Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

П. Р.

ИЗ ПУТЕВЫХ ЗАПИСОК О НАРЫНЕ И КАШГАРЕ

7-го октября 1867 года, после десятидневного путешествия от г. Верного к Кашгару, частью по трактовой дороге (до г. Токмака), частью по караванной и койджолами 1 (до Нарына), я подъезжал к нашей границе в том месте, где находился отряд, назначенный для устройства на реке Нарыне моста, казармы для жительства передовых войск и укрепления, обеспечивающего обе эти постройки. Тут проходит главный караванный путь из наших владений в Кашгар, перерезывая реку Нарын, в большую часть времени года в брод непроходимую, почему через нее и был до настоящего времени перекинут киргизами, или китайцами — хорошенько не разберешь, кем — весьма простой и оригинальный, а вместе с тем столько же ветхий и опасный мост. Существование здесь моста, может быть, и было одной из главных причин, почему место для постоянной стоянки войска было избрано именно это, а не выше и не ниже по течению. С Нарыном я познакомился еще в июле месяце: тогда так называемый китайский мост существовал еще во всей своей подноте и действовал, т.е. позволял ходить и ездить по себе, причем от каждого шага пешего и конного потряхивался, нагонял на душу страх и затем опять успокаивался, хотя никогда не переставал безмолвно жаловаться, что ножки его в коленках сводит и просто уже мочи нет стоять. Мост этот, построенный по кавказскому способу, соединял берега Нарына в самом узком месте, где река бежит как в трубе, точно бешеная. Нет сомнения, что лучшего места для моста, имеющего целью пропускать лишь караваны, [144] и желать было нечего, и если бы только это имели в виду русские водворясь на Нарыне, то не зачем бы было и думать о другом мосте, а стоило бы только исправить этот; но как весьма близкое положение моста от крепости или, лучше, условие, чтобы мост прикрывался крепостью, сделалось задачей нашей, а здесь возле моста не оказалось удобного места для крепостных построек, то и пришлось старому мосту преклониться пред судьбой. В июле месяце, в бытность мою там в первый раз, мне доставляло большое удовольствие стоять на крутом берегу Нарына и смотреть, как по реке пролетали бревна сплавляемые сверху, и как охотники из солдат, стоя на берегу, нагие, с накинутыми лишь полушубками, очередуясь, кидались, с веревкой в руке, в эту пучину, ныряли, выныривали, хватались за бревна, стрелой проносились с ними под мостом, затем, ухватившись за выкидываемые им с берега причалы, бревно за бревном приобщали к посильным своим лептам на сооружение нового моста. Бывало, солнце уже на закате, повеет холодный ветерок, a 6-7 человек, все еще очередуясь, кидаются в воду, как водолазы, боясь упустить напрасно хоть одно бревно, так как оно дорого стоит их товарищам, с не меньшим самоотвержением работавшим над этим же бревнами в лесу, выше линии облаков.

С тяжелым чувством я отходил тогда от берега: мне казалось, что не успеют эти люди окончить к зиме свои постройки и, после усиленных трудов в течение всего лета, проведут суровое время года в палатках. Может быть, это думали и сами солдаты, а потому куда ни заглянешь — везде кипела работа. В щелях окрестных гор не умолкал стук топоров; в глиномятных ямах и возле них не переставало шлепание; верблюды, оторванные от своего домашнего быта и привычные ничего не делать, таскали лес громадных размеров я не затихали, почти с утра начав свой рев то пронзительным, то хриплым голосом. He успевали они, дотащив свою ношу до места, перевести дух и, вытянув свои шеи к земле, Щипнуть хоть какой-нибудь пруток в место травы, а не то хоть щепку, как уже затягивались солдатами над той же ношей «дубинушка» и — «раз, два, три». Снизу солдат, сверху солдат, на бревне солдат, в лямке солдат; — стон стоял над лагерем точно на фабрике.

Долина, no которой протекает Нарын, и где строилось наше укрепление, сжата с севера и юга горами на столько, что не малой задачей было выбрать на ней такое место для укрепления, [145] чтобы им не командовали окрестные высоты с юга и, вместе с тем, оно не отходило бы от караванного пути; с севера же горы спускаются к реке прямо обрывом.

В июле месяце, стоя на правом берегу Нарына против моста, можно было видеть такой хаос, в котором не только незнакомый с планами предполагаемых построек, но и сами работавшие, кажется, не разбирали ничего. Впрочем это и понятно, потому что в то время еще не было разбито укрепление. Теперь же, в октябре, подъехав к тому месту, где я с замирающим сердцем смотрел прежде на охотников ловивших бревна, я видел только скелет от китайского моста, да стаю галок, рывшихся в заброшенных очагах, где когда-то варился солдатский обед, и только вдали, по старому, тянулись вереницы верблюдов. Река шумела, но меньше чем три месяца назад и, заглушая все внешнее, бессильна была заглушить в душе какую-то непонятную тоску, рождавшуюся от одного вида этого неприветливого места. Перекладины с моста были сняты: это значило, что отряд построил уже другой мост и перешел на новое место, то самое, где, в июле месяце, среди груд потасканых материалов, нельзя было ничего разобрать. Я поехал медленно вниз по реке, стараясь предначертать себе приятную картину, которая носила бы на себе оттенок спокойствия и довольства — награду солдат за трудовую их, жизнь в течение лета. Так я подъехал к вновь проделанному спуску и очутился перед широким и прочным на вид мостом, упирающимся в подошву обрыва левого берега. Боже мой! отсюда виднелся на другой стороне все тот же хаос, что и прежде, еще хуже того: недоконченные стены будущих казарм смотрели как развалины, а груды разных материалов и ямы рядом с ними, из которых торчали человеческие фигуры, еще больше старались убедить в этом мой глаз. День хотя был ясный, но довольно холодный — верхушки гор уже побелели и со всего выдающегося в лагере только-что сиял иной, оставив по себе сырые пятна. Теперь было видно уже не лихорадочное движение, а просто сражение с трудностями и препятствиями. Я нашел отрядного начальника среди работ. Зная его самолюбие, я боялся коснуться вопроса о времени окончания построек; но меня крайне удивили его самоуверенность и веселость.

— Что проехали по мосту, по русскому мосту? каков? был его первый вопрос.

— Отличный, отвечал я. [146]

Распросив мена о цели моего приезда в отряд и о предстоящей поездке в Кашгар, он повел меня по лагерю, показывая что сделано с тех пор, как я не был в отряде.

— Нельзя еще месить, ваше превосходительство, докладывает ему на дороге унтер-офицер.

— Вздор! отвечал ему отрядный начальник. Пойдем, я покажу тебе, что можно.

Мы пошли вместе к глиномятной яме. Внутренность ее состояла из кочек замерзшей глины, едва лишь оттаявших сверху.

— Лопату сюда! крикнул отрядный начальник.

Подали лопату; он вскочил в яму и начал собирать с кочек отмякшие верхушки.

— Что, глины нет? а это что? пока употребишь ее в дело, тут еще оттает.

— Работать!

Мы пошли далее по постройкам и мастерским; тогда я увидел, как много уже сделано и как не мало однако остается еще.

— Будет окончено, говорил отрядный начальник шепотом, озираясь кругом. Будет. Я сказал 2-й роте, что не уйдем отсюда, пока для 3-й роты не окончим, как следует, помещение, и посмотрите что будет. Они знают меня и верят, что я не уйду отсюда, пока не исполню, что взял на себя. Что за молодцы парод! верите ли, что только неделю назад они перестали кидаться в воду ловить бревна, и то потому, что больше не нужно лесу. И все это ради молодечества.

— Я слышал, еще бывши в.г. Верном, что у вас утонул один из ловивших бревна; это, должно быть, сильно подействовало на прочих охотников, сказал я.

— Да, утонул, проговорил со вздохом отрядный начальник — но что они за молодцы!

Отрядный начальник был человек доброго сердца; при напоминании моем по лицу его скользнула печальная мысль.

Все мы здесь на волоске. Это не работа, а сражение; солдаты знают это... Вы ведь видели, что никакая бона не в состоянии была задерживать лес, вы видели, что бревно не плывет, а летит по воде..... Было полноводье, страшно было стоять на берегу, а охотники не желали упускать напрасно лесу; они, как всегда, очередуясь, кидались по одному в ту отчаянную струю, в которой неслось бревно; на этот раз один оплошал не успел схватить брошенного ему причала и... теперь уж он [147] верно в Аральском Море (Нарын есть верховье реки Сыр-Дарьи). За этим бревном, через обычный промежуток времени, показалось у моста другое бревно, и что же бы вы думали? очередной не задумался ни на минуту, кинулся туда же, схватил следующее бревно и доставил к месту. И очередь не изменилась......

Мы шли к одному из флигелей. Вестовой открыл дверь и меня приятно поразила неожиданность: это была совсем отделанная квартира, предназначенная для будущего коменданта. В ней пылал камин, была мебель и коллекция рогов диких животных, служившая и для сиденья и вешалками.

Отрядный начальник был озабочен этот день одним обстоятельством, но, кажется, не желал мне этого показать, и я заметил только потому, что, говоря со мною о весьма разнообразных предметах своего отрядного быта, он вдруг прерывал речь, посылая вестового то за тем, то за другим офицером и, в ожидании прихода их, терял нить своих рассказов, а с приходившими, по его требованию, говорил об одном и том же предмете, только с разных его сторон. Дело вот в чем: в лагере был покойник, солдат, которого убило камнем в горах, где он работал с прочими. Офицеры были нужны отрядному начальнику для присмотра за работами, а туи приходилось отрывать одного из них для производства следствия. Хотя следствие в этом случае не могло быть продолжительным, но тогда оно и не могло быть вполне точным: смерть постигла солдата почти мгновенно, причем он свалился в обрыв и был поднят уже с разбитой головой. He знаю наверно, но мне пришло на мысль, что в голове отрядного начальника рождался вопрос: камень ли сверху разбил солдату голову, отчего он и повалился вниз, или с ним случился внутренний удар, от которого он прежде свалился и при падении разбил себе голову? Во втором случае, в отряде было одним несчастием меньше, а в первом, успех построек сопрягался с одною лишней, против бывших уже жертв.

Как обогрело солнце, работы пошли по успешнее; солдаты спешили оканчивать уроки, чтобы сходить в баню и помыться накануне праздника.

Выйдя от отрядного начальника, я отыскал моего товарища-сослуживца; он приютил меня у себя в землянке, если не обширной, за то теплой и совершенно сухой. Усталость не позволяла мне в тот же день побывать у прочих офицеров, с которыми я познакомился здесь в первый мой приезд, и даже с некоторыми [148] еще раньше, а потому я отложил это до следующего дня, надеясь, на празднике у одного из них, встретить сразу все общество.

Жилице имянинника, Якова Кузьмича, очень походило на землянку, хотя размерами было гораздо больше той, в которой я гостил у товарища, Чтобы попасть к Якову Кузьмичу, я, выйдя из своего помещения, пошел по указанию солдата на север, лавируя, дежду еолдатскими землянками, похожими на норки сурков; затем обошел склад провианта, попал в обоз, служивший вместе с тем и коновязью, перепрыгнул через веревку, причем напугал привязанную к ней лошадь, наткнулся на овцу, наступил на хвост толстого, претолстого пса, который чуть меня не укусил, перескочил через длинный ров, предназначенный для фундамента, и взбежал на бугорок,., Виднелась впереди землянка: эта-то, я и думал, принадлежит именинику; я готов был уже направиться туда, как из-под бугорка, где я стоял, показался подпоручик В*. Он догадался, что я ищу Якова Кузьмича, и поторопился свести меня с крыши, сказав, что я стою над головой именинника и, переваливаясь с ноги на ногу, делаю сотрясение, от которого известка отскакивает от потолка и падает в чашки с налитым чаем. Вход к Якову Кузьмичу был устроен несколько иначе, чем это делается в домах: нужно было не подняться 5-6 ступенек, а спуститься вниз. Сделавши это, я очутился в Сенях; направо и налево было по двери; одна в приемную, а другая в людскую. Белый некрашеный и ничем непокрытый стол был выдвинут на середину комнаты и заставлен чайным прибором, с кипящим самоваром, а вокруг стола и на кроватях, расставленных вдоль стен, сидели гости.

Деревянный, плохо-сколоченный, но чисто вымытый пол заходил, подо мною, как клавиши на фортепиано. Я не ошибся, меряя на свой аршин и полагая найти этот праздник в лагере похожим на подобные же, бывшие в том отряде, где я служил два года раньше. Всякий с любовью к г. Верному распрашивал меня о тамошних новостях; я удовлетворял всякого сколько мог. Беседу нашу беспрестанно прерывали вестовые, приходившие то за тем, то за другим из гостей, которых с того времени я уж не видел до обеда.

Ни одной жалобы на судьбу я ничего подобного мне не приходилось слышать, может быть потому, что заветревшие и почерневшие лица и руки офицеров говорили сами за себя всякому, кто показывался из города. Против ожидания даже разговор не [149] вертелся вокруг одного и того же обыденного: точно ни уж надоело свое до смерти. Кирпич, известь, бревна, мост, вот и все, о чем они могли бы говорить и спорить; но как и эти отделы были розданы разным лицам, а следовательно на каждый предмет был свой специалист, то и тут исчезала возможность каких-нибудь споров.

Терять времени было нечего, а потому самовар был заменен закуской. Еще весной, именинник, предвидя невозможность приобрести в лагере вина, взял с собою в отряд одну заветную бутылку мадеры, которую и хранил секретно до 9-го октября. Теперь ей суждено было разыграть ту завидную роль, которую несумел выполнить кувшин рижского бальзама, также взятый к этому дню, но не под силу, верно, искушение выбрал себе именинник: кувшин от бальзама тоже был на столе и даже полон, да только не тем, чем был налит сначала.

— Бальзаму, господа, прошу откушать, бальзаму и мадеры — спрашивал именинник, зная кому что приятнее.

— Хорош, слышались похвалы бальзаму, весьма хорош, только немножко будто скипидаром пахнет, замечали гости.

— В этом-то и суть, весь букет, отвечал хозяин.

Я тоже попробовал бальзам, и не сразу угадал, что это вересковая смола, распущенная в спирту, или просто настой вереска.

Подошли песенники к окошку и грянули военную; лица всех оживились, пирог стал разбираться усерднее, разговор погромче, стало слышаться: «когда приеду в Верное, непременно постараюсь...» или…:«а что? разве не отпустят в Верное? хоть на неделю?» или: «эх! кабы я был теперь в Верном......»

Отрядный начальник имел много хлопот, а я добавил ему еще: нужно было написать письмо правителю Кашгара с уведомлением о том, что я еду в его владения с поручением от военного губернатора; нужно было назначить для меня конвой, помочь мне искупить лошадей для поездки в Кашгар, придумать, что бы послать со мною Якуб-беку в подарок, и много еще нужно было сделать разных распоряжений прежде, чем отправить меня из отряда. У меня тоже были свои хлопоты: перебрать и уложить хорошенько вещи, приладить вьюки, прокипятить барометр, нанять вожака и лаучей 2. Никто не завидовал моей командировке в Кашгар; все пророчили мне слишком долгую разлуку с Россией, [150] а под-час, не сдержа своих секретных предположений, сулили мне и много горя. На это имелись у них свои основания: в Кашгаре был правителем коканец Якуб-бек, человек крутого нрава, а к тому же самодур и фанатик. Опасаясь с нашей стороны неприязненных действий, в скорости которых, его убеждали приход русских на реку Нарын и постройка там моста и казарменных помещений, он стал смотреть на нас волком. Хотя притязаний на реку Нарын он не обнаруживал, но тем не менее ему было бы приятнее, если бы Нарынский край оставался попрежнему пустыней, обитаемой лишь кочевыми киргизами, почти магометанами, народом готовым и нашим, и вашим, судя по тому, кто сильней, и имеющий большую склонность к мусульманам, чем к нам; словом, таким народом, часть которого Якуб-бек уже угнал к себе, чтобы получать от него подать, и, при нашем движении к Кашгару, поставить его на дороге и хоть сколько-нибудь замедлить тем приход незваных гостей.

Как бы то ни было, лишь только в щелях Тианьшана раздался стук топоров, он принялся тоже за постройку крепости? по трактам ведущим в его владения.

Обстоятельства, предшествовавшие моей поездке в Кашгар, были следующие: торговый караван нашего купца Хлудова, шедший туда, был встречен выстрелами и должен был вернуться. После этого купец Хлудов послал Якуб-беку подарки и просьбу о пропуске его каравана; подарков Якуб-бек не принял, а на письмо его ответил письмом, запрещавшим показываться с торгом в его владения. Так как недружелюбную встречу каравана купца Хлудова кашгарцы объясняли неизвестностью того, что караван был купеческий, то военный губернатор Семиреченской Области дал купцу Хлудову письмо к Якуб-беку, в котором свидетельствовал, что купец Хлудов едет в Кашгар лишь с торговыми целями. Это, при новой попытке Хлудова, помогло ему: он сам был пропущен в Кашгар, а караван задержан на дороге. Всевозможные убеждения г. Хлудова в миролюбивых отношениях наших к Якуб-беку склонили последнего поверить его словам, хотя не вполне, но на столько однакож, что он решился отпустить с Хлудовым в Ташкент своего родственника, муллу Шади-мирзу, для заключения с туркестанским генерал-губернатором торговых условий, a караван обязал ждать на дороге ответа, который должен был привезти его посол.

Обещание свое доставить Шади-мирзу в Ташкент Хлудов [151] выполнить не мог, потому что признать родственника Якуб-бека посланником и отправить его в Ташкент военный губернатор не решился без предварительного разрешения на это генерал-губернатора. Задержка Шади-мирзы в г. Верном стала известной Якуб-беку, и он сделал на основании этого предположение, что русские арестовали его посла. В одном из писем его к военному губернатору он даже выразился так: «один мой человек, куда-ни-шел! у меня много еще людей! делайте с ним, что хотите». В это время пришло от генерал-губернатора распоряжение о предложении Шади-мирзе ехать в Петербург и, вместе с тем, о командировании меня в Кашгар. Шади-мирзе очень не хотелось, чтобы я ехал туда; мне казалось, что он боялся, чтобы Якуб-бек не сделал бы со мною чего нибудь такого, что должно было-бы потом отразиться на нем, как на уполномоченном. Он предлагал военному губернатору командировать вместо меня кого нибудь из киргизов, но судьбе было угодно удовлетворить моему любопытству. Отправляясь в Петербург, Шади-мирза оставил мне одного своего человека, прося доставить его в Кашгар. Я был очень рад этому и берег моего спутника Сапахуна, вида в нем человека, который лично мог засвидетельствовать Якуб-беку, что посол его содержался у нас хорошо. В Верном, собираясь в дорогу, я был веселее, чем на Нарыне; здесь, независимо того, что я слышал от знакомых, мне приходилось видеть на каждом мелочном обстоятельстве недоверие киргизов к успеху моей поездки. Когда я хотел нанять в дорогу лошадей, с меня просили за лошадь в месяц почте столько-же, сколько она вся стоит; охотников быть моим вожаком вовсе не оказалась, лаучей — тоже. При всем желании моем отправиться поскорее, в два дня, прожитые на Нарыне, я еще не мог собраться; а между тем тяжелые тучи над горами и падавший снежок все больше и больше пугали меня, обещая завалить проход Богушты, по которому я полагал перейти Тианьшанский хребет. Киргизы начали мне подводить для продажи лошадей и верблюдов, но с такими промежутками, что я и в неделю не набрал бы нужного числа их, если бы мне не помогли офицеры, уступая своих собственных, у кого были лишние. На третий день подошел к отряду из Кашгара караван с бязями 3 и начальник его сообщил, что перевал Богушты уже непроходим на верблюдах. Я пожалел, что избрал Богушты, но поправить ошибки уже не было возможности, [152] так как отрядный начальник, в письме своем к Якуб-беку, уведомил, что я отправляюсь по этому пути, а следовательно изменение маршрута могло навести мнительного правителя Алтышара на какое нибудь подозрение. He желая однако попасть в безвыходное положение в горах и подумывая о проходе Таш-Рабат, как об удобнейшем, я попытался подействовать на моего спутника Сапахуна, чтобы сделать его, так сказать, свидетелем того, что безрассудно с моей стороны тонуть в снегах Богушты, когда можно гораздо легче пройти по другому проходу. Сапахун, с того часа, как разбили мою палатку в отряде и уложили в ней вещи, вколотил вблизи ее колышек, привязал к нему свою лошадь, повесил ей на морду торбу, а сам уселся на кошме возле; в таком положении я заставал его всегда, когда случалось проходить мимо. Видя в нем некоторую защиту от Якуба-бека, если последний заподозрит, что посол его содержится у нас дурно, я ничего не жалел для моего спутника; зная что он не прочь выпить, я ему давал спирту, сколько он хотел, и дарил по нескольку раз в день деньги по 20 и 30 коп. на покупку пельменей, приготовляемых в отряде одним торговым мусульманином. Мяса нашего колотья он не ел сперва. Проходя мимо палатки и видя Сапахуна сидевшим с поникшей головой, точно в дремоте, я окликнул его; он вскочил и, как всегда в моем присутствии, снял шапку. Распросив его, сыт ли он и достаточно ли пьян, и получив вполне удовлетворительные ответы, я показал ему на горы.

— Как-то пройдем по Богушты? He знаешь ли, какой дорогой лучше идти?

— Нет, не знаю, отвечал он коротко.

— А какой дорогой ты шел сюда с Шади-мирзой?

— Не помню.

Отрядный начальник написал, Якубу-беку, что я еду через — Богушты, а проход этот уже занесло снегом, так не поехать ли нам через Туз-Ашу, или Таш-Рабат? как думаешь?

— Нет, ничего не скажу. Поедем куда хотите.

По лицу Сапахуна было видно, что он трусил вмешиваться, в дело. Я почти даже предвидел, что эта попытка не удастся, слышавши раньше, как много нужно кашгарцу иметь осторожности, чтобы доносить на плечах свою голову.

Теперь зевать уж было нечего; не только день, но и час промедления мог много повредить путешествию. [153]

11-го октября, по моим расчетам, посланые 8-го числа два киргиза с письмом к Якуб-беку уже были на месте, следовательно, там уже известно, что я еду. Лошади, седла, уздечки торбы были закуплены, вещи упакованы, Сапахун сыт, полупьян и снабжен на дорогу нюхательным табаком, который он кладет себе в рот за щеку; овес на дорогу куплен; носок медного чайника, сломавшийся в дороге, припаян; лошади подкованы; конвой готов, и мне только сесть на лошадь. Оставалось нерешенным, кому ехать со мною вожаком. При отряде находилось десять человек киргизов в качестве почтарей, которые возили бумаги и в Кашгар, но, не имея права ни на одного из них, до последней минуты я приискивал себе вожака из киргизов свободных, приехавших в отряд с провиантом. Охотников не находилось ни за какие деньги; память о вожаке, служившем полковнику, ныне генерал-майору Полтарацкому, при его рекогносцировке, еще не изгладилась в орде. Вожак тот, через год после своего путешествия с генералом Полтарацким, попал в Кашгар и с того времени о нем никто не знает ничего положительного, хотя ходят слухи, что Якуб-бек его зарезал. Всякий из киргизов думал, что и его, как вожака, постигнет та же участь, и я не имел права разуверять в этом, будучи много наслышан о произволе и фанатизме Якуба-бека и о неспособности его додумываться в подобном случае, виноват ли человек, что показывает дорогу, которую знает почти всякий тамошний киргиз. Начальник отряда, чтобы дать мне, наконец, возможность выехать, назначил вожаком состоящего на службе почтаря. С своей стороны я обласкал этого киргиза, дал ему денег, пообещал халат и напомнил, что в Кашгаре он найдет еще четырех своих товарищей по службе, из которых двое уехали туда уже неделю назад с письмом от военного губернатора, а двое 8-го ноября, с уведомлением отрядного начальника о моем следовании.

День 11-го октября был ясный и теплый: снег, выпавший ночью, стаял на долине. Простясь с офицерами и отрядным начальником, я приказал своему каравану трогаться. Путь мой лежал сперва на юг, несколько в гору, до того места, где из щели выбегает река Чар-карытма, на одном из арыков которой стояла русская мельница.

Тут, отдавши честь пикетному посту и окинув взором еще раз лагерь, я завернул за мысок и пошел по речке, весьма извилистой на всем протяжении ущелья и почти на каждом шагу [154] оказывавшейся мне как-то поперек пути. Мы ехали молча, беспрестанно останавливаясь для перевьючки лошадей. Сапахун, принарядясь в чалму и халат, подаренные ему в Верном, с ружьем повешенным на плече, ехал стороной; я старался разговориться с ним о предстоящей дороге, узнать, какие замечательные места встретятся нам на пути, но он отговаривался полным незнанием.

Первый переезд мне казался чрезвычайно продолжительным может быть потому, что ущелье по р. Чар-Карытма однообразно. Дорожка разбилась на две: одна пошла на запад к отрядному хутору, на долине Атбаши, а другая прямо на юг, наперерез той же долины. Солнце закатывалось. Мы остановились ночевать у речки Чары, которая, впрочем, называется речкой только потому, что здесь нет настоящих рек, а все горные ручьи. Чары шириною около 1 1/2 аршин, а глубина ее не позволяет почерпнуть ведром воды без того, чтобы не задеть за дно. Холод заставлял позаботиться о дровах. Из щели, откуда выбегает Чары, выглядывал еловый лес; туда отправились конвойные за хворостом, а я, между тем, улегся на разостланный на земле войлок и слушал вожака, киргиза Тума. Сколько я заметил, чай в поле не нагоняет бессонницы. Я проснулся на другой день, когда солнце уже порядочно поднялось над горизонтом и спряталось за облака.

Скучно было ехать по щебню, перевалами, похожими один на другой, и вдобавок в пасмурный день; но местность скоро стала выравниваться и тропинка вышла на долину Атбаши. Тут подул на нас ветер с юга и полетели снежные хлопья. День становился все темней и темней. Скалы Тияньшана, посинелые, точно озябшие, угрюмо смотрели через долину нам прямо в лицо и не столько скрадывали действительное расстояние до них, как пугали своей неприступностью. Пропустив вперед караван, я остановился с переводчиком и с одним казаком близ могилы киргиза Сарыка. Могила эта построена в виде двора, с толстыми сплошными стенками, имеющими на углах комки глины, изображавшие первоначально какие нибудь фигуры, но размытые впоследствии дождем и растрепанные голодными птицами, которым служили любимым седалищем в этой долине.

Пока я, усевшись на земле, выжидал, чтобы караван мой скрылся из виду и, потирая руки, отогревал их для работы при барометре, прошло с час времени. Долина спускалась к реке легкими уступами до самой подошвы Тияньшана, и потому потерять [155] из виду кого нибудь на ней было невозможно, тем более, что, кроме невысокой травы, сколько я мог видеть на запад и восток, не выдавалось ни кустика, ни большего камня. Когда я останавливался для барометрических наблюдений, урядник всегда вступал в особенно-интересный разговор с моим спутником Сапахуном и тот ехал поэтому не оглядываясь. Как, однакожь, я ни доверял способности урядника заговорить подозрительного кашгарца, тем не менее не считал нужным торопиться, потому что барометр, вынутый из чехла, и находившийся при нем термометр требовали некоторого время для принятия ими температуры воздуха. Посматривая по сторонам, я увидел влево, вдали, черную точку. Первая моя мысль была, что это всадник. В бинокль я рассмотрел, что это целое стадо рогатого скота или табун лошадей, a в стороне от него еще такое же собрание живых существ. Видя на долине достаточно корму, я не удивился бы присутствию здесь скота, если бы не знал раньше, что, пока вопрос о границе не возбужден, долина эта, за исключением нижней части, где находился наш хутор, остается необитаемой ни нами, ни кашгарцами. Пока я раздумывал, чей бы мог быть скот, табун подвигался ко мне и я мог уже пересчитать до одиннадцати голов: все они были одной черной масти. Скоро затем я уже не сомневался, что это кабаны. Из каравана моего тоже увидели добычу и несколько казаков бросились к ним, но у кабанов ноги здоровые, а сами она такие рослые, что, когда, испуганные, побежали в мою сторону, я перетрусил еще больше их. После этого, пересекая долину, я замечал в разных местах ее площадки, взрытые так глубоко, будто были вспаханы: это была работа кабанов. Показываясь целыми косяками то с той, то с другой стороны, они развлекали нас и давали казакам тему для нескончаемых рассказов про охоту.

Мы подъезжали к горам; уже был слышен шум речки Атбаши, пробегающей у подошвы их и подмывающей обрывы, а ряд гор, казавшийся издали сплошным, все еще не давал даже приблизительно понять, по какой щели мы начнем царапаться. Вожак Тум мне указывал на лог; но логов. там так много и все они поросли лесом, и все так круты, что я охотнее предполагал тот раз, что я близорук, чем то, что мы полезем на 45° покатости, вдобавок по снегу, которым были полузавалены логи. Тум знал хорошо окрестности; он называл мне замечательные места, повторял несколько раз и экзаменовал меня [156] в этом, пока я не успевал те сведения записать в свою дорожную книжку. Он не придерживался строго тропинок, а вывел нас прямо к тому пункту, где сходились все дороги, идущие от Нарына к избранному мною проходу. Этот узел путей приходится против того места, где река Богушты, простясь с узким и глубоким ущельем, по которому бежит из-под облаков, спрыгивает с последнего уступа прямо в реку Атбашу. День был на половине; снег не переставал идти; ветер не утихал. Мне, и, я думаю, всякому из нас, хотелось есть, а тут и дрова для варки при устье Богушты и, может быть, последняя травка, так как вверху ущелья ее придавил уже глубокий снег. Я долго был в, раздумье что делать: оставаться ли тут ночевать, или идти дальше. Люди, бывшие со мною, поговаривали между собой, что хорошо бы ночевать; Тум даже желал этого и сулил мне, что завтра мы успеем перевалить хребет, на том основании, что он всегда в один день с почтою проезжал из отряда прямо, через перевал на южный его склон. Может быть, я и послушался бы его, если бы снег не валил так усердно; на этот раз я боялся, что снег, в течение ночи, окончательно занесет проход. Караван остановился, ожидая приказания. Долго думать, было некогда; получив от Тума сведение, что по ущелью будет лес, я решился идти. Возле воды прохода не было; дорожка шла по левому берегу, который, чем дальше, тем был выше над руслом и круче; хотя тропинка была завалена глубоким снегом, но потерять ее было невозможно, потому что свернуть с нее было некуда, кому жизнь дорога: слева обрыв, справа непроходимые груды камней. Правый берег совершенно похож на левый; глядя на скат его к реке, можно было безошибочно рисовать себе и скат того берега, по которому подвигались мы и по которому пришлось бы катиться тому из нас, кто оборвался бы с него.

Правый берег представлял больше мест непокрытых снегом, особенно там, где голые камни свешивались над обрывом и наиболее подвергались ветрам. На таких местах виднелись резко, обчерченные дорожки, сходившиеся и расходившиеся в разные стороны. Дорожки те ничем не отличались от так называемых койджолов, по которым спокойно ездят киргизы и русские, привыкшие к путешествиям в горах. Пробираясь с замирающим сердцем по опасному косогору левого берега и видя на правом берегу одну из таких тропинок, начерченную как по шнуру, я досадовал, что пошел не той стороной, и, случись возле меня Тум, [157] я бы, быть может, и упрекнул его, как вожака, в недостаточности соображения; но Тум был от меня, судя по характеру местности, очень далеко, сажен пять впереди. Догнать его, где нельзя никого объехать, было невозможно, а голоса моего он не услышал бы. Он ехал себе, сидя бочком на седле, и помахивал плеткой так беспечно, точно под ним скатерть-дорога, a вовсе не то, что было в действительности. Случалось, он на секунду останавливал свою пегую кобыленку: меня это мучило, мне казалось, что дальше уже нет пути; но после попыток Тума свернуть в ту или другую сторону, причем кобыленка упрямилась, он стегал ее раз-два плеткой и, как ни в чем не бывало, продолжал путь. На месте такой остановки я находил яму или острый камень, занесенные снегом. Дорожки, между тем, по правому берегу стали колесить, путаться и спрятались за один огромный, свисший с берега, камень, готовый свалиться в воду. Немного погодя, поравнявшись с этим камнем, я увидел возле него маленькую площадку, на которой сошлись с разных сторон шесть дорожек; чтобы разойтись, им не было другого пути, как no крутому, почти отвесному обрыву, в воду. Тут я догадался, что дорожки эти не койджолы. Тум остановился пред этим местом и с улыбкой указал мне рукой на невозможный для лошади спуск с того берега и на безвыходное положение всадника, который забрался бы туда; немного погодя я увидел пару архаров, совершавших свое обычное шествие на водопой; они медленно подошли к площадке, а потом, заметив нас, кинулись стремглав с обрыва, должно быть в воду, которой мы однако с берега видеть не могли по причине узкости ущелья. Через некоторое расстояние, появились снова дорожки, приводившие к подобным же обрывам; я следил за ними и видел на них уже не одну пару, а целые стада архаров. И немудрено, что их много там, когда добывать их оттуда нет никакой почти возможности. Нужно быть более чем страстным охотником, чтобы решиться спуститься к воде и подкарауливать их там; прежде чем убитый архар может попасть на левый берег, он разорбъется в куски об острые камни, по которым его пришлось бы тащить. На обоих берегах сталь показываться верхушки елового леса, растущего по скатам; чем дальше, тем лес забирался выше и, не доходя половины подъема, уже заслонял собою дорогу и заставлял нас нагибать головы, чтобы не оставить на ветках или шапки, или глаз. Хотя корни деревьев, торчавшие из земли, и представляли нам собою лишнюю [158] преграду, но как-то веселей стало ехать, может быть потому, что являлась смутная, вероятно неосуществимая, но тем не менее приятная надежда, схватиться, в случае падения с лошади, за ветку и повиснуть на ней, пока спутники не выручат. Бог миловал: никто из нас не упал, и мы, после благополучного перехода одной промоины, преступить к которой сначала задумался сам Тум, остановились на небольшой площадке ночевать.

Снег в это время переставал, а от ветру нас укрывали деревья со стороны реки и горы с противоположной; если же вдоль щели и сквозил еще ветер, то он не очень беспокоил нас, как потому, что на душе у нас стало легко, так и потому еще, что мы испытывали в то время гораздо серьезнейшее ощущение от пустоты в желудках. Смотарив 4 лошадей, сложив с себя бережно оружие на котомку и прикрыв его шинелью, казаки подшучивали один над другим, в ожидании, когда молодой семиреченец откупорит жестяную флягу со спиртом. Порция спирта оказала свое действие. Казаки готовы были хоть снова в дорогу, а не то за дело, которого было тоже не мало. Чтобы разбить палатку, следовало очистить место от снега, а снег хотя был всего только в пять вершков, но так крепко забился в траву, что без лопатки его оттуда не выцарапать. Нарубили шашками еловых мысок 5, сняли с вьюка котелок и мясо; дело стало только за водой, спуститься к которой по обрыву было нелегко. Ночь в ущелье прошла благополучно. Солнце застало лошадей наших за работой: они усердно разгребали ногами снег и щипали траву, а мы, проснувшись от холода еще до света, ёжились возле костра и варили себе чай и мясо. Когда солнце осветило площадку, где мы ночевали, мне понравилось это место, и будь я тут при другой обстановке, т.е. не томись я неизвестностью, пройдем ли через самый перевал, будем ли в состоянии отыскать свой след, по которому шли сюда, я просто восхищался бы этим местом. День обещал быть ясным; хотя и были на небе тяжелые тучи, но они стояли неподвижно над местом, пройденным нами вчера, и носились ниже нас.

Здесь вожак предложил запастись дровами, так как далее, уже нет лесу: мы воспользовались этим советом и, тяжело навьюченные, тронулись дальше. Лес начал редеть и мельчать, а затем через час ходу, спереди и сзади нас, с боков были [159] только голые скалы. Ущелье, по которому бежала река Богушты, уже не было так глубоко: по временам мы видели ее воду. Дорожка начала приближаться к руслу; казалось, вот скоро и истоки речки, а следовательно и высшая точка перевала. В этом ожидании мы прошли уже несколько верст, беспрестанно останавливая лошадей, чтобы дать им перевести дух, а Богушты все еще стремилась, но уж далеко не так бойко, как внизу; здесь начала с рекою справляться ледяная кора, которую ей еще удалось однакожь сбросить с себя, или вспучить, чтобы она не мешала прыгать по обледенелым верхушкам камней, лежавших на пути. Ущелья не стало; Богушты журчала где-то под ногами, прикрытая крепким слоем слежавшегося снега; правый и левый берег почти сравнялись, образуя холмы. Впереди был небольшой хребет, из-за которого торчала, как треугольная шляпа, багрово-синяя скала, а перед ним куча камней, из-за которой вытекал водопадом один из притоков Богушты, и небольшой ложок полный снегу. Ртуть в барометре на этой высоте спустилась до 514,3 миллиметра, при R — 1/2 ясной погоде и слабом ветре с юга. Было девять часов утра, Мне казалось, что идти дальше некуда, но не то казалось Туму: он бросился прямо в лог; кобыленка его визжала под нагайкой, тонула в снегу и выскакивала на прежнее место. Тум не делился ни с кем своими предположениями, и мы верили ему, как капитану на корабле. Он объехал стороной лог я остановился на хребте; мы потянулись по его следу. «Ну, ну, немного осталось», покрикивали казаки на вьючных лошадей. Действительно, кроме предлежавшего хребта, до которого оставалось не более 100 сажен, все было ниже нас. Прежде чем подниматься на этот хребет, мы выпили понемногу спирту для облегчения дыхания, так как воздух там был довольно редок, и предложили тоже Туму; он не отказался и заметил, между прочим, что мы будем еще выше этого места. Мне кажется, что казаки поколотили бы его за эти слова, если бы не стеснялись моим присутствием, а обругать-то обругали. Тум был того мнения, что брань на вороту не висит; он только самодовольно улыбался, понимая свое высокое положение.

«Ну, ну, благословенные, постарайся» покрикивали конвойные, сидя уже не на спинах, а на хвостах своих лошадей. — «Еще, еще! ну, ну», и голос их точно обрывался, когда они ступали на вершину.

Я не кричал, а потому, входя на хребет, голос мой не [160] обрывался, но за то у меня точно вывернулись все внутренности от того что я увидел там: перед нами опять лог и за ним опять поперечный хребет, только еще повыше последнего. Я молчал, потому что бранить, кроме самого себя, было некого. Тум сунулся в снег, но на первом шагу засел с своей пегой лошаденкой так, что ни взад, ни вперед; кобыленка опрокинулась, он слетел с нее и тоже завяз. Казаки его вытащили, лошадь тоже выбилась на отоптанное место. Солнце стояло высоко и небо было чисто; это еще ободряло нас. He теряя времени, Тум пробовал перейти лог по разным направлениям, но все неудачно. Может быть, мы провозились бы так и до ночи, если бы в один голос не решили, что нужно уминать снег. Я и по настоящее время того мнения, что это было самое благоразумное.

Мы развьючили лошадей, смотарили их и, затем, выбрав для пути самое кратчайшее направление, принялись общими силами утаптывать на нем, снег. Тум первый вошел в эту массу по грудь и лег; покатавшись по тому же месту, он встал, отошел дальше и опять лег; другие подражали ему, а когда след был доведен до хребта, водили по нем в зад и вперед развьюченных лошадей, а затем и проехали со вьюками. После этих трудов мы незаметно — поднялись по скале, местами голой, местами со снежными буграми, и Тум сказал, что мы на перевале. Я сделал там барометрическое наблюдение, причем ртуть в барометре стояла на 470 1/2 миллиметрах. Такому понижению ее способствовала отчасти и перемена температуры: R показывал 5° и ветер дул уже с севера. Было два часа.

Нет сомнения, что мы устали и проголодались, но останавливаться на перевале было невозможно: там не было ни места для ночлега, ни травы для лошадей, и, наконец, там так холодно, что мы замерзли бы ночью, Как ни труден был спуск, однако, видя перед собой внизу места обнаженные от снега, мы от радости почти преодолевали препятствия, скользили и спускались. He так впрочем заманчивы оказались места, к которым мы стремились: травы на них уже не было и кочковатая поверхность не позволяла разбить палатки. Приходилось волей-неволей тянуться еще дальше вдоль замерзшего ручейка, которым начинается речка южный-Богушты, Тум обещал привести нас на хорошее место, где нет снегу, где вода бежит открыто и где есть корм для лошадей. Долго, мы ждали этого места и только когда стало совсем темно, [161] под ногами наших лошадей зашлепала вода. Тут мы простились с Тианьшанским хребтом и считали себя гостями Якуб-бека.

Следующий день мы шли по местам довольно ровным, на которых было хотя немного, но достаточно корму для лошадей и отыскивался тезек 6, без чего не доставало бы нам взятых с собою дров.

Нельзя сказать, чтобы время шло скоро, хотя я не был без дела: записывал, по указанию Тума, названия прмечательных мест и наносил их на свою распросную карту. Чтобы выиграть время нужное для разведения огня, я поехал вперед, взяв с собою одного казака и Тума с дровами. Показалась долина; мы пришпорили лошадей, подъехали к Аксаю. Я полагал сделать привал, напиться чаю, дать пощипать лошадям травки и затем начать подъем по реке Теректы. Но каково было наше удивление, когда в этой реке, грозной во время весны и имеющей тогда русло шириною в версту, не оказалось ни одной капли воды.

Тум задумался. «Теперь уж не пить нам никогда чаю», проговорил он печально.

— Почему? спросил я. Разве дальше нет воды?

— Есть, да не для нас. А вот что, сказал он вдруг, как бы пользуясь счастливой мыслью: поедем влево, там, в реке Майдаш, впадающей в Аксай, есть вода.

— Да ведь это нам не по дороге, заметил я; ведь путь отсюда направо к реке Теректы, там тоже верно есть вода?

— Есть-то есть, но...

— Так в чем же дело?

Тум молчал. Я посмотрел на него и удивился; в лице его не было ни кровинки, губы посинели и слегка дрожали.

— Что с тобой? допытывался я.

Тум молчал.

Он, ваше благородие, сказал за него казак, боится, что нас убьют сегодня; всю дорогу надоедал нам и шепотом говорил, что не видать нам больше Нарына, что за Аксаем кашгарский пикет есть; там нам и конец будет.

Как я ни старался успокоить Тума, уверить его, что нас не только не убьют, а примут с почетом и подарят ему халат, он только из приличия кивал мне на это головой, в знак согласия, и оставался при своем. Только после моего уверения, что а не выдал бы его, если бы ему и грозила опасность, лицо его [162] стало проясняться и он пришел в себя. «Я казенный человек» проговорил он; «куда пошлют — иду; белому царю служу». Я потрепал его по плечу и мы поехали дальше. Он озирался пугливо по сторонам, и чем больше мы подвигались вперед к Теректы, тем он внимательнее всматривался вокруг. Я распрашивал Тума, отчего он так боится кашгарцев. Оказалось, что он имел уже случай познакомиться и беседовать с их правителем Якуб-беком, и с того-то времени стал вообще избегать командировок в Кашгар, даже с бумагами к Якуб-беку, а не то что в качестве вожака.

— Чем же он тебя напугал? спрашивал я Тума.

Тум откашлялся. Лицо его несколько раз то краснело, то желтело или, вернее, зеленело, показав натуральный цвет его кожи. He вдруг он собрался отвечать на мой вопрос.

— Я приехал туда с письмом...... Тут он снова остановился.

— Ну так что же? допытывал я.

— Меня повели под конвоем к Якуб-беку; он сидел и вокруг него...

He хватило Туму воздуху продолжать разговор. Он снял свою шапку, сшитую из двух треугольных кусков белого войлока, и, обмахивая себе лицо, улыбался как бы невольно, будучи не в силах преодолеть внутренней борьбы с самим собой. Я выжидал.

— Якуб-бек спросил меня: зачем ты служишь русским? Я сказал, что, по воле Бога, наша волость поступила в подданство России. «А знаешь ли ты, что я сниму с тебя сейчас голову», сказал мне Якуб-бек и вскочил на ноги. — Ваша воля, сказал я. Якуб-бек опять сел, перестал сердиться и сказал мне: «смотри, брат, не попадайся мне!» и начал разсказывать про русских, ругал их, говорил, что они необразованные, что если русские и умеют что делать, так это всему он научил их. На этом месте рассказа Тум, с того времени как мы перешли границу, похожий на хамелеона, опять оправился; на щеках его показались красные пятна; он остановил свою лошадь, слез с нее и начал отвязывать узелок, пристегнутый к седлу. Я смотрел сперва на него без удивления, полагая, что узелок ему мешает сидеть; но Тум отвязав его, сел с ним на землю, достал висевший у него с боку в чехле ножик, распорол нитки, которыми узел был зашит, снял одну за другой тряпки, которыми было обвернуто то, что ему вдруг понадобилось, и в конце концов вытянул оттуда халат пестрого ситцу, на грубой [163] подкладке. Поднося это сокровище ко мне с сияющим уже лицом, он проговорил с улыбкой: «подарил мне».

— Кто? Якуб-бек? спросил я.

— Да, Якуб-бек, ответил уже весело Тум, и начал снова завертывать халат в те же тряпки.

— Так что же ты боишься? Видишь, что он с тобой сделать ничего не мог, а еще подарил халат.

— Я бы вам отдал этот халат, если бы вы только отпустили меня назад, сказал мне, уже совсем оправившись, Тум.

Мне было жаль киргиза. Если он решался отдать халат, который, с пегой кобыленкой и с одной запасной ситцевой рубашкой, составляли положительно все его богатство, то, значит, его сильно напугал Якуб-бек. Я обласкал Тума сколько умел; мне кажется, что он на этот раз поверил мне. Я тут же подарил ему восемь серебряных рублей на покупку еще одного халата и обещал сходить вместе с ним на базар в Кашгаре и приплатить там, если этих денег не хватит. Затем мы тронулись дальше. Нас томила жажда; хотя до реки Теректы было недалеко, но у Тума до того горело внутри, что он, не дожидаясь воды, соскочил с лошади, сделал в земле ножом ямку такой глубины, которую только мог сделать посредством ножа, и, припав к ней ртом, втягивал в себя из нее сырость. Мы завернули за мыс, при впадении Теректы в Аксай. Тут еще не было воды, но по крайней мере глаз мог видеть впереди, версты за три, блестевшую на солнце ледяную кору над водой. Кто хотел пить, тот прибавил шагу. Хотя болезненное состояние Тума и прекратилось, однако он чувствовал себя еще не вполне бодрым, когда указывал мне на одно место с левой стороны возле гор, при устье Теректы, и говорил, что там стоял летом первый кашгарский пикет. Убедиться в этом последнем было нетрудно: стоило только свернуть несколько сот сажен в сторону, что я и сделал, желая заглянуть в ущелье, выходившее на то место. Там никого не было, но знаки на земле от двух недавно снятых палаток еще не изгладились; кругом вытравленный донельзя корм показывал, что пикет находился здесь долго. Тум указал мне на два свежих следа кашгарских лошадиных подков (отличающихся от наших тем, что на них нет шипов) и предположил, что пикет перенесен на Теректы, на другое место, куда и направлялись эти следы. Вскоре мы, действительно, увидели впереди дым, выходивший из-за одного бугорка. [164]

С этого времени я, да и каждый из нас, начали нетерпеливо ждать первой встречи, которая должна была показать, на что рассчитывать нам в Кашгаре. Анализируя все обстоятельства, предшествовавшие моей поездке, я все-таки не мог себе утвердительно сказать: встретят ли меня ласково или враждебно, потому что находился под влиянием различных рассказов о произволе и самодурстве Якуб-бека. Но не одно самодурство и произвол кашгарского правителя могли иметь влияние на мое благо или злополучие: полное незнание Якубом России, а вследствие. того и предположение, что он если не сильнее нас, то, по крайней мере, нам под силу. Мне бы увидать только одного первого встречного, и я угадал бы много, а этот первый, как нарочно, чтобы мучить меня, не показывался, хотя мы уже поровнялись с тем холмом, где виднелся дым. Как по церемониальному маршу, мы протянулись мимо, искоса поглядывая на дымок; вот он уже и сзади нас, а кругом ни души; наконец и дымка уже невидно и солнце заметно склонялось на покой, и я стал подумывать, где бы остановиться ночевать и провести последнюю ночь на свободе, а спереди никто не показывался. Глиняные горы, пожелтелая трава, вспученная ледяная кора над рекою Теректы, измочалившиеся от времени архар и рога, валявшиеся там и сям по долине, все это мне так надоело в какие-нибудь два часа, что просто и не смотрел бы ни-куда.

Я крикнул Тума. Он ехал сзади возле казака и о чем-то разговаривал с ним.

— Какая это речка? спросил я, указывая ему на светлую полоску льду, выходившую от одного из логов слева к речке Теректы.

— Кипчак, сказал мне утвердительно Тум.

Я остановился и начал наносить на карту речку Кипчак. Тум прервал мою работу, указывая нагайкой на появившуюся впереди точку, которую я и казаки рассмотрели только гораздо позже. Это был всадник, следовательно, можно было безошибочно сказать, кто-нибудь из подданных Якуб-бека, потому что иностранец не поехал бы по этим местам один. Наши почтари-киргизы, и те возят почту не иначе, как вдвоем. Сапахун попросил моего позволения поскакать вперед, узнать что это за человек; его мучило нетерпение видеть скорее соотечественника. Я позволил ему. Всадник ехал к нам навстречу неторопливо, мы тоже не прибавляли шагу. Все взоры наши были устремлены на Сапахуна, [165] уже подъехавшего к всаднику. Они остановились и разговаривали, в ожидании, когда мы подойдем. В это время я рассуждал так: если всадник выслан, чтобы встретить меня, то, вероятно, ему сообщены те правила приличия, которые он обязан был выполнить, и тогда ему поджидать меня, стоя на месте, не приходилось, а он не шевелился с места; если меня хотели встретить, как почетного гостя, то выслали бы не одного человека, а больше, и притом хоть с небольшим буфетом, в котором если не кумыс, то, по крайней мере, были бы лепешки и мясо, или фрукты. Так сделали бы, по крайней мере, наши киргизы, поджидая к себе в аул почетного гостя. Я уже мог рассмотреть на всаднике большую шапку в роде папахи с белой верхушкой, за плечом ружье, а под ним красивого коня из породы аргамаков. Нам оставалось до него не больше 100 сажен; в это время одна из моих лошадей развьючилась: с одного бока ее слетел ящик, через это другая сторона вьюка перевесила и попала ей между ног; лошадь начала лягаться, свернула вьюки на других лошадях, оторвалась от передней, к хвосту которой была привязана, и затем, освободившись от ноши, болтавшейся под ней, побежала в сторону. Другие лошади, которым удалось воспользоваться этим переполохом, ей подражали. Увидя, что с нами не совсем ловкое приключение, Сапахун марш-маршем возвратился к нам, а всадник хладнокровно повернул назад той же дорогой, по какой ехал.

Когда в караване моем снова водворился порядок, Сапахун сказал мне, что человек, с которым он разговаривал, был выслан к нам навстречу с пикета, находящегося недалеко в ущелье. Предполагать что-нибудь было напрасно; развязки оставалось ждать недолго. Сапахун остался при караване; лицо его не выражало той радости, которую я полагал найти после встречи с соотечественником.

На вопрос мой, знает ли он всадника, лицо его изобразило гримасу, точно вопрос этот ему был неприятен. Подъехали к Кипчаку; речка, шириною около 5 сажен, была покрыта гладким льдом; лошади, растерявшие подковы, не решались идти по ним без особых понуждений, а миновать реку было нельзя. Всадник, ехавший впереди и без затруднения перешедший это препятствие, благодаря подкованной лошади, остановился, поджидая нас, и когда мы с ним поравнялись, обратился к переводчику, говоря, что нужно идти поскорее, a то не успеем добраться засветло до ночлега. [166]

В этом месте дорога поднималась на уступ, и затем долина Теректы суживалась, чтобы оправдать данное ей название ущелья, которого, по моему мнению, она все-таки не заслуживает, особенно, когда сравнивать с ущельем Богушты, или с другими тому подобными. Здесь путь пролегал, по довольно мягкому грунту, вдоль высоких гор, отстоящих между собою на расстоянии двух-трех верст и не таких бесплодных, как это бывает по большей части в ущельях; подъем едва заметен, трава хотя пожелтела, но в некоторых местах была еще так свежа, что волновалась от ветра, я будь тут еще лес, и будь мы тут при другой обстановке, я, может быть, нашел бы и еще что-нибудь сказать в пользу этого прохода. Солнце только что спряталось за вершины гор, а холод уже начал становиться невыносимым: мы взялись за запасное платье. В это время сзади налетел на нас другой всадник, пожилой, с веселой физиономией, и с удивлением спрашивал: какими судьбами мы прошли мимо пикета, не быв замеченными? «Если бы не ваши следы, говорил он, которые я увидел, как только выехал на дорогу, то и теперь бы все еще поджидал вас; должно быть, я крепко спал» Он подскакал к всаднику ехавшему впереди, получил от него какие-то приказания и затем помчался во весь опор вперед. Спустя не более с час времени, навстречу нам выехала толпа людей с ружьями на плечах; впереди их был один без ружья.

Подъехав ко мне, они остановились; старший из них бросил поводья на шею своей лошади н протянул мне обе руки, я дал ему свою; он жал ее и приятно улыбался, задавал вопросы о моем здоровье и о дороге. На нем была белая чалма, красный ситцевый халат, надетый на несколько других халатов, сапоги с каблуками, помещенными не под пятками, а под серединой ступни. Пока он стоял передо мной, лошадь его, из породы аргамаков, ржала и переминалась на месте. Люди, составлявшие его свиту, имели самые разнообразные костюмы: от курточек до халатов разных цветов и от собольих шапок, наподобие наших папах, до узеньких чалм зеленых и красных. Лошади, по большей части, были хороши и покрыты широкими и длинными вальтрапами, шитыми шелками и золотом. За плечами у всех людей фитильные ружья одного образца.

В, ответ на внимание джуз-баши 7 (так он отрекомендовался мне), я спросил его о здоровье Якуб-бека. [167]

— Он здоров, отвечал джуз-баша. Мы уже давно вас поджидаем; как только аталык 8 получил письмо о вас, сей час же командировал меня к вам навстречу, и я в тот же день приехал на место недалеко отсюда и выслал разъезд, чтобы вас встретить...... Наступает ночь: не хотите.ли поехать вперед, чтобы скорее добраться до ночлега, а к каравану вашему я назначу в помощь своих людей...,

Я принял это предложение и, взявши с собой переводчика и одного казака, отделился от прочих и прибавил шагу. Джуз-баша постоянно улыбался. Дорогой он спрашивал меня, как меня зовут, какой мой чин, сколько со мною людей, какие вещи в моем караване, зачем я еду в Кашгар и что делает у нас кашгарский посол Шади-мирза. Я ответил на все как было.

— Теперь не хотите ли ехать еще скорее? спросил он.

Обрадовавшись этому предложению, так как холод пробирал меня уже порядочно, я пустил свою лошадь рысью. Мы ехали недолго. Джуз-баша остановился и, указывая мне на небольшую голую площадку возле скалы, заметил, что лучшего места для ночлега не будет, потому что если ехать дальше, к временному пикету, то караван туда придет слишком поздно, и там холоднее, так как место выше. Мы остановились на указанном месте и слезли с лошадей. Один из свиты джуз-баши снял с себя халат и разостлал на земле в место ковра. Я сел и предложил джуз-баше тоже. Он продолжал меня расспрашивать с любопытством о том, какие вещи везутся в моем караване, и нет ли там еще таких же часов, какие на мне. Часть свиты джуз-баши ускакала вперед, а через некоторое время мы оба замолчали, не находя больше темы для разговора. Я сидел спиною к скале и поглядывал влево вдоль гор, напрасно стараясь усмотреть в темноте, не подходит ли мой караван. Недалеко от меня разожгли костер; на сколько осветилось небольшое пространство вокруг него, на столько же стали казаться темнее более удаленные от него места.

Кто-то сказал возле меня: «келеды!» 9; я принял это за известие о моем караване и обрадовался за своих лошадей, приписывая успешный ход их тому, что они не измучились.

Спустя несколько минут, не слыша знакомых голосов, которые могли бы меня уверить, что слово «келеды» относилось к каравану, я встал и прислушивался. Сидевшие вокруг меня люди [168] молчали трещал костер, да переминались лошади, связанные попарно в стороне. Взглянув нечаянно вправо, куда шел мой завтрашний путь, я увидел несколько огненных точек. Кому случалось быть ночью в степи и ехать на огонек, тот знает, как расстояние до него обманчиво. Мне казалось, что это костры и что они от меня далеко, далеко; но скоро я убедился, что точки эти движутся в нашу сторону. Бог знает, что приходило мне в голову по этому поводу, пока я, не давая заметить своего любопытства, искоса поглядывал на огонькн. Прежде всего мелькнула мысль, что это факелы, с которыми сопровождают какого-нибудь почетного человека идущего ко мне, ибо никаких церковных обрядов я не предполагал в месте, где нет жилищ, а стоит только военный пикет. Скоро я убедился, что это действительно процессия и не сомневался, что она направляется ко мне. Сидевшие возле меня люди начали оглядываться и переговариваться между собою в полголоса, Еще через несколько минут, я мог уже различить до восьми человек в чалмах и халатах, шедших один за другим, со свечами в руках, и еще по одному человеку, которым они освещали дорогу и в руках которых было что-то покрытое белым. Это мне напомнило похороны немцев и в то же время совсем озадачило. Когда шествие приблизилось, я увидел, что на плече у каждого сверкало по ружью. Джуз-баша, и прочие встали; я тоже хотел встать, но меня просили сидеть. Еще два-три шага — и у меня отлегло от сердца: передо мною джуз-баша и прочие накрыли белую скатерть и начали устанавливать больших размеров блюда и подносы, заваленные лепешками, вареной бараниной, виноградом, урюком, персиками, дынями, грушами, яблоками, свежим инжиром, изюмом, фисташками, джигдой 10, обсахаренными фисташками, колотым сахаром, русским леденцом, редькой и гранатами. Жирники из бараньего сала, казавшиеся мне издали свечами, были воткнуты возле скатерти. Я пожалел, что свежие фрукты и мясо совсем замерзли, но это не помешало мне попробовать всего понемножку. На костре тем временем вскипела вода в медном чайнике; джуз-баша вынул из-за пазухи чай, завернутый в бумажку, отсыпал часть его себе в горсть, а оттуда в чайник. Пока он обтирал уголком скатерти чашку, на манер полоскательной, и поставил ее передо мною, чай уже был готов. Как только я выпил одну такую посудину, мне налили ее снова чаем. Хотя я и непрочь [169] был приняться безотлагательно и за вторую чашку, но несколько знакомый мне обычай мусульман требовал, чтобы я предложил ее джуз-баше. Так я и сделал. Затем третью чашку выпил опять сам, а четвертую, когда ее для меня налили, снова предложил джуз-баше; тот отказывался, а потому я с четвертою поступил так же как с первою и с третьею. Подошел мой караван; молодцы-семиреченцы суетились возле вьюков и лошадей, урывая себе между делом минуточку, чтобы заглянуть на блюда.

— «Ничего, народ хороший», слышался голос молодого казака. — «Смотри: ведь сколько наворотили!» Тум подсел на корточки сзади меня и ухмылялся, видя, должно быть, что нам не грозит никакой опасности. Я незаметил его сперва, но когда он кашлянул несколько раз так, как кашляют, чтобы привлечь чье нибудь внимание, я обернулся к нему. «Аман-сыс таксыр» (здравствуйте, господин), сказал он, хотя не кстати, но чтобы что-нибудь только сказать и напомнить о себе. Я взял несколько лепешек и кусок бараньего сала и дал ему. Судя по тому, с каким удовольствием он принял это, нужно было полагать, что он был очень голоден. Получив лепешки и сало, он встал, засунул все за пазуху и скрылся в темноте, откуда я слышал его голос при развьючке лошадей.

Когда палатка для меня была разбита и сделана в реке прорубь, джуз-баша простился со мною, говоря, что идет на пикет писать Якуб-беку письмо о моем благополучном прибытии. Я заказал с ним поклон правителю и простился до завтра. Долго, еще после этого я не мог заснуть как от наплыва новых впечатлений, так и потому, что разговор казаков меня развлекал. Этот раз они хвалили кашгарцев за закуску, трунили над Тумом, делали предположения о Кашгаре и о Якуб-беке. Я слышал, как разбивались ножами бараньи кости и из них выколачивался мозг; как Тум, побрякивая серебряными рублями, мною ему подаренными, вслух мечтал о пестром халате, и как молодой семиреченец уверял его, что в Кашгаре бумажные деньги ходят несравненно выше серебряных, особенно рублевых монет, почему и советовал Туму сбыть ему эти деньги.

На другой день я проснулся в семь часов. Джуз-баша уже сидел возле моей палатки и, с чайником в руках, дожидался, когда я встану. Утро было холодное, но ясное.

Казалось бы, что уже можно было привыкнуть вьючить лошадей, но работа эта никогда не выходила у нас сразу. Так и в этот день. [170] Только завьючат одну лошадь, отведут ее в сторону, посмотришь, а один бок уж и перевешивает. У меня не достало терпения ждать конца, тем более, что, по окончании работы, казаков ожидал обильный завтрак и чай, оторвать от которых я не решился бы их, а сами они уж, конечно, не кончили бы есть, пока на блюдах оставалось хоть что-нибудь. Поручив бывшему со мной человеку и уряднику наблюдать за моим имуществом, a поехал с джуз-башой и его свитой, переводчиком и одним казаком вперед. Мы ехали рысью, но это мало согревало меня; северо-западный ветер леденил мне руки и ноги: Я несколько раз сходил с лошади и шел пешком, но и это почти не помогало. Пришла мысль разложить на дороге огонь и согреться; но не отыскивалось кругом никаких горючих материалов. Сапахун, не говоря ни слова, ускакал вперед. Джуз-баша еще не разговорился, а потому мы ехали изредка только перекидываясь фразами, в которых я мог обходиться и без переводчика. Оставалося недалеко до перевала; бывший при мне термометр R показывал — 11°. Утешая себя мыслию, что на спуске будет теплее, мы прибавили рыси. Впереди показался дымок; подъезжая ближе, я увидел Сапахуна, раздувавшего огонь; возле него была заготовлена кучка тезека, собранного им по дороге. Эта любезность его была кстати. Я просидел у огня несколько минут, пока пальцы мои не начали двигаться свободно; перед тем, как сесть снова на лошадь, я подозвал Сапахуна и дал ему горсть мелкого серебра.

Глаза джуз-баши засверкали. «He надо, не надо» — повторял он мне, делая знак Сапахуну не брать от меня денег. Видя однако, что желания его я не исполнил, он отобрал у моего спутника полученное от меня серебро и поднес мне, прося взять обратно. Я сказал, что раз-подаренное не беру назад — такой закон у нас. Слово «закон» подействовало мгновенно: он отдал деньги Сапахуну, и мы поехали дальше. Заметив какое действие производит на мусульман слово «закон», я впоследствии не раз злоупотреблял этим словом. Мы подъехали к высшей точке перевала. Здесь я остановился, чтобы заметить высоту ртути в барометре: она стояла на 472,5 миллиметрах при R — 1 1/2° и ветре NW. Джуз-баша смотрел с любопытством на барометр и, кажется, поверил, что посредством этого инструмента можно узнавать состояние погоды. Спуск с перевала не был похож на подъем; от самой вершины вдут груды камней, между которыми нужно пробираться не без большой осторожности и не иначе, как [171] зигзагами, по тропинке, прыгающей в некоторых местах с высоты около аршина прямо на острые камни. Слава Богу, спуск не длинен и выходит на долину речки Джалтан-Тас, хотя тоже усыпанную острым щебнем и на вид безплодную, но, по крайней мере, укрытую от северных ветров.

Верст за десять до пикета показался первый клочек обработанной земли. Взор начал искать впереди подобных полей и жилья, но напрасно; лишь через несколько верст дорога перерезала опять обработанную полосу; там же показались и первые деревья; колючка и осина. Нетрудно было догадаться, что оторванная от прочих пашня была пробной — узнать: дозволит ли высота, места родиться там пшенице. Проба эта, как видно, стоила немало трудов, потому что место для пашни нужно было расчистить от щебня и изрезать канавами для иригации. Вероятно, опыт показал, что лучше спуститься еще несколько верст ниже по реке Джалтан-Тасу, хотя очищать место от щебня приходилось и там.

Причина, почему, при виде первой пашни, я полагал встретить и жилище ее хозяина, заключается в том, что пашня походила скорей на модель: так тщательно она была обработана и в таком порядке содержалась. Проезжая несколько раз по России, от Петербурга до киргизской степи, я не встречал даже огородов содержащихся так исправно; от границы киргизской степи до китайской границы я видел что-то похожее, т.е. я видел там пашни, вдоль которых проходят канавы, называемые арыками, нередко перерезывающие их по разным направлениям для того, чтобы пущенная по ним вода, вследствие запруд в том или другом пункте, обкатывала засеянное место. Цель достигается тем, что, при недостатке дождей, жаждующей земле дается воды вдоволь; но как редко бывает, чтобы засеянная площадь, хотя бы в полдесятины, была совершенно горизонтальна, то вода распределяется по пашне неравномерно: где место выше, там она только смочит землю, а где ниже застоится до того, что ей уж и не рады. Первая же пашня, да и вообще все пашни, которые я увидел на кашгарской земле, устроены иначе: здесь все засеянное поле разделяется на весьма маленькие площадки, даже в квадратную сажень (различных рисунков) и при этом дроблении наблюдается, чтобы каждая из них прежде всего была совершенно горизонтальна и затем соединялась бы с другими только равными с ней по высоте. Таким образом пашня представляет площадки, из которых одни выше других. Площадки эти обносят глиняными стенками такой [172] ширины и высоты, чтобы они могли удерживать воду, будто в сосуде. и не позволяли бы воде идти через верх. В стенках делают дверцы, открываемые когда нужно выпускать воду на смежные площадки, обнесенные, в свою очередь, такими же стенками. Нередко площадки одних горизонталей находятся в разных углах и по средине пашни; тогда-то и требуется искусство соединить их так, чтобы вода, пущенная на одну из них, прошла бы в остальные, находящиеся на той же высоте, не затопив смежных, которым, в свое время, также дастся вода, но, может быть, будет пущена уже с другой стороны. При подобном способе орошения земля пропитывается совершенно равномерно, и не теряется напрасно ни одной капли воды. Приняв данную систему орошения, уже нельзя относиться к пашне небрежно: иначе дурно слепленные стенки прорвутся и испортят все дело.

Джуз-баша, внимательный ко мне с первой минуты нашего знакомства, становился любезным и предупредительным до крайности. Он не переставал что-нибудь разсказывать или спрашивать; но болтовня его не была спроста, хотя он и повторял мне, что болтает для сокращения времени, и даже просил у меня на то позволения. Узнав, что я штабс-капитан, он почему-то решил с восторгом, что мы «стало быть в одних чинах», несколько приосанился и заметил, не без важности, что ему очень приятно ехать с человеком, соответствующим ему по значению в государстве. Недолго однакож он ехал в восторженном состоянии: мало-по-малу опять скривился на седле, распустил поводья, распахнул халат на груди, сдвинул совсем на затылок свою чалму, стал помахивать от нечего-делать плеткой, накладывал себе за щеку табак, выплевывал его, а затем ощупывал, чуть не в десятый раз, драп на моем пальто, просил дать ему. посмотреть папиросницу, часы, револьвер, привешивал эти вещи на себя, возвращал мне, зевал, как бы от скуки, и усаживался опять в седло молодцом.

— Что так ехать, будем лучше разговаривать, сказал джуз-баша, а глаза его так и забегали.

— Я слушаю вас, проговорил я, догадываясь, что он не спроста пришел к такому желанию: хотите, я крикну переводчика.

— Нет, ненадо толмача, сказал он. — Разговор наш будет и так понятен...... He правда ли, что Якуб-бек очень любит русских?

— Да ведь и мы его любим, ответил я. [173]

— Вот он, как получил письмо от губернатора, что Осман 11 у вас напроказничал, тотчас же схватил его и запер в тюрьму.

— Я знаю об этом: мне даже приказано благодарить Якуб-бека за такое распоряжение.

— Послушайте, перебил меня джуз-баша, вы были бы довольны, если бы аталык 12 сам наказал этого преступника, вместо того чтобы выслать его в Россию?

Разговор становился не таким, чтобы я мог объясниться без переводчика, а потому я позвал своего толмача.

— He может быть, чтобы Якуб-бек решился наказывать русского подданного, и притом за преступление, сделанное в России: это право над Османом принадлежит только русской власти, сказал я чрез переводчика.

— Я говорю про жестокое наказание, просто истязание, которое Якуб-бек сделает Осману на ваших же глазах.

Я заткнул себе уши и приостановил лошадь, чтобы показать этим джуз-баше, как я поражен его словами.

— К чему и говорить о том, на что такой умный человек, как Якуб-бек, никогда нерешится и тем более, что он уже обещал прислать Османа в Россию...... Если бы Якуб-бек желал облегчить участь Османа, то ему стоило бы только написать об этом губернатору, и, конечно, его желание было бы уважено. А где теперь Осман? спросил я врасплох.

Джуз-баша, в ответ, скривил только рот, а я уж и сам догадался, что он этого не скажет.

Горы с правой стороны дороги становились все выше и круче. Осинник и колючка гуще лепились по берегу ручья, сопровождавшего дорогу; мелькали по разным направлениям зайцы, сколько я заметил, неимеющие почтенных размеров наших русских зайцев. Мы завернули за выступ, образуемый отрогом гор. В этом месте ущелье казалось кругом замкнутым. Солнце уже спряталось и освещало только верхушки хребта, тянувшегося слева, совершенно голые и похожие одни на других. Глаз, не ожидавший встретить опять снег, нечаянно остановился на белой массе, лежавшей на одной из скал; джуз-баша, указывая мне на нее, заметил, что там идет наша дорога. Этого было достаточно для [174] меня, чтобы вдруг почувствовать холод, хотя в воздухе было довольно тепло — так уж не нравилось мне путешествие по снегу, вдобавок вечером, когда и без того чувствуешь такую усталость, что и по хорошей дороге едешь как-то нехотя, а тут опять чуть не под самые облака......

— Когда же мы доберемся до снегу? спросил я джуз-башу. Он улыбнулся и проговорил беспечно: «завтра».

— Ну, так остановимся здесь ночевать; я не хочу дальше ехать. Вода есть, а корм...... но ведь не впервые нашим лошадям по ночам звезды считать, когда им есть нечего.

— Ой, ой! вскрикнул джуз-баша, видя, что я уже сошел на землю. Поедем, недалеко осталось до ночлега: тут за лесом, не доезжая пикета.

У меня отлегло от сердца. Слова «ночлег и пикете» возбудили мой аппетит. С этими словами сопрягались мои лучшие надежды на чай, завтрак, палатку, укрывающую от ветра, и проч.

Я не ошибся на этот раз. Правда, не без мучительного ожидания добраться до ночлега, мы проехали еще версты четыре, и белая масса, казавшаяся мне издали снегом, стала на столько видна, что я мог различить зубцы белых стен курганов, построенных на двух смежных скалах. Внизу виднелось движение; несколько человек выехали к нам навстречу, другие суетились возле огромной синей палатки, поставленной на островке, образуемой рукавами реки Джалтан-Таса. Около палатки стояло несколько оседланных лошадей и пылал огонь. Все это было хорошо, только я не мог издали рассмотреть возле огня высоких кувшинов, заменяющих самовары, хотя, по позе одного из прислуги, сидевшего на корточках у костра, догадывался, что он занят кипячением воды к чаю.

Крупный камень, разнесенный когдато водою, если не наносимый ежегодно, при разливе Джалтан-Таса, по всей ширине ущелья, не позволял ехать так, как я хотел бы и как даже попытался было почти невольно, толкнув вперед свою лошадь. Извилистые рукава реки все были мелки, почему не требовалось их обходить, конечно, в тех местах, где берега не представляли обрывов. Мы подвигались по следу кашгарцев, которые, поздоровавшись со мною, спешили один за другим опять к пикету. Берега некоторых рукавов были круты, но это незадерживало аргамаков; красивые лошади не задумывались ни перед чем. По-этому на последней версте я не раз удивлялся их способности [175] прыгать, особенно когда, по их следам, подходил к таким обрывам, что если бы не видел внизу на мелкохрящеватом грунте глубоких следов только-что проскакавших лошадей, то не поверил бы, что всадники тут не свернули в сторону. Добыть такого аргамака мне казалось в то время несравненно важнее и чая, и завтрака, и всего другого. Может быть, я стал от мысли об этом приобретении рассеян и не замечал, когда джуз-баша обращался ко мне, а может быть и он, утомленный не менее меня, со мною не разговаривал; но только мы молча переезжали последний раз воду, добираясь до палатки.

Тут прежде всего мне бросились в глаза знакомые лица: Карачулак и его товарищ — два почтаря нарынского отряда, возившие в Кашгар письмо с известием о моем следовании. Что-то не вдруг я понял, зачем они здесь, когда им приказано ждать меня в Кашгаре; но вспомнив, что перед ними были посланы еще два почтаря, также с бумагами к Якуб-беку, которые должны были тотчас вернуться, я подумал, что они поменялись обязанностями. «Здраш!», произнесли они в один голос с такою радостью, точно встречали своего родного.

Один из них, седой и кривой старик, помогал мне сходить с лошади, другой держал лошадь под уздцы.

Ненужно было всматриваться долго в их лица, чтобы заметить, что не все у них. так благополучно, как следовало бы ожидать. Джуз-баша усадил меня на ковер перед палаткой, лицом к костру, и сел возле.

— Что, здоровы? спрашивал я почтарей.

— Здоровы, отвечали они, точно у них во рту пересохло.

— Деньги верно все вышли, что я дал?

Карачулак снял с себя длинное полотенце, служившее ему кушаком, развязал один из узелков на конце его и показал серебряные деньги, полученные от меня еще на Нарыне.

— Все целы, проговорил он тихо.

Когда джуз-баша ушел распорядиться чем-то, Карачулак сказал мне:

— Есть хочу до-смерти...... не кормят...... дайте чаю... Утром и вечером дают по лепешке; лошадей от нас отобрали и тоже не кормят, а таскают на них дрова и воду на пикет.

Пока джуз-баши не было возле меня, я узнал от Карачулака, что и другие два почтаря тут же, и что их содержат [176] отдельно под скалой; им даже не позволяют видеться с этими и их не пустили встретить меня.

Одноглазый старик просил меня, чуть не со слезами, взять его с собою в Кашгар: так не хотелось ему оставаться дольше на пикете. Я тоже желал этого, но мне не удалось.

Пока вьюк мой еще не подошел и чай не подавали, я, сидя перед двумя скалами, так обманувшими меня издали своими белыми шапками, старался измерить их высоту и величину построенных на них укреплений, или пикетов, помощью глазомера, однако результаты не смею считать даже приблизительно-верными, потому что высоту голой скалы таким способом определить нелегко. Скалы эти находятся в ряду гор, идущих с правой стороны Джалтан-Таса и от речки на таком расстоянии, что выстрелы с пикетов до нее можно полагать недосягаемыми. Думая, что дорога пойдет и далее по речке, следовательно пикеты останутся в стороне, я немало ломал себе голову в догадках, для какой цели они построены и содержатся на такой высоте, куда и добираться трудно.

Кашгарцы, встречавшие меня на аргамаках, закутали своих лошадей в попоны, спускавшиеся до ног, и покрыли их шеи, головы и груди особыми покрывалами, в которых вырезано по два отверстия для ушей; концы покрывал свешивались на глаза лошадям, чтобы они не могли ничего видеть. Лошадей, в таком одеянии, проваживали мальчики по разным направлениям, избегая случаев проходить одному близко от другого. Эти громадные животные, послушные детям, которые их водят, кутают и раскутывают, как только почувствуют близость возле себя другой лошади, лягаются, ржат, становятся на дыбы; видя все эти проделки их, я все больше и больше разгорался желанием приобрести хотя одного аргамака. Мне просто казалось стыдно ехать дальше на своей лошади, купленной на Нарыне за 60 рублей, и купленной-то единственно для того, чтобы не стыдно было въехать в Кашгар. Достав кошелек с золотом и серебром, я начал перебирать монеты, чтобы разманить джуз-башу; предложил ему несколько монет ради дружбы, а когда он отказался от подарка, а между тем глаза его еще не перестали гореть, спросил, не продадут ли на это золото аргамака. Потух взгляд джуз-баши, и я решил, что не ехать мне дальше иначе, как на мохнатом своем рыжке..... Тут первый раз почувствовал я стеснение, делаемое Якуб-беком торговле. Мысленно воздав ему за то должное и не переставая от времени до времени вскидывать [177] глаза в разные стороны, где только ходили или стояли привязанные к колышкам аргамаки, я увидел нечто особенное: от подошвы той скалы, на которой было укрепление, потянулась шеренга воинов, с ружьями на плечах. Кусты мешали мне все время следить за ее ходом; воины то скрывались, то снова показывались, видимо направляясь ко мне. За палаткой, разбитой ближе к скале, чем моя, они остановились; я же, видя, что на счет покупки аргамака уже не договориться, рад был хоть закусить с горя, a потому время бездействия воинов за палаткой мне казалось продолжительным, особенно после того, как один из них нечаянно показал край блюда. Карачулак и его подобравшийся от голода товарищ, на некоторое время оставлявшие меня предаваться мечтам, подсели ко мне, бормоча: «ой, ой, курсак протал» 13. Джуз-баша, с глазами принявшими то же выражение, что и при виде золота, пригласил меня сесть в палатку. Я повиновался. Скоро после того, воины выстроились передо мною, с ружьями на плечах, с блюдами и подносами в руках. Их было девять человек; на всех разные костюмы; большая часть в курточках, кожаных панталонах, сапогах с каблуками, под срединой ступни, и с чалмами разных цветов на голове. На двух были пестрые халаты. По племенам я мог отличить только кашгарцев, выходцев из Кокана, и авганов с пейсиками, на манер еврейских. Накрывавший скатерть молодой коканец был одет в халат красного сукна, вышитый золотом; в сумерках, при тусклом свете толстой сальной свечки, имевшей, вместо хлопчатобумажного фитиля, камышинку, мне показалось его лицо женским, а манеры его, которые, впрочем, я мог подметить только при установлении им блюд на скатерть, еще больше уверяли меня в том. Он стоял на одном колене и в таком положении принимал, от подходивших поочередно солдат, кушанья и ставил предо мною.

Я дал переводчику горсть крупного серебра, чтобы раздать по рублю каждому солдату; но джуз-баша не допустил этого. Уделив Карачулаку баранью лопатку и порядочный кусок сала, а также и прочего, что было мне подано, и посмотрев, не без любопытства, как он втянул в себя целиком кусок сала и, не переводя Духу, съел мясо и лепешки, я принялся за зеленый чай, показавшийся мне особенно вкусным с леденцом, занимавшим место среди прочих блюд; но леденец был не китайский, а московский, что я узнал по непочатой коробочке с русским ярлыком. [178] Джуз-баша ел все вдруг: и мясо, и изюм, и урюк, и яблоки, и дыню и даже, расколачивая в то же время урюковые косточки, зерна находившиеся в них. Темнота спустилась почти вдруг; я не заметил, по крайней мере, сумерек. Когда молодой, похожий на девушку, коканец наливал мне первую чашку чаю, начинало темнеть, а когда я доканчивал третью, уже была ночь. На скале, во дворе пикета, разложили огни, ярко блестевшие среди окружавшей их темноты; шум Джалтан-Таса становился слышнее, голоса говоривших возле палатки явственнее. Прислушиваясь, я узнал голос Карачулака; он беседовал с переводчиком и еще кем-то и каждое слово выговаривал не торопясь, с расстановкой. Он хвалил Якуб-бека за гостеприимство. Плут — подумал я — верно там кто-нибудь сидит из кашгарцев, и не ошибся. Послышалось шлепанье по воде и смешанные голоса; приближался наш поезд. Успокоившись на счет своих спутников и узнав, что у них все благополучно, я заснул, как спят те, кто с утра, до вечера не сходит с лошади.

На другое утро, открыв глаза, первое, что я увидел из палатки с поднятым пологом, были две скалы с пикетами, освещенные восходящим солнцем; они имели совсем другой вид, чем вчера. Чрез невысокие стенки пикетов виднелись головы ходивших там — и выстраивавшихся в ряды людей, сверкали стволы ружей, мотались головы лошадей. Я хотел есть, но, чтобы не нарушить программу дня, составленную накануне, по которой предстояло мне уехать с ночлега не пивши чаю, я торопился в путь. Лошади кормились ячменем и в то же время вьючились; казаки не переставали трунить один над другим. Наконец все готово. Я сел на лошадь и приказал каравану трогаться. Ко мне подошел один из прислуги и просил подождать джуз-башу, занятого службой на пикете. Настоятельность его просьбы мне не нравилась тем более, что джуз-баша сам просил меня вчера выступить пораньше: какие же у него могли быть занятия на пикете, когда он исключительно назначен для сопровождения меня? Желание есть, задержка и разные эволюции на скале, которые, казалось, не могли иметь связи с моим следованием, начинали меня выводить из терпения. «Если я должен дождаться джуз-башу, то пусть хоть караван подвигается, чтобы лошадям не стоять напрасно завьюченными», говорил я удерживавшему меня кашгарцу, но тот не удовлетворялся этой уступкой. «Развьючивать лошадей! греть чайники»! крикнул я казакам. Работа закипела. Бывшие [179] возле меня кашгарцы смутились; один вскочил на первую привязанную к дереву лошадь и понесся марш-маршем к пикету. Co скалы увидели, может быть, что у нас происходит что-то особенное, и несколько человек, в том числе и джуз-баша, с невероятною скоростью явились предо мною. Я сидел уже как ни в чем не бывало, поджав под себя ноги перед костром.

— Здравствуйте, сказал я джуз-баше, в ответ на его безмолвный вопрос: зачем лошади развьючиваются? He хотите ли чаю? садитесь! «Таксыр» 14, надо ехать, произнес он кротко и показал на солнце, уже высоко поднявшееся. «Путь длинен прикажите вьючить лошадей. У нас все готово закусить для вас и для ваших людей: я распоряжался на пикете, чтобы…» Он не договорил.

В то же время повторилась вчерашняя церемония кормления меня и конвоя. Видя, по выражению лица джуз-баши, что задержка произошла по причинам нестоящим того, чтобы сердиться или приписывать ее заранее-обдуманному намерению его — показать мне, что каждый шаг мой зависит от него или от кого-нибудь другого, только не от меня — я скоро опять был на лошади. К немалому удивлению моему, вместо того, чтобы ехать далее по реке Джалтан-Тасу, мы направились к скалам. Пикет, который я предполагал, при дальнейшем следовании, иметь в стороне, уже стоял почти над моей головой, а как добраться до него, это еще был вопрос: всходов не было видно. Наконец дело объяснилось, и я удивлялся своей недальновидности, вследствие которой предположил Якуб-бека на столько нерасчетливым, чтобы он строил пикет, или даже укрепление, под облаками, если бы была возможность его обойти: дорожка пошла в гору на седловину между двух скал, на которых стояли пикеты и со стен которых можно отлично обстреливать путь, перерезывающий хребет. Грозные воины не упустили случая показать себя. Они расселись на стенках, поджав под себя ноги и держа в руках ружья. Я насчитал с левой стороны 50 человек, а справа, на шпице еще высшей скалы, до 30 человек. Джуз-баша ехал со мной рядом и самодовольно улыбался, может быть полагая, что вид пикетов и войска сидящего на их стенах, производили на меня то впечатление, какое требовалось, потому что я, в ответ на его похвалы пикету, не один раз сказал: «бик якши» (очень хорошо). [180]

Это не для вас Якуб-бек построил грозную крепость, проговорил он не без краски в лице.

— Еще бы! отвечал я, не менее его чувствуя неловкость. Где соседи живут дружно, там на что крепость...... Ясно, что не для нас.

— Это для безопасности караванов, которые ходят от вас к нам и обратно.

— Ну да, я так и подумал. Это то же самое, что у нас на Нарыне.

Лог, по которому шла дорожка к пикетам, окончился площадкой; от нее начались два всхода, высеченные в скатах скал и направлявшиеся зигзагами к верхушкам, где помещались самые пикеты с их гарнизоном. Площадка эта составляет перевал хребта, идущего вдоль правой стороны Джалтан-Таса; она так узка, что более как двум в ряд ехать невозможно. С нее видны зигзаги всходов и отверстия в стенках курганов, служащие воротами. Постройка стен непрочна; они слеплены из глины и вымазаны алебастром. Идя по следу, отмеченному на площадке временем, мы завернули за угол одного отрога и очутились на краю оврага, и с того мгновения ни кургана, ни войнов уже не было видно. Опять поколебалось мое предположение, что курган на скале есть удачная выдумка Якуб-бека. Мне показалось, да и теперь еще кажется, что было бы легче и проще, не забираясь на скалу, держать тот же гарнизон на юго-западном склоне хребта и, в случае нужды, высылать часть его на площадку, к подъему на него с северо-восточной стороны. Ловкие стрелки не допустили бы никого и ступить на площадку, и в одно и то же время гарнизон мог бы отстаивать дефиле спереди и не допустить обхода сзади, а это последнее, по характеру логов, хотя крутых, однако для пехоты доступных, очень возможно. Джуз-баша старался меня уверить, что на скале есть вода, и я должен был ему показывать вид, что верю, хотя ни один ручеек со скалы не обнаруживал ничего подобного; бока же и спины лошадей наших почтарей-киргизов, гостивших на пикете, показали мне после, что воды туда требовалось немало. Если даже допустить все нахальство, с каким вообще кашгарцы пользуются чужой собственностью, то и тут употребление лошадей, принадлежащих русским почтарям, для таскания на скалу воды и дров, показывает, что своих лошадей у них на это не хватило. По переходе дефиле, тропинка потянулась ущельем еще верст на пять. Река Джалтан-Тас, оставленная мною [181] сзади, когда я начал подниматься на хребет, течет также по направлению к Кашгару, но путь по этой реке длиннее и приводит сперва к деревне Арго, перед которой с северной стороны есть также ряд гор, как перед пикетом джалтантаским, и переход их наблюдается таким же образом. Путь, по которому я следовал дальше, был предпочтен как кратчайший в Кашгар: так, по крайней мере, объяснил мне джуз-баша, в чем я ему не мог не верить, замечая по компасу, что мы не кружим.

Выйдя из ущелья на столько удобного для следования, на сколько позаботилась о том сама природа, мы шли продолжая спотыкаться о камни, пока не начались солонцы. На всем этом протяжении природа не раскрывала пред нами своих богатств: мы не видали ни кустика, ни лужайки и ни одного живого существа; вода встречалась три раза; струясь в мелких руслах, она, как видно, начиналась недалеко от дороги н оканчивалась где-нибудь еще ближе. Казаки, сравнивая эти места с толгарскими и иссыкскими 15 и припоминая, вероятно, свои беспрестанные споры из-за воды, которой там весьма достаточно для орошения пашен, нашли, что этой воды едва хватило бы «для пропитания».

За несколько верст до следующего пикета Иссык-караула, горы начинают заметно понижаться. Верхний слой их глинист; тропинка здесь становится шире, но все еще не обращается в дорогу, возможную для колесной езды. День был ясный, но, несмотря на то, местность, лежащая впереди, казалась как бы в тумане; в воздухе ощущался запах болота. Вот и пикет перед нами. Это двор, образованный глиняными зубчатыми стенами, с одними воротами. Перед нами несколько деревьев осины, рассаженных аллеей, и множество ключей, сходившихся и расходившихся вокруг двора. Что было на пикете, осталось для меня тайной, потому что на мой тонкий намек джуз-баше о желании посетить пикет, он не менее тонко дал мне почувствовать, что пикет этот останется у нас в стороне, по крайней мере шагов 50, так как палатка для меня разбита за одним из бугров влево от пикета. Мы подъехали к пикету с северной стороны; народу возле него не было видно, может быть потому, что пикетная стража лежала на солнечной стороне у ворот, возле развешенного по стене оружия — ружей, сабель и нагаек. Не может быть, чтобы ей не было [182] известно, что я еду, а потому меня немало удивило, что она не позаботилась подняться, когда я очутился так близко от нее, что мог разсмотреть лица. Джуз-башу еще больше удивило это, a может быть и огорчило даже такое непочтение к его сану. Он крикнул грозно на лежавших солдат; некоторые. поднялись, хотя весьма неохотно, а один из них даже поддался на несколько шагов к нам. Джуз-баша спросил его: в каком месте поставлена для меня палатка. Он указал рукою вперед; мы поехали, заглянули за несколько глиняных бугров, но, не найдя там ничего, вернулись назад к пикету. На этот раз джуз-баша поступил строже: он так прикрикнул на беспечных воинов, что они, как мне показалось, за исключением одного, все умерли от страха; некоторые даже не пошевельнулись, а другие успели только перевернуться на другой бок. Один подошел к нам. Джуз-баша заставил его вести нас к палатке и, к моему удовольствию, спросил его дорогой: греется ли чайник?

Переезд с пикета Джалтан-Таса на Иссык-караул был самый короткий из всех, какие мне приходилось делать; поэтому мы прибыли на пикет очень рано: солнце начало только склоняться. Нужно было пополнить чем-нибудь остаток дня. Занеся в журнал все, что пришлось видеть и слышать в этот день, и сделав барометрическое наблюдение, я лежал в палатке, рассчитывая на последнее, что должно было занять меня еще некоторое время, то есть на еду. Аппетит однакож далеко не оправдал себя на деле; я почти ни до чего не касался: чай, поданный мне, не походил на вчерашний; это был не зеленый, к которому я начал уже привыкать, и не такой, какой я пил обыкновенно дома, а тот сорт чаю, который имеет задхлый запах и весьма невкусен. Своего чаю я не мог приготовить, потому что караваи мой отстал. Джуз-баша опротивел мне донельзя своими постоянными разговорами о моих карманных часах и о револьвере, своей ложью и явным желанием меня дурачить.

Я вспомнил, что у казака, бывшего со мною, было за пазухой иллюстрированное издание путешествия Вамбери, данное мною ему на сохранение. Я взял его и принялся читать. Перегнув тетрадь так, чтобы было удобнее держать ее, я упустил из виду, что при входе джуз-баши в палатку он мог видеть картинку на той стороне, которая была обращена от меня. Джуз-баша уже не раз видел меня читающим эту тетрадь, но не знал, что там есть и картинки. Теперь он мог видеть изображение скованного [183] персиянина. Он всегда приходил ко мне, как бы подкрадываясь, и на этот раз, незаметно для меня, очутился возле.

— Что это? спросил он, указывая на картину.

Я смутился и проговорил: «Коран! He хочешь ли посмотреть? тут еще есть такие же картинки».

При слове «коран», указательный палец джуз-баши, которым он упирал на страницу, вдруг спрятался в длинный рукав, a лицо его сделало такую кислую мину, какую и я делал иногда в его присутствии, раскусив гнилое яблоко или кислый анар. В одной руке джуз-баша держал тарелку с горячим кавурдаком (баранье мясо, прокипяченное в бараньем сале); запах луку, перцу и еще чего-то, пахнув на меня, произвел свое действие. Чтобы есть, недоставало ложки, которая находилась при караване. Желая, с своей стороны, рассеять мысли джуз-баши о картинке, если они только не были мимолетными, я весело усадил его возле себя и, совершив обряд омовения рук, начал закладывать себе за обе щеки горячий кавурдак. Этот раз я хвалил кавурдак непритворно: он был чрезвычайно вкусен. Джуз-баша радовался, что я ел охотно, и упрашивал, чтобы я докончил тарелку, уверяя, что для конвоя еще много осталось и что это его собственное приготовление.

Непритворная, на этот раз, любезность джуз-баши, приготовившего кавурдак, потому что я не ел холодного мяса и не пил чаю, вызвала мою ласку, выразившуюся тем, что я потрепал его по плечу. «Если вы хотите — прибавил я — что бы я сегодня же подарил вам часы, то я раскупорю свои чемоданы, когда приедет караван, и достану их».

Джуз-баша кокетничал со мною: «Разве вы меня так сильно любите, что захотите взять на себя столько труда?» говорил он. «У меня уже давно не выходит из головы мысль о часах, но уж как-нибудь потерплю до завтра; на ночлеге, когда будете вынимать парадное платье, тогда уж достаньте и часы; мне лишь бы только увидеть их, а я боюсь их взять — за это меня повесят».

Выйдя из палатки, я бродил по холмам, казавшимся мне насыпными, всматривался в окрестности, но хоть. бы что-нибудь увидел, кроме глиняных сопок, там и сям белых пятен солонца и извилистых ручьев. Солнце закатывалось. Подходил караван. В то же время джуз-баша раскинул на земле свой пестрый халат, стал перед ним лицом к закату и, заткнув уши, [184] огласил воздух молитвой. Набожные из прислуги подстроились к нему и тоже молились, опускаясь одновременно с ним на колени и шепча про себя слова корана. Вслед за моим караваном приехали с Джалтан-Таса несколько кашгарцев. Они разбили себе палатки в таком порядке, что моя очутилась в средине. Нас, русских, казалось тут несравненно меньше, чем кашгарцев. На Джалтан-Тасе это не было так заметно, как здесь, может быть потому, что а смотрел на пикет полный кашгарцами как на массу, неимевшую никакого отношения к нам: то были обитатели скал, привязанные к своему месту, а мы самостоятельная часть, имевшая свое направление. Мы были совершенно отделены там от кашгарцев; теперь же, пристраиваясь к нашему незначительному конвою, состоявшему почти исключительно из прислуги, военный элемент как будто бы хотел окружить нас сетью, из которой нам и в голову не приходило бы освободиться, когда мы ее почувствуем.

Курьер из Кашгара, не очень напугавший меня, потому что к седлу его была привязана для меня провизия и фунт чаю от Якуб-бека, о чем я догадался при появлении его в нашем таборе, подъехал к палатке джуз-баши и вручил ему письмо. Я видел, как джуз-баша отер уголками письма свои глаза и затем прочел его стоя на ногах. Осмотрев корджуны (мешки, перекидываемые для удобства перевозки через седло) и приказав их внести в свою палатку, джуз-баша направился ко мне, помахивая письмом.

Письмо было написано на четвертушке пропускной бумаги и скатано в трубочку.

— Вам Якуб-бек кланяется, сказал джуз-баша.

Предполагая услышать эти слова, или что-нибудь подобное, еще прежде чем джуз-баша вошел в мою палатку, я встал с ковра на всякий случай, чтобы не подниматься потом, чего требовал этикет, если говорится что-нибудь от имени кашгарского повелителя.

Вообще невесела была дорога в Кашгар. Мало на чем пришлось глазу остановиться. С утра, как только проснешься, видишь перед собою все того же джуз-башу и его свиту, слышишь из палатки те же голоса конвоя, уже истощившего весь запас своих острот; видишь, не без боли в душе, исхудалых лошадей и боишься заглянуть им под потники на избитые спины, чтобы не придти в ужас, тем более, что горю помочь было бы [185] нечем. Этот день, как и прошлый и позапрошлый, был ясен и безветрен; начался он для меня едой все тех же фруктов, лепешек, холодной баранины и прочего, разложенного на грязных подносах и блюдах. Вот и Иссык-караул, некоторым образом пункт весьма важный, как полагал я не без основания. А что в нем? Взглянул — и достаточно, чтобы понять и его нехитрую архитектуру, и смерить его воинскую силу. Кругом все та же пустошь: глиняные холмы, ничем не покрытые, высовываются один из-за другого и исчезают из виду в тумане, кажущемся красноватою пылью, да тощая тропинка, ныряющая между ними, видимо направляясь на юг, конечно в Кашгар. Так как тропинка эта была единственной, то мы и потянулись по ней гуськом.

Чем дальше от пикета, тем реже встречались на пути камни, и лошади пошли веселее, ступая на мягкий грунт. Ехать при караване было неприятно; при безветрии пыль стояла над нами и в очень короткий промежуток времени сделала всех похожими одного на другого. Ныряя, вместе с дорожкой, между холмов, мы вступили в ущелье, выходящее на долину реки Артыш. Ущелье это можно скорее назвать промоиной, образовавшейся в давнее время, ибо нельзя предположить, что бы это было сделано искусственно, или прорыто недавно, потому, во первых, что оно слишком извилисто и кружно, а во вторых, по отсутствию признаков близости такой воды, которая могла бы, в настоящее время, промывать его струею около двух сажен ширины. Ущелье тянется до 5 верст; некоторые колена его изгибов до того коротки, что можно поставить на них не больше двух лошадей одну за другой. Тут уже совсем нельзя пожаловаться на твердость грунта: глина превращенная в пыль, пользуясь затишьем, лежала спокойно слоем не менее трех четвертей, и только при нашем следовании, поднимаясь, наполняла все пространство между щек ущелья и мешала видеть перед собою даже за три шага. Я попросил джуз-башу отстать от меня, чтобы дать мне возможность, не задохнувшись, выехать на долину. Он исполнил это, и я рысью добрался до конца несносного прохода, о котором, впрочем, ничего особенно худого сказать не могу. Он окончился вдруг и открыл моим глазам приятную картину: реку Артыш, обсаженную деревьями, пашни и, главное, дымок, курившийся в разных местах долины. Это была деревня, носящая название реки.

Несколько дней раньше, разговаривая с джуз-башей о [186] нашем маршруте, я заявлял желание, чтобы в этой деревне был ночлег, но джуз-баша сослался на то, что деревня от Иссык-караула находится недалеко и что там для меня нет ничего интересного. Я помирился и на том, что через деревню мы проедем днем. Местность от только-что пройденного ущелья Узюн-сай к реке Артышу понижается, и потому можно было охватить глазом огромное пространство долины, орошаемой этою рекою.

П. Р.

(Окончание будет.)


Комментарии

1. Кой-джол в переводе с киргизского языка "баранья тропинка", т.е. такой ширины дорожка, пролегающая по обрывам, что лошадь проходит по ней небезопасно.

2. Лаучей называется киргиз, ведущий вьючных лошадей или верблюдов.

3. Грубая бумажная ткань, заменяющая полотно.

4. Связав между собой попарно головами в разные стороны.

5. Треножник, к которому подвешивается котел над костром.

6. Тезек — местное название навоза.

7. Джуз-баша значит командир сотни.

8. Аталык значит правитель.

9. Идет!

10. Дикий финик.

11. Киргиз Осман, после неудачного нападения на уездного начальника, бежал в кашгарские владении. Якуб-бек обещал возвратить его в Россию.

12. Здесь слово аталык, или "правитель", относилось прямо к Якуб-беку.

13. Есть хочу.

14. Господин.

15. Толгар — казачья станица в 24 верстах от г. Верного. Иссык — казачий выселок в 45 верстах от Верного. 

Текст воспроизведен по изданию: Из путевых записок о Нарыне и Кашгаре // Военный сборник, № 7. 1870

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.