Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГРОДЕКОВ Н. И.

ХИВИНСКИЙ ПОХОД 1873 ГОДА

ДЕЙСТВИЯ КАВКАЗСКИХ ОТРЯДОВ

ГЛАВА ХII 231.

Движение от Кош-купыра. — Расположение у сада Чинакчик. — Дело 27 мая. — Бой под стенами Хивы 28 мая. — Занятие шах-абатских ворот 29 числа. — Вступление в Хиву ген.-адъют. Кауфмана.

26 мая, пройдя через Кош-купыр, отряд двинулся к Хиве. Начальник отряда предполагал, выбрав где нибудь в окрестностях Хивы удобное место для стоянки, расположиться там лагерем и, ожидая дальнейших приказаний от главного начальника войск, произвести рекогносцировку городской стены. Местом удовлетворяющим всем условиям хорошей стоянки, был выбран летний ханский дворец Чинакчик, на канала Хатыр-тут, верстах в 6 от Хивы. Сад Чинакчик считается одним из лучших и любимых садов хана, который он чаще других посещает и в котором проводит большую часть лета. Превосходные фруктовые деревья, широкие прямые аллеи, бассейны, цветники, придают этому саду европейский характер и указывают, что он возделан и обработан руками русских пленников; на многих деревьях видны вырезанные на коре кресты, надписи “1869”, 1870” и русские имена.

Здесь отряд и расположился, сделав 26 мая совершенно спокойно переход в 8 верст. Войска, стали кругом стен, с внешней их стороны, на засеянных полях, вдоль арыков, [290] окаймленных деревьями. Авангард, под начальством Скобелева, из 1-й уральской и сунженской сотен, был выслан версты на две впереди, по направлении к Хиве с приказанием, в случае встречи с неприятелем, оттеснить его к городу, но отнюдь не увлекаться преследованием.

Начальник отряда предполагал 26 мая послать на встречу туркестанскому отряду сильный разъезд, так как, основываясь на слухах, противоречивших впрочем письму генерала Кауфмана от 21 мая и его предписанию Маркозову Веревкин думал, что туркестанский войска должны были быть где либо в окрестностях Хивы, на юго-восточной стороне столицы. Но сведения, собранные за этот день от жителей, указывали местонахождение туркестанского отряда в Питняке верстах в 70 от Хивы 232. Поэтому Веревкин, опасаясь подвергнуть отдельному поражению разъезд, посылаемый на такое далекое расстояние, оставил это предположение и решился стоять у Чинакчика, в ожидании приказаний от Кауфмана, до тех пор пока обстоятельства не вынудят принять какие либо решительные меры.

Не успели войска стать лагерем, как по тому направлению, по которому двинулся авангард, послышались выстрелы. Немедленно же были посланы к авангарду сотни обоих отрядов, при двух конных орудиях.

