаг к соединению Оренбургской линии с Сибирскою был сделан, но самому соединению Перовский противился всеми мерами, хотя уже не мог приводить против него довода о бесполезности укреплений, так как сам, в год взятия Ак-Мечети, построил на Сыр-Дарье сразу 4 форта! Упрямство Перовского, а затем интриги англичан во время восточной войны — отдалили дело соединения границ до 1864 года.

Кроме Перовского и англичан делу этому весьма усердно противодействовали и коканцы. Это, впрочем, было с их стороны вполне законно: свою границу мы намеревались проводить по их территории. [16]

Коканцы начали с того, что в год взятия у них Ак-Мечети попытались отнять ее обратно. 14 декабря скопище в 13000 человек при 17 медных орудиях подступило к форту, где тогда находилось 1055 человек гарнизона при 14 орудиях и 5 мортирах. Укрепление наше еще не было окончено и выдержать осады не могло. Поэтому комендант форта подполковник Огарев решился произвести вылазку. 18 числа на рассвете 550 человек, при 4 орудиях и 2-х ракетных станках, выступили из форта под командою капитана Шкупя. Коканцы, заметив малочисленность отряда, вздумали воспользоваться численным превосходством своим и начали обхватывать фланги и заходить в тыл, чтобы совершенно отрезать отряд от форта. Охотников действовать в тылу русских оказалось так много, что в центре, т. е. при орудиях и в лагере, толпы значительно поредели. Шкупь немедленно этим воспользовался: оставив на позиции только 3 взвода пехоты (т. е. 110 чел.) и одну сотню казаков, с остальными 6-ю взводами (до 230 чел.) и одною сотнею он бросился вперед, опрокинул неприятельских стрелков и захватил все 17 орудий и весь лагерь. В то же время, на помощь к оставшимся на позиции взводам, подоспели две небольших вылазки каждая в 80 чел. при 1 орудии, которые и ударили в тыл обходившим коканцам.

Неприятель потерял до 2000 убитыми и ранеными, 7 знамен, 17 орудий и 130 пудов пороху. Наша потеря ограничилась 18 убитыми и 49 ранеными.

Героем дня, по всей справедливости, был капитан Шкупь, распоряжавшийся делом вполне самостоятельно. За это он и был произведен в майоры, а подполковник Огарев, за удачный выбор исполнителя, произведен был прямо в генералы и получил георгиевский крест...

Это было первое громкое дело наше, показавшее как надобно драться с коканцами. Целых семь лет коканцы сидели смирно и только в 1860 году рискнули еще раз попытать счастия, но уже к стороне Сибири. Нерешительное [17] нападение их на Кастек окончилось неудачею и если они не понесли больших потерь, то единственно благодаря поспешности, с какою они покидали свои позиции.

Вслед за тем зачуйский отряд, под начальством полковника Цимермана, взял укр. Токмак и Пишпек, которые и были срыты. Но когда отряд возвратился на линию, следом за ним явилось и скопище коканцев — тысяч в 20, с 10 орудиями. Начальник Алатавского округа, подполковник Колпаковский, собрав наскоро 3 роты и 4 сотни при 6 орудиях и 2 ракетных станках, совершенно разгромил коканцев на уроч. Узун-агач. Наша потеря ограничилась 1 убитым и 26 ранеными. Неприятель потерял до 1.500 чел. — Артиллерия коканская не могла участвовать в деле и потому не досталась в наши руки.

Это было второе замечательное дело. Тон был задан, и во всех последующих столкновениях коканцы относились к нам с видимым почтением. В 1863 году оренбургские войска произвели рекогносцировку к Туркестану, а сибирские — к Аулие-ата. На основании добытых сведений решено было вести границу по северному склону хребта Каратау, выше городов Ташкента и Туркестана.

Занятие таких незначительных укреплений каковы: Ак-Мечеть, Токмак, Пишпек, Аулие-ата, конечно, не могло никому броситься в глаза, тем более, что эти названия даже не встречались на многих английских картах. Другое дело Чимкент и Туркестан — города старые, известные, способные наделать шума...

Приведение плана в исполнение возложено было на полковников: Черняева и Веревкина. Первый, с сибирскими войсками, должен был занять Аулиеата, а второй, с оренбургскими, города: Сузак и Чулак-Курган. — Программа была выполнена с таким усердием, что сверх названных городов в наших руках оказались еще Туркестан и Чимкент....

Начальником только что учрежденной Новококанской линии [18] был сделан генерал Черняев, который скоро вошел в сношения с жителями города Ташкента, имея в виду поддержать в нем антикоканскую партию.

Действительно: город с 200,000 жителей (как тогда считалось), богатый своею торговлею с Россией, Бухарой и Коканом, пользовавшийся когда-то полною независимостию и очутившийся теперь в 120 верстах от нашей границы — не должен был доставаться ни Бухаре, ни Кокану. Самым лучшим, по мнению Черняева, было бы образовать из Ташкента самостоятельное владение. Это мнение разделяла и так называемая «русская партия», обещавшая отворить нам ворота. Обещание это, впрочем, исполнено не было и потому, когда Черняев взял город штурмом (15-го июня 1865 года) — он считал себя ничем не связанным.

Я не стану приводить здесь подробностей этого славного штурма. Довольно сказать, что город, окруженный стеной в 24 версты длиною, располагавший 30,000 вооруженных защитников и 63-мя орудиями, был взят русским отрядом в 1951 человек при 12 орудиях.

За месяц до штурма, под Ташкентом, разбит был и сам регент коканского ханства Алим-кул. С этого времени коканцы уже не ввязываются в борьбу и стоят в стороне. За то на сцену выступают бухарцы. Кто надоумил их встать на защиту мусульманских интересов неизвестно, но они встали и жестоко за то поплатились. Первое, что они заявили — состояло в требовании очистить Ташкент и Чимкент, впредь до получения от Белого Царя окончательного слова — в противном случае нам грозили «священной войной» — то есть восстанием всех мусульман.

В ответ на это Черняев арестовал бухарских купцов, проживавших в занятых нами городах, а затем просил распространить эту меру и на Сыр-Дарьинскую линию и на. Оренбургский Округ. Все дело стояло за тем, что бухарцы не хотели вести переговоров с Черняевым [19] и настаивали на непосредственных сношениях с Высочайшим Двором, чего наше правительство допускать не желало.

Чтобы поставить, так или иначе, на своем — бухарцы подвели весьма искуссную махинацию: они сами просили Черняева прислать к ним посольство из офицеров и намекнули, что к ним прибыли какие то европейцы чрез Авганистан... Это обстоятельство соблазнило Черняева. К тому же просьба о присылке посольства была похожа на косвенное согласие вести переговоры уже не в Петербурге, а в Ташкенте.

Заполучив в свои руки злополучное посольство, эмир заговорил другим языком: он потребовал дальнейшего пропуска его посла, задержанного в Казале и обещал отпустить нашу миссию только тогда, когда посол его благополучно возвратится из Петербурга. — И так посольство превратилось в залог.

Чтобы выручить это посольство, Черняев предпринял зимнюю экспедицию к Джизаку, но не рискнул на штурм из опасения ухудшить положение миссии. — 11-го февраля Черняев отступил из под Джизака, не зная ничего о том, что уже 10-го из Петербурга выехал ему на смену редактор Русского Инвалида генерал Романовский.

Дальнейшие события быстро следовали одно за другим: Иржарский бой, штурм Ходжента, Ура-тюбе и Джизака — все это совершилось в промежуток от 8 мая по 18-е октября 1866 же года — и составило конечно одну из блестящих страниц нашей военной истории.

Вскоре затем из всех ново-приобретенных земель образован был особый военный округ, начальником которого назначен был известный уже по своей деятельности в Вильне — генерал-адъютант фон-Кауфман 1-й.

Завоевано было уже так много, что казалось-бы пора и остановиться, пора осмотреться да подумать: об упрочении за собой всего завоеванного, об организации местного [20] управления, о развитии богатых средств края, — Эта задача и выпала на долю генерала фон-Кауфмана.

Государь Император почел за благо снабдить туркестанского генерал-губернатора политическим полномочием на ведение переговоров и заключение трактатов со всеми ханами и независимыми владетелями Средней Азии.

Такое полномочие составляет весьма заметный фазис в истории наших внешних сношений, но оно было неизбежно вследствие отдаленности края, исключающей всякую возможность ожидать каждый раз указаний. Кроме того, все эти нищие ханы делают из посольств выгодную аферу: нужно ли, нет ли, а посол за послом плетутся ко Двору в чаянии подарков. Так действовали ханы искони и правительство вынуждаемо было ограничивать право присылки послов например трехлетним сроком. В промежуток все дела велись непосредственно пограничными властями. В дальнейшем очерке современных отношений наших к средне-азиятским ханствам мы надеемся достаточно ярко очертить теперешнее направление нашей политики.

Глава II.

Переговоры с Бухарою. — Проект договора, составленный генералами Крыжановским и фон-Кауфманом. — Появление шаек. — Плен поручика Служенко. — Новые переговоры. — Рекогносцировка от Джизака к Ухуму. — Слухи о сношениях эмира с Кашгаром, Коканом, Авганистаном и Хивою. — Финансовые меры эмира. — Беспорядки в Бухаре. — Провозглашение газата. — Занятие русскими Самарканда и Катты-Кургана. — Новые условия мира. — Необходимость удержать за собой Самарканд. — Стратагема бухарцев: одновременное нападение на Катты-Курган, Самарканд и Яны-Курган. — Эмир сдается со всей артиллерией и наличными войсками. — Капитуляция не принята. — Мирный договор. — Возмущение Катты-Тюри, старшего сына Эмира. — Помощь, оказанная эмиру русскими. — Занятие Карши и возвращение его бухарцам. Затруднения эмира по взносу контрибуции.

Современно учреждению Туркестанского генерал-губернаторства, шли переговоры между эмиром и оренбургским генерал-губернатором о заключении мирного трактата, который, в общих чертах, удостоился Высочайшего одобрения и так как политическое полномочие на право ведения войны и заключения мира было передано новому начальнику туркестанского края, то трактат этот предоставлено было подписать генералу Крыжановскому, но только по совместном обсуждении и соглашении с генералом фон-Кауфманом. Проектированный трактат состоял из десяти статей, но генерал фон-Кауфман счел необходимым включить еще две: о свободном допуске во все города Бухарии и покровительстве русским торговым людям, а также о порядке будущих сношений эмира исключительно только с туркестанским генерал-губернатором. Кроме того, право приобретения русскими подданными недвижимых имуществ в [22] Бухарии было оговорено необходимостью иметь для этого разрешение от туркестанского генерал-губернатора. Наконец, по вопросу о границах, генерал фон-Кауфман счел возможным, и даже необходимым, уступить бухарцам только что взятую у них крепость Яны-Курган, расположенную по ту сторону Нуратынских гор, в 7 верстах впереди выхода из Джизакского ущелья. Нисколько не обеспечивая Джизак водою, крепость эта, выступающим из линии положением своим, как бы вызывала эмира на борьбу. Так как эмир прямо объявил нашим властям в Джизаке и повторял это в письмах к Крыжановскому, что он до тех пор не распустит войска, пока мы не очистим Яны-Кургана, то, не желая подавать повода к столкновениям и в видах упрочить давно желанный мир, генерал фон-Кауфман решился на эту уступку тем охотнее, что в письмах к эмиру, он обусловил эту уступку подписанием и исполнением со стороны эмира, заключенного нами договора, и потому отступление наше не могло бы быть истолковано как признак нашей слабости. Перечисленные выше изменения были приняты генералом Крыжановским и, подписанный им 14 сентября 1867 г., трактат был вручен Бухарскому послу. В статье 1-й устанавливалась новая граница Российской империи с Бухарою по хребту Кашгар-давану, со включением ущелья Джилан-уты, далее по Нуратынским горам до песков Кизыл-кум, оттуда к горам Букан-тау и наконец к устью Сырь-дарьи. В статье 2-й договаривающиеся стороны предоставляли себе право командировать доверенных лиц для точнейшего определения границ на месте; статья 3-я обязывала обе стороны принимать все меры для взаимного обеспечения против самовольных вторжений и набегов пограничных беков, шаек грабителей и т. п. статьею 4-ю подданным обеих договаривающихся сторон разрешался свободный пропуск во все города России и Бухарии; статья 5-я обязывала эмира уравнять наших подданных в платеже караванных и других сборов с [23] подданными ханства; статья 6-я определяла право Русских подданных заводить, где пожелают, караван-сараи, ни для кого неприкосновенные; статья 7-я обязывала эмира допускать русских караван-башей 6 во всех городах, где это признается нужным; статья 8-я касалась права русских подданных селиться и приобретать недвижимые имущества в бухарских владениях, с разрешения туркестанского генерал-губернатора; статьею 9-ю требовалось, чтобы суд и расправа над русскими подданными, совершившими преступления в Бухаре, принадлежали не бухарским властям, а туркестанскому генерал-губернатору; статья 10-я обязывала эмира принять меры к обеспечению русских караванов от разбойнических нападений; статья 11-я определяла порядок будущих сношений, письменных и личных между договаривающимися сторонами; статья 12-я заключительная, касалась обоюдного обязательства хранить свято и ненарушимо подписанный трактат.

Тому же послу генерал фон-Кауфман вручил письмо к эмиру, которого уведомлял о своем назначении и о желании поддерживать мирные отношения с соседями, но при этом счел необходимым прибавить следующее: «война противна моему Государю, но она, по воле Его, неизбежна, если соседи не соблюдают святости договоров и неприкосновенности границ и несправедливо поступают с Его подданными. Недавнее прошлое да послужит тому примером и да удержит оно каждого от вражды с Россиею». Вместе с письмом, послу была вручена копия с Высочайше дарованного генерал-адъютанту фон- Кауфману (в 17 день июля 1867 г.) полномочия: к решению всяких политических, пограничных и торговых дел, к отправлению в соседния владения доверенных лиц и к подписанию трактатов. Так как посол отправился в сентябре, то можно было рассчитывать, что ответ эмира поспеет в Ташкент к концу октября; в этом смысле [24] было и писано эмиру. На деле это однакоже не оправдалось. Прибыв в Ташкент 7 ноября, генерал фон-Кауфман не нашел там бухарского посла, а между тем, с передовой линии были получаемы тревожные известия о наводнении окрестностей шайками разбойников, организованными пограничными беками. В начале сентября одною из таких шаек были захвачены артиллерии поручик Служенко и три солдата, отделившиеся от оказии на пути из Чиназа к Джизаку. Офицер этот, разными истязаниями и угрозами смерти, вынужден был принять мусульманство и обучать войска эмира. В декабре 1867 года прибыл наконец, бухарский посол с письмом эмира, в котором, между прочим, было написано: «посланные, с поверенным мирахуром Мусабеком, условия получены; предложения, ему высказанные, доставлены. Все эти предложения соответствуют дружбе. Посылаю вышеназванного (Мусабека) с надеждою, что он доставит ответ; посылаю также и условия». Условий однако же никаких доставлено не было. Приписывая это обстоятельство какому-нибудь недоразумению, генерал губернатор написал эмиру новое письмо, от 19 декабря, и просил ратификовать мирные условия, а поручика Служенко и трех солдат выдать немедленно. Однакоже с первого слова переговоров с послом, видно было, что эмир далеко не так чистосердечно желает мира, как того, казалось, требовали бы его собственные интересы; очевидно было, что бухарцы нарочно затягивают дело, точно с намерением выиграть время для более успешной борьбы с нами. Посол не высказывал никаких желаний, не возражал ни на какие требования и соглашался со всем, что ему ни говорили; но во всех его словах просвечивалось то пассивное противодействие, о которое могли разбиться самые лучшие намерения. Не смотря на полную свободу, предоставленную послу в его сношениях, он предпочитал посылать своих курьеров тайно, выбирая для этого темные ночи. 2 марта 1868 года получено было письмо от Кушбеги, извещавшего об [25] освобождении Служенко и его товарищей по несчастию. Что касается до мирных условий, то о них был дан уклончивый и темный ответ, нисколько не разяснивший положения дел и наших отношений. Желая во чтобы то ни стало, поддержать мир с соседями и сделав уже распоряжение об отъезде своем в С.-Петербург, генерал-губернатор отпустил посла, надеясь, что, под влиянием примера коканского хана, заключившего уже с нами торговый трактат, он доведет до конца свою миссию. В письме к эмиру, пришлось разъяснить ему порядок и значение обмена, утвержденных подписями и печатями трактатов, потому что все предъидущие действия эмира ясно доказывали, что он совершенно не знаком даже с первыми приемами общепринятых международных сношений.

С отъездом посла, положение дел не только не улучшилось, но на всей нашей границе с Бухарою появились еще более многочисленные шайки, грабившие наших подданных. Для прекращения разбоев отправлены были на передовую линию, шесть сотен казаков, а эмир был извещен о действительных причинах такой меры и предупрежден, что вдоль северного склона Нуратынских гор, то есть, вдоль наших границ и по нашей земле, пройдет отряд от Джизака до Ухума, для введения между новыми нашими поддаными должного порядка и нашего управления. Отряд имел кроме того целью выбор пункта для предполагавшегося укрепления. В Ухумском ущельи отряд наш был однакоже остановлен войсками катты-курганского и чилекского беков, которых и разбил, но не последовал на южный склон хребта и следовательно, не перешел границы.

Даже и это нападение не было поставлено в вину эмиру бухарскому, а приписано самоволию пограничных беков. На политику генерал-губернатора имело влияние, конечно, желание довершить в мире гражданскую реформу а также — намерение отравиться в Петербург, где оставалось его семейство. Отъезд этот назначен был 9 апреля. [26]

Накануне этого числа получены были известия о провозглашении, вследствие интриг бухарского духовенства, священной войны газата — против русских, а также о сосредоточении бухарских войск у крепости Кермине и намерении начать военные действия тотчас после отъезда генерал-губернатора. Донесения лазутчиков о сношениях эмира с правителями Кашгара, Кокана, Авганистана и Хивы, с целью составления огромной мусульманской коалиции, сделали ясным — почему, в течении семи месяцев, эмир уклонялся от ратификации трактата и старался затянуть переговоры. Генерал-губернатор отложил свой отъезд, тем с большею решимостью, что экстренные донесения с Нарына и с передовой линии ясно указывали на связь, существовавшую между приготовлениями бухарского эмира и движением войск в Алтышаре, отразившемся беспорядками в кочевьях дикокаменных киргиз.

Наученный горьким опытом предшествовавших неудач, эмир, как видно, не решался выступить еще раз против русских, не заручившись прежде союзниками. Искательства бухарского посланника, Могамед-Фариссаха, у ост-индского правительства и турецкого султана не повели ни к чему. Что касается остальных членов предполагавшейся коалиции, то один только Худояр-Хан коканский отклонился от участия, под предлогом, что, в случае неудачи, Кокану первому прийдется разделываться, а в случае удачи, он всегда успеет примкнуть к союзу. Желание эмира еще раз попытать счастия и боязнь новых неудач положили печать нерешительности на все его сношения с нами и, в то же время, вынуждали его быть всегда наготове, что; в свою очередь, влекло за собою непосильные для истощенной казны эмира, расходы. Под предлогом сборов на защиту мусульманства против неверных, эмир сделал, в течении последней зимы (конец 1867 и начало 1868 годов), два чрезвычайных побора с купечества, в размере произвольно определенном для каждого купца. Затем, он [27] привел в действие следующую операцию: теньга, соответствующая нашим 20 копейкам, ходила прежде в 64 чеки 7; эмир велел скупить ее на рынках и в караван-сараях и затем объявил, что она будет приниматься в уплату податей по курсу 132 чек; но как серебро уже было изъято из обращения, то курс тенег поднялся до 200 чек и размен скопившегося в казначействе серебра по такому небывалому курсу принес эмиру порядочный доход, но за то вызвал ропот в народе, и без того терпевшем от дороговизны, застоя торговли и поборов со стороны беков на тот же ненасытный газат. К довершению всего, эмир наложил руку на доходы мулл — преподавателей в медрессе. Это вооружило против него духовенство, которое обвиняло его в употреблении собранных на войну сумм не по назначению и прямо требовало войны, которая, вследствие разных поборов, сделалась уже для эмира как-бы обязательною.

Поставленный в весьма затруднительное, если не безвыходное, положение, эмир все откладывал объявление войны от одного праздника до другого; но когда прошел спокойно и курбан-байрам — праздник в память жертвоприношения Авраама, напоминающий правоверным о необходимости жертвовать всем, когда того требует вера, — тогда духовенство, пользуясь отсутствием эмира (на богомольи у Богуедина в окрестностях Бухары) составил ривояд 8 о газате против русских. Эмир был объявлен неспособным править народом и, в особенности, вести войну, так как в битве под Ирджаром, в мае 1866 года, он сам подал пример бегства после первых же русских выстрелов. В Самарканде муллы до того безчинствовали, что командовавший тогда войсками, Осман (из беглых [28] казаков) должен был принять крутые меры: высланы были войска, которые и прекратили беспорядок, положив на месте 62 человека. — Эмир, возвращаясь в Бухару, был встречен весьма недружелюбно шумною толпою, осыпавшею его упреками и угрозами. Это заставило его повернуть назад и укрыться в городи Гиж-Дуван, опустевшем при его приближении. Здесь он узнал о деле под Ухумом и о переходе к нам 286 авганцев Искандер Хана, с отбитыми им у нуратинского бека 2-мя орудиями. Из Гиж-Дувана эмир направился в Кермине и там наконец провозгласил газат. Роковой шаг был теперь сделан.

31-го апреля 1868 г. наш действующий отряд выступил из Яны-Кургана по дороге к Самарканду и с этого же времени началась усиленная корреспонденция с собравшимися в Самарканде беками и эмирами: гонец за гонцом являлись в отряд с различными обещаниями и просьбами, но без ожидаемого трактата. 1-го мая, когда авангард наш уже встретился с бухарцами, явился новый посол, объявивший, что он привез утвержденные эмиром условия мира; но условия оказались не те, которые были предложены нами, а другие, составленные бухарцами. Посол и в этот раз оправдывался недоразумением и обещал привезти подлинные условия чрез два дня, прося до тех пор приостановить военные действия. Генерал-губернатор согласился на эту просьбу, но с условием, чтобы неумолкавшая со стороны бухарцев, во все время переговоров, перестрелка была прекращена, и чтобы высоты по ту сторону Зеравшана, были оставлены неприятелем. Когда эти условия были переданы бухарскому главнокомандующему Шир-Али, то это повело только к усилению неприятельского огня, направленного преимущественно на указанное послом место расположения штаба. Мы приняли бой и разбили бухарцев на голову.

Жители Самарканда заперли ворота и не пустили к себе бежавших с поля битвы бухарцев, а на другой день [29] прислали к нам депутацию с просьбою принять город под покровительство России и защитить его от мести бухарцев, грозивших им за вчерашний поступок. Так-как достоинство России требовало поддержать сторонников ее, а не предавать их на жертву нашим врагам, и так как без занятия города победа была бы не полная, то и решено было занять город. 2-го мая совершилось торжественное вступление наших войск в летнюю резиденцию эмиров, древнюю столицу Тамерлана, центр мира и первопрестольный город бухарский!

Устроив, несколько, управление вновь занятого края и выждав прибытия небольших подкреплений из Ташкента, генерал-губернатор, 11-го мая, снова написал эмиру и предложил ему мир, почти на прежних условиях, с исключением некоторых статей, которые, без вреда нашим интересам, могли быть опущены и с изменением статьи первой, о границах, так как нельзя было решиться возвратить Самарканд из опасения за участь этого города.

Руководимый Высочайшею волею о нерасширении наших пределов новыми завоеваниями, а в то-же время не желая оставить эмира ненаказанным, тем более, что ослабление его влияния в Азии было совершенно в видах нашей политики, — генерал-губернатор, скоро по занятии Самарканда, вошел в сношения с Сеид-Абдуллою, племянником эмира, давно уже не ладившим с дядей и бежавшим от него в Шахрисябз. Предположено было образовать из Самаркандского района, под властью Сеид-Абдуллы, самостоятельное владение; но переговоры по этому предмету, показали нам, что Сеид-Абдулла подпал под влияние Шахрисябзских беков враждебных нам в равной степени, как и самый эмир, и потому комбинация эта была оставлена.

Так-как ответа на предложенные мирные условия не было, а гонец, доставивший эмиру эти условия, был, по его приказанию, зарезан, и так как повсюду стали [30] чувствоваться результаты агитации, центром которой были Катты-курган и Кара-Тюбе, то решено было снова действовать оружием. Падение Кара-Тюбе, Ургута и Катты-Кургана подействовало, согласно ожиданиям, успокоительно на население, зеравшанской долины.

Преследуя и по занятии Катты-Кургана прежнюю цель — относительно составления такой политической комбинации, что бы, не расширяя наших пределов, извлечь, все таки, из своих успехов наибольшую для себя выгоду, в смысле спокойствия края, генерал-губернатор предложил на этот раз бухарцам одно из двух: или уплатить нам, в течении осьми лет, 1.150.000 тиллей 9 контрибуции, (4.600.000 рублей) с тем, что по выполнении этих условий, эмир получит обратно все, вновь завоеванные нами, земли, от Катты-Кургана до Яны-Кургана включительно — или же уплатит военные издержки (до 120.000 р.) и признает за Россией все ее завоевания с 1865 года. Предложение это, однако же бухарцами принято не было. Тогда генерал-губернатор решился присоединить завоеванный край к России, так как эта мера давала простор всевозможным комбинациям, не исключая даже и безусловного возвращения занятого края бухарцам, если бы на то последовало Высочайшее повеление.

Безвозмездное возвращение завоеванных земель, совершаемое по воле Государя, могло бы еще тогда быть объяснено бухарцам как знак высокой царской милости и прощения, тогда как подобное же решение, принятое самим главнокомандующим, имело бы только вид простого отступления, а следовательно было бы сочтено признаком нашей слабости и собственного сознания в невозможности удержать за собою занятую страну. Кроме того, Самарканд имеет весьма важное историческое и религиозное значение для всей Средней Азии, и потому с потерею этой древней столицы — обаяние, [31] каким пользовался дотоле в Азии эмир, совершенно померкло в лучах славы Русского Царя.

Отказаться от таких нравственных приобретений и тем дать эмиру возможность оправиться — ген. губернатор был не в силах.

Но и помимо нравственных выгод, обладание Самаркандом весьма выгодно для нас и в материальном отношении, ибо дает нам возможность держать Бухару в постоянной от нас зависимости, так-как Самарканд владеет гидравлическими сооружениями по снабжению всей остальной части бухарских владений водою. Сохранив Самарканд за собою, мы всегда можем оставить Бухару без хлеба и воды то-есть обречь ее на голод и жажду, и таким образом, регулировать страсти фанатического населения путем спасительной диеты! Важность вопроса об очереди в пользовании водою достаточно характеризуется уже тем обстоятельством, что с первого же слова переговоров, бухарцы прямо повели речь о наблюдении за правильным и справедливым распределением воды Зеравшана.

Держа в руках земли, лежащие по нижнему течению Зеравшана, мы, и без естественных границ, можем считать себя отныне достаточно обеспеченными от всяких случайностей азиятской политики. Таким образом цель многолетних войн была достигнута только с занятием Самарканда, и если мы действительно желаем мира — мы должны сохранить за собою этот важный пункт.

В виду всего вышесказанного, сочтено было необходимым изменить предложенные прежде условия. Бухарские послы, явившиеся в Катты-Курган, просили дать им девятидневный срок для доставления ратификаций, и не двигать войск с занятых ими позиций. Это было им обещано и мы свято соблюдали условие до истечения срока, оканчивавшегося 1-го июня. Не смотря на беспрерывные нападения бухарцев на войска, стоявшие лагерем под Катты-Курганом, мы ограничивались только пассивною обороною. [32]

Эмир и на этот раз не оценил умеренности наших требований и, вдобавок, трактуя о мире, втайне приготовлял все средства для нанесения нам неожиданного удара: 2-го июня его войска и союзники должны были атаковать русских единовременно и в Катты-Кургане и в Самарканде. Результатами этой стратагемы были: бой 2-го июня под Зерабулаком, осада Самаркандской цитадели шахрисябзцами и мятежниками со 2-го по 8-го июня, и нападение на Яны-Курган. Замыслы эти, как известно, не увенчались успехом.

Неудачи разбили все соображения и надежды эмира, смирили гордость его и заставили согласиться на предложенные ему еще в Катты-Кургане условия, оставшиеся без изменения, не смотря на новые успехи нашего оружия. 12-го июня прибыл новый гонец от эмира с письмом, в тоне которого слышалось безнадежное отчаяние. Надобны были какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства, чтобы поколебать характер азиятского деспота до унизительной просьбы принять его капитуляцию, вместе с оставшимися войсками и артиллерией, и допустить его до личного свидания с Государем Императором, чтобы испросить себе позволение удалиться в Мекку. Генерал-губернатор отвечал в тот же день и поспешил успокоить эмира при чем уверял его, что «никогда я не имел цели и желания уничтожить бухарское ханство: как прежде, так и теперь повторяю, что мир и спокойствие соседних с Россиею владений, составляет цель моих трудов и даже моих войн». Далее эмиру советовалось объявить народу о заключении мира, а касательно капитуляции войск ему напомнили, что эти войска пригодятся ему еще для усмирения непослушных сыновей и для подчинения вновь своей власти мятежных беков, сделавшихся независимыми в последние годы его неудачной борьбы с Россиею. Таким образом, генерал-губернатор добровольно отказался вплести в свой лавровый венок новую солидную ветвь. Безусловная сдача эмира произвела бы невообразимый эфект и не в одной только Азии!

Отстранив эту капитуляцию, мы лишились неисчислимых [33] выгод. Начать с того, что ничто не мешало нам посадить на ханство того же Музаффара, но ужь тогда он знал бы, что он держится только нами и если-бы чье положение оказалось неудобным, то конечно не наше.

Мы отступили сами перед громадностью и неожиданностью достигнутых результатов, хотя капитуляция эмира вовсе не обязывала нас непременно занять Бухару, а тем менее водворяться в ней. — Разве опасались, что не с кем будет заключить мир? — Но ведь документы все равно для азиятов не обязательны — обязательна только сила, а самая действительная статья договора — контрибуция — могла быть взыскана и без Музаффара. Тремя дополнительными статьями мирного договора 23-го июня определялось: 1) присоединение к России Самаркандского и Катты-Курганского округов, 2) разграничение российских и бухарских владений и 3) предоставление работ по разграничению смешанной международной коммисии. Кроме того, секретными статьями, эмир обязывался уплатить в течение года 125 000 тиллей или 500.000 рублей золотом или серебром, и следить за тем, чтобы пограничные беки не дозволяли разбойникам переходить в пределы Российской Империи.

По заключении мирного договора, эмир выразил желание, чтобы четвертый и любимый сын его, Тюря-Джан, был принят в какое-нибудь учебное заведение в Петербурге. Ходатайство генер. губернатора по этому предмету удостоилось Высочайшего соизволения, о чем и сообщено было эмиру, но он в это время был занят более близким и тревожным делом: старший сын его, Катты-Тюря, поднявший знамя бунта, приобрел, благодаря своей ненависти к русским, большую популярность и был уже провозглашен кое-где эмиром. Разосланные им прокламации, в которых эмир-отец обзывался «неверным» за мир его с Россиею и объявлялся низложенным, произвели большое волнение в народе. Войска бухарские двинуты были к Черахчи, с целию вытребовать от шахрисябзских беков, [34] скрывавшегося у них, претендента-сына. — Желая помочь эмиру и тем доказать ему, осязательным образом, выгоды мирных с нами отношений, ген. губернатор приказал генералу Абрамову сделать диверсии к Кара-Тюбе, Ургуту или Джаму, а не то и далее, под видом рекогносцировки, лишь бы движение это было сделано во-время, при чем добавил: «тогда можно оказать услугу Эмиру, не вдаваясь самому в военные действия, которых, во всяком случае, следует избегать».

Генерал Абрамов предупредил эмира, что он выставит отряд к Джаму, чтобы не допустить шахрисябзских беков до серьезной помощи Катты-Тюре.

Обстоятельства тем временем все усложнялись: претендент вошел в сношения с туркменами, Хивою и киргисскими партизанами. 16-го августа Сыддык, пользуясь отсутствием эмира, занял крепость Нураты, а оттуда двинулся к Кермине, куда претендент назначил его беком. Эмир, оставив в Черахчи 1,500 человек, возвратился в Бухару. Претендент тотчас занял Черахчи, а затем и Карши.

Однако же рекогносцировка наша к Китабу заставила шахрисябзских беков отозвать из Карши 4,000 войска с артиллерией, и дальнейшая деятельность Катты-Тюри была, таким образом, приостановлена. В это время, пользуясь некоторым затишьем, эмир выступил из Бухары, разбил Сыддыка под Кермине и восстановил здесь свою власть.

За то другой киргисский партизан Назар, с 10,000 войска, осадил и взял Хатырчи; часть его войска перешла нашу границу, но скоро была рассеяна, высланным для того, нашим отрядом. Туркмены же были на столько смелы, что делали набеги под самую Бухару — так что эмир, возвратившися в столицу, попал как бы в осаду.

Все эти беспорядки, отзываясь и у нас, вследствие разных слухов о замыслах Катты-Тюри против Самарканда и Катты-Кургана, были нам невыгодны еще и в том [35] отношении, что, в случае падения эмира, влекли за собою почти неизбежную войну, а это было для нас тем неудобнее, что наступала пора сборов податей и войскам надобно было еще устроиться на зиму. К тому же, никем нелюбимый, непопулярный и неэнергичный Сеид-Музафар был во всяком случае более удобен для нас, чем энергичный и популярный фанатик Катты-Тюря. Наконец, по азиятским понятиям, договоры и условия настоящего владетеля не обязательны для его преемников, а потому в наших видах и интересах было поддержать старого эмира. Все эти причины казались на столько убедительными, что когда эмир обратился наконец к Абрамову с просьбою о помощи, которой до этого старался всячески избежать, то джамский отряд был передвинут к Карши и 23 октября, после небольшой стычки, занял город, покинутый бежавшим претендентом. Еще раньше эмиру дано было знать о движении отряда в Карши и предлагалось прислать своего бека с отрядом, для принятия от нас города, но так как бухарцы шли весьма медленно, как видно не вполне доверяя нашей искренности, то отряд наш выступил 27-го октября из под Карши по Самаркандской дороге и остановился в расстоянии одного перехода. Передача города войскам эмира возложена была на самих аксакалов. Тогда бухарцы прибавили шагу и в тот же день вступили в город. На другой день, узнав, что бухарцы уже заняли город, отряд продолжал движение к Самарканду.

До какой степени недоверчиво относились бухарцы к нашим действиям, можно судить из письма эмира: «мы узнали, писал он, что русские вступили в Карши и заняли его. Вследствие какой необходимости это было сделано, мы совершенно не понимаем... Русский Царь — государь могущественный и владения его очень обширны. Я вступил с ним в дружбу, а теперь и друзья и враги знают о занятии города». Легкий успех над Каты-Тюрей и возвращение города эмиру произвели весьма благо приятное для нас впечатление как в среде [36] нашего собственного мусульманского населения, так и в соседних владениях. Яхья Ходжа, принявший от нас Карши, писал Абрамову между прочим: «выступлением вашим из Карши, вы совершили великий и благородный подвиг — теперь все удивляются искренности вашей дружбы, а мы гордимся теперь этим перед теми, кто утверждал противное». Эмиру же это до того понравилось, что он просил потом, чтобы мы кстати взяли для него также и Якобах и Шахрисябз, при чем обещал принять военные издержки на свой счет. Шахрисябзские беки были однакоже так напуганы рекогносцировкой нашей к Китабу, что прислали депутацию с изъявлением покорности, и, по нашему требованию, обязались возвратить Якобах эмиру.

Катты-Тюря, непринятый шахрисябзсцами, обратился к генералу Абрамову с просьбой примирить его с отцем «я бы поехал к государю моему лично, писал смирившийся принц, я бы просил у него прощения, упал бы к его ногам, целовал бы их и отер бы ими свои слезы».

Казалось, что раскаяние было полное, но когда эмир согласился простить его и вызывал к себе, то Катты-Тюря, не доверяя искренности отца, просил покровительства России. Получив позволение прибыть в Самарканд, принц этот свернул, однако же, с дороги и двинулся на Хатырчи, занял этот город и предал многих из своих противников казни. Затем он направился к Кермине, но тут уже подоспел из Карши сам эмир и претендент бежал в Нурату. Вытесненный и оттуда, он скитался в Хиве, Авганистане и, наконец, принят в Кашгаре.

Все эти волнения отразились, естественно, на правильности поступления податей в казну эмира, и он не мог выполнить в точности условие относительно сроков взноса контрибуции, так что последний взнос, сделанный в апреле 1870 г., опоздал на 7 месяцев. Кроме домашних затруднений, неаккуратность высылки контрибуции имела причинами еще: а) опасение, чтобы кабульский эмир не занял левого [37] берега Аму-Дарьи, б) слух о том, что генерал фон Кауфман, уехавший в С.-Петербург, не возвратится назад, а с новым генерал-губернатором могла измениться и политика, и, наконец, в) слухи о беспорядках в киргисской степи оренбургского ведомства. Проезд генерал-губернатора чрез степь устранил две последния причины и эмир поторопился выслать к его приезду 276.000 руб., в счет следовавшей с него контрибуции. Московский купец М. Хлудов предложил внести за эмира всю остальную недоплаченную часть контрибуции, но с гарантией нашего правительства в получении с эмира этого долга. В гарантии было отказано, а предложено склонить к поручительству бухарских купцов. — Дело это расстроилось, но при помощи разных принудительных мер эмир все таки пощипал свое купечество и, в апреле 1870 года, внесены были последния 30 т. тиллей. Эмиру выдана была квитанция в получении от него в 4 срока сполна всей контрибуции.

Часть бухарской серебряной монеты была выслана в количестве 320,000 штук (на 64,000 р.) на С.-Петербургский монетный двор, а золотые тилли выпущены в обращение чиновником казенной палаты, заведывавшим расходными отделением...


Комментарии

1. Некоторые историографы под Биармией разумеют нынешния Архангельскую и Вологодскую губернии, а Пермь смешивают с землей Югорской. Скандинавские анналы (летописи) указывают, правда, на покорение Биармии Новгородцами, при чем разумеют именно северная страны, но сведения о России и теперь то еще не отличаются особенною точностью в трудах иностранцев, а тогда и подавно могли ошибаться. Кроме того сходство имен (Биармия, Барения откуда вероятно Бармия, Пармия, Пермия) говорит тоже в пользу нашего предположения. Наконец если и теперь Архангельская губерния населена весьма слабо (на 10 квадратных верст приходится только 4 человека, а в Московской 574 чел.), то 400 лет назад население было, конечно, еще реже и потому такая страна едва-ли могла послужить яблоком раздора между Новгородом и Москвою. Другое дело Пермь: она доставляла не только дорогие меха, но и серебро, вымениваемое в земле Югорской.

Говорят еще, что Архангельские тундры могли быть населены кочевым народом, который впоследствии куда-нибудь откочевал и, значит, в свое время эта страна могла быть лакомым куском, отрицать этого нельзя, но и доказать трудно.

2. В XIV и XV веках из Золотой Орды выходили к нам знатные мурзы и царевичи с дружинами и поступали на службу к тому или другому князю русскому. Московские князья стали селить этих служебных татар на юго-восточных окраинах, возлагая на них обязанность защищаться самим от набегов. Так на Оке образовалось ханство Кассимовское.

3. Не значит ли это, что Иван Грозный платил этим дикарям жалованье — другими словами дань за то только, чтоб они сидели смирно?

4. Подобное выражение существует во многих языках, например, у персов: бе сер зеден — головою бить или поклониться.

5. Не отсюда ли слово бесермен, басурман, бусурман?

6. Торговые уполномоченные — вроде консулов.

7. Мелкая медная монета.

8. Ривояд — есть постановление духовенства и казиев, основанное не на шариате, а на примерах прежнего времени.

9. Золотая бухарская монета ценою около 4 р. сер.

Текст воспроизведен по изданию: М. Тереньтьев. Россия и Англия в Средней Азии. СПб. 1875.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.