Дело в авангарде происходило таким образом: Скобелев, пройдя около версты по узкой дороге, пролегавшей между садами, огороженными глиняными стенками, вышел на открытую поляну и заметил впереди себя, саженях в 300, значительную неприятельскую партию, разбиравшую мост через большой арык. Высланные вперед наездники, под командою ротмистра Алиханова, после довольно жаркой перестрелки, заставили неприятеля отойти от моста. Затем наездники, переехав мост, бросились преследовать неприятеля, бежавшего через дефиле между высокими стенами двух садов. Следуя с двумя сотнями за наездниками, Скобелев, пройдя это дефиле, увидел перед собой довольно значительную партию неприятеля, часть которой занимала сады против левого фланга, а часть разъезжала по открытой местности против правого [291] фланга. Пользуясь смятением, произведенным у неприятеля быстрым появлением войск, Скобелев атаковал хивинцев, обратившихся в бегство. Преследование их продолжалось на расстоянии не более версты; при чем у неприятеля изрублено несколько человек и отбито несколько лошадей из-под убитых. Имея в виду приказание не углубляться слишком далеко в пересеченные окрестности Хивы, Скобелев собрал отряд и начал отходить на главные силы. Как только неприятель заметил отступление авангарда, он тотчас остановился и собираясь все в большие и большие кучи, намеревался обрушиться на дивизион. Спешив дивизион и отстреливаясь от наседавшего неприятеля, Скобелев медленно отходил к вышеупомянутому дефиле, вход в которое обстреливал неприятель, занявши стрелками стенки ближайшего сада. Спущенный взвод уральских казаков, под командою сотника Бородина, примкнув штыки, тотчас же выбил неприятеля из сада и затем был направлен к противоположному выходу. Войдя в дефиле, Скобелев продолжал отступление, оставив в арьергарде два спешенных взвода казаков, под начальством ротмистра Алиханова, которые, заняв перед дефиле позицию, огнем удерживали неприятеля до тех пор, пока не проследовали через теснину коноводы, а затем и сами стали, отстреливаясь, медленно отходить. В это время прискакали на выстрелы казачьи сотни обоих отрядов, под начальством полковников Тер-Асатурова и Леонтьева, со взводом конной артиллерии. Неприятель, завидев прибывшие подкрепления, стал поспешно отступать, провожаемый выстрелами артиллерии и преследуемый двумя сотнями казаков, под начальством Леонтьева. Прогнав неприятеля в город, сотни возвратились в лагерь. Потери наши в авангарде Скобелева были незначительны: ранены 2 казака и несколько лошадей.

Весь остальной день 26 мая и ночь на 27 прошли для отряда спокойно, если не считать одиночных нападений, которые были произведены неприятелем на передовые посты авангарда, усиленного к вечеру ротою апшеронского полка и двумя ракетными станками; к этому же времени сунженская сотня в авангарде заменена была дагестанскою. Вследствие возможности заготовить в близком расстоянии от лагеря достаточное количество фуража для войсковых лошадей, казачьи и артиллерийские лошади находились в каре, на коновязи; верблюды же, [292] по трудности накосить для них нужное количество корма паслись недалеко от лагеря, на полях и пустырях, внутри расположения аванпостов. Часов в 9 утра, 27 мая, хивинцы, пробравшись садами к самой аванпостной цепи, к той ее части, которая прикрывала левый фланг лагерного расположения и верблюжий табун, бросились разом, всей своей массой с гиком и ружейной пальбой, оттеснили ближайшие посты и обскакав часть табуна, погнали верблюдов к городу.

Подполковника Гротенгельм, батальон которого расположен был на левом фланге, вблизи табуна, услыхав пальбу и завидев неприятельских всадников, поднял роты своего батальона и направил их к месту нападения. Быстро подбежавшая пехота открыла огонь по нападавшим. Хивинцы увидя сомкнутые части войск и поражаемые выстрелами, торопились уйти, бросив часть захваченных ими верблюдов. В это время рота апшеронского полка, поручика Алхазова, по случаю полкового своего праздника (день Св. Троицы), возвращалась из авангарда в главные силы, будучи сменена ротою ширванского полка. Завидев хивинцев, переправлявшихся с добычею через арык, поручик Алхазов остановил роту и открыл огонь по неприятелю учащенными залпами. Неприятель два раза пытался было обрушиться всею своею массою на горсть апшеронских стрелков, но оба раза был отбит, потеряв много людей и лошадей.

Отправляясь из лагеря к месту стычки, генерал Веревкин направил две из подскакавших сотен, под начальством Леонтьева, для преследования неприятеля и отбития от него захваченных верблюдов, а две сотни оставлены перед левым флангом лагерного расположения. Всем остальным войскам приказано не выходить из места- расположения до получения приказания. Сделав эти распоряжения, начальник отряда направился к авангарду, откуда слышались также выстрелы. Обход неприятелем левого фланга был своевременно замечен из авангарда. По получении об этом известия Скобелев, оставив роту ширванского полка на месте послав приказание 3-й стрелковой роте апшеронского полка вернуться к авангарду, сам, с дивизионом казаков и ракетными станками, двинулся вперед. Подъехав к аванпостам, Скобелев увидел перед ними незначительные неприятельские разъезды, в то время как со стороны главных сил, [293] отделенных от него садами, раздавались гиканье и выстрелы, догадавшись, что неприятель производит нападение на верблюжий табун, Скобелев решился двинуться садами, с расположением которых он ознакомился после рекогносцировки, произведенной накануне, и выйти на перерез пути отступления неприятеля.

Пройдя версты две садами, Скобелев увидел хивинцев, которые, в числе около 1,000 всадников, гнали по равнине, не вдалеке от него, отбитых ими 400 верблюдов. Как только показались авангардные сотни на открытую местность, по ним была открыта пальба из садов, находившихся на их правом фланге и занятых неприятельской пехотой. Не обращая внимания на пехоту, сотни прежде всего атаковали конный неприятельский отряд, гнавший верблюдов. 4-й сотне дагестанского конно-иррегулярного полка, подполковника Квинитадзе, удалось завернуть большую часть верблюдов, изрубив много неприятельских всадников. В это время показались сотни Леонтьева. Подполковник Скобелев, остановив преследование конного неприятеля, обратился против пехоты, вышедшей из сада, в числе человек 500, на равнину. Пехота хивинская состояла частью из людей, вооруженных ружьями, частью же имевших пики и разное дреколье. Дагестанцы (подполковника Квинитадзе) ударили на эту толпу с фронта, а уральцы сотни есаула Гуляева — с фланга. Здесь опять произошла схватка. Остатки толпы рассыпались, стараясь спастись в ближайших садах и арыках. Преследуя неотступно, насколько позволяла местность, неприятеля, Скобелев остановил движение, в виду утомления лошадей, но прибывшая в это время свежая 3 оренбургская сотня доставила возможность Скобелеву отпустить в лагерь людей с наиболее утомленными лошадьми, спешить часть остальных казаков и очистить от неприятеля сады.

Полковник Леонтьев, посланный, как сказано выше, для преследования неприятеля, после того как хивинцы, видя наше настойчивое преследование и будучи атакованы подполковником Скобелевым, бросили отбитых ими верблюдов, продолжал гнаться за теми неприятельскими всадниками, которые ушли влево, и, нанеся им поражение, возвратился в лагерь.

Дело, начавшееся угоном отрядных верблюдов, разыгралось совершенной для неприятеля неудачей. Вся схватка решилась [294] до такой степени быстро, что когда генерал Веревкин выехавший при первых выстрелах, направился к авангарду то на пути туда он получил уже донесение об успешной атаке авангарда, заставившей неприятеля бросить всех отбитых им верблюдов. Одновременно с делом в авангарде шла перестрелка с неприятелем на правом фланге лагеря, в которой участвовали две роты ширванского полка и четыре роты апшеронского. Апшеронцы взялись за винтовки едва лишь окончено было молебствие по случаю полкового их праздника. Потери наши в деле 27 мая состояли: из одного убитого и 9 раненых нижних чинов, 12 раненных лошадей и 70 убитых, раненых и искалеченных при быстрой гоньбе через арыки верблюдов.

По окончании перестрелки, войска соединенных отрядов распределены были следующим образом: в авангарде по одной роте ширванского и самурского полков, 2-я оренбургская и кизляро-гребенская сотни, при двух ракетных станках; при верблюдах и на аванпостах — 1 1/2 сотни, на отдельном посту влево от лагеря — рота 2-го оренбургского линейного батальона; остальные войска расположены были в лагере. Пост, который занимала рота 2-го батальона, находился позади аванпостной цепи, в том месте, где сходились пути, идущие из Хивы через сады к Чинакчику.

Вечером 27 числа Веревкин приказал Скобелеву, совместно с генерального штаба капитаном Ивановым, под прикрытием войск авангарда, произвести, как сказано в реляции, “тщательную рекогносцировку местности не далее двух верст от передовой позиции, с тем чтобы авангард к ночи был переведен вперед, если для этого выбрано будет удобное место”. Из дальнейшего изложения той же реляции видно, что передвижение авангарда еще на две версты вперед предполагалось за тем, чтобы ближайшим соседством его к неприятелю более обеспечить спокойствие войск на ночлеге и при выступлении на следующий день, если таковое состоится. Часу в пятом вечера, Скобелев двинулся, с двумя сотнями и двумя ракетными станками, бывшими в авангарде, по направлению к Хиве, приказав пехоте навьючить все тяжести и быть в полной готовности следовать за кавалерией, по первому требованию. Едва сотни отошли с полверсты от своего лагеря, как показались с фронта и флангов одиночные [295] неприятельские всадники, по всей вероятности составлявшие сторожевую часть неприятеля и спешившие отойти назад. Затем, неприятельская конница, подкрепленная вновь выехавшими из окрестных садов и кишлаков всадниками, собравшись в несколько отдельных куч, пробовала было остановить наше движение, но всякий раз дорога была очищаема несколькими ракетными выстрелами. Выбрав, верстах в двух с небольшим от прежней стоянки, новую авангардную позицию, Скобелев решился отойти назад и, соединившись с пехотой, передвинуться окончательно на вновь избранное для авангарда место. Как и всегда, лишь только хивинцы заметили обратное движение отряда, тотчас же ободрившись, они стали все ближе и ближе наседать на отходившие назад сотни, как будто вызывая на рукопашную схватку. Скобелев, имея в виду перейти еще засветло на новую позицию и не желая ввязываться в дело, продолжал отступать, не обращая внимания на неприятеля и прикрываясь двумя взводами наездников. Наконец, когда неприятель, принимая наше молчаливое отступление за нерешительность вступить с ним в бой, начал подскакивать к войскам слишком близко, приказано было наездникам произвести атаку, что и было молодецки исполнено ими: неприятель был отброшен к садам, находившимся сзади. Для того, чтобы обеспечить движение отряда с левой стороны дороги, где местность представляла более удобств для нападения неприятельской кавалерии, выслана была пешая цепь из 25 оренбургских казаков, которой приказано было, переходя от закрытия к закрытию, огнем задерживать неприятеля. Неприятель, пытавшийся неоднократно проскочить здесь, всякий раз принуждаем был возвращаться назад. Наиболее опасным моментом при этом отступлении был тот, когда сотни вошли в черту садов, подходивших очень близко к дороге с правой стороны отступивших сотен. Неприятель, заняв эти сады, открыл пальбу из ружей и фальконета, к счастью мало действительную, от которой сотни потеряли трех раненых казаков и нескольких лошадей. Между тем пехота, заслышав жаркую перестрелку, выступила на соединение с кавалериею и подошла как нельзя более вовремя. Неприятель, завидев пехоту, не ожидая атаки, очистил сады. Авангард, после этого, в полном составе двинулся к вновь избранной позиции. Но при выходе на открытую местность, перед самым [296] местом ночлега, хивинцы опять собрались в несколько куч, как будто с намерением произвести нападение; тогда было приказано положить две роты пехоты при выходе на поляну скрытно, за валиком, насыпанным по берегу одного небольшого арыка; кавалерия же должна была отступить за пехотою и тем подвести неприятеля под пехотный залп. Для того чтобы лучше выполнить этот маневр, ротмистр Алиханов с пятью казаками кизляро-гребенской сотни, вызвался подъехать как можно ближе к хивинцам; затем, обратив на себя их внимание, повернуть назад и, не доезжая шагов ста до того места, где лежала пехота, очистить фронт для производства залпа. Маневр удался как нельзя лучше: неприятель подвернулся под два хороших залпа, после которых он отступил весьма далеко и уже не трево, выдвинутый на четыре версты от расположения главных сил, привлек на себя еще большее внимание неприятеля, чем накануне, который тревожил его всю ночь с 27 на 28 мая, обстреливая войска из ружей и фальконетов. В ожидании более сильного нападения неприятеля, пришлось на подкрепление авангарда, к рассвету, послать еще одну сотню и два конных орудия.

Весь день 27 мая в главных силах был употреблен на заготовление предметов, необходимых для производства сапных работ и штурма, могших потребоваться при взятии Хивы. Тщательные розыски, сделанные в окрестностях Чинакчика, с целью добычи материалов, годных для плетения туров, вязки фашин и штурмовых лестниц, дали неутешительные результаты. Оказалось, что сакли, окружавшие ханский сад, принадлежали к разряду беднейших, и добытый из них лес, по своей мелкости и кривизне, был негоден ни на какие поделки. Хворост мог быть получен только от обрубки ветвей ивы и других крупных деревьев, но, по своей ломкости, он не годился для плетения туров и делания фашинных виц. Сплетенный из этого хвороста пробный тур оказался неплотным и угловатым, и как тур, так и связанные фашины были очень тяжелы. Лучший хворост получался из молодых тутовых деревьев, но так как их в окрестностях [297] Чинакчика было мало, то предполагалось, на следующий день, 28 мая, послать саперную команду, под прикрытием роты пехоты, для заготовления нужного количества тутового хвороста в дальних садах. Состоявшееся решение двинуть отряд к Хиве остановило приготовление сапных материалов.

Однако, не смотря на затруднения, с которыми пришлось бороться инженерной части отряда, в течение 27 числа было приготовлено 5 туров, 36 фашин и одна штурмовая лестница. Последняя, сделанная из только что срубленных тополей, при 25 ф. длины, была очень тяжела, так что для носки ее при штурмовой колонне ускоренным шагом потребовалось бы 16 человек.

На 28 мая, по соединенным отрядам мангишлакскому и оренбургскому, была отдана следующая диспозиция:

“В 11 1/2 часов утра войска, вмести со всем обозом, выступают с места расположения по направлению к Хиве. Сообразно с этим начать вьючку верблюдов.

“К означенному часу войска выстраиваются в полуверсте впереди лагеря.

“Для прикрытия верблюжьего обоза назначаются две линейные роты 1-го оренбургского батальона, две роты от войск кавказских и две сотни по назначению полковника Леонтьева. Для непосредственного прикрытия колесного обоза, которому следовать (кроме арб, идущих с верблюдами) вслед за войсками, назначается взвод от 2-го оренбургского линейного батальона при ротном командире. Стрелковая рота 1-го батальона поступает в ведение полковника Гротенгельма”.

Причины, побудившие генерал-лейтенанта Веревкина предпринять движение вперед 28 мая, как видно из донесения его генералу Кауфману от 6 июня, были следующие.

Образ действий неприятеля в течение 26 и 27 мая обнаружил, что дерзость его увеличивается с каждым днем и, вместо отдыха, в котором войска сильно нуждались после 10-ти-дневного безостановочного движения в постоянных делах с неприятелем, ведет к совершенному их изнурению. Смелость неприятеля наводила также на мысль, что войска туркестанские еще далеко от Хивы, к чему склоняли Веревкина, во-первых, слухи о том, что туркестанский отряд, по занятии Хазараспа, отошел снова к Питняку, а во-вторых [298] неполучение от Кауфмана приказания на донесение, посланное 26 мая из Чинакчика, в 5 экземплярах, по разным дорогам. При таких обстоятельствам Веревкин счел наиболее благоразумным, выждав до полудня 28 числа получения приказания от главного начальника войск, сняться с позиции и произвести рекогносцировку Хивы.

Таким образом, как сначала слух о том, что Кауфман занял Хазарасп и подходит к Хиве, заставил Веревкина направиться от Янги-яба, вместо Нового Ургенча прямо к столице ханства, так точно теперь слух о том что туркестанский отряд еще далеко, заставил его принять решительные меры против города Хивы.

Во всяком случае передвижение отряда несколько ближе к Хиве, для обстоятельного обрекогносцирования ее окрестностей и оборонительных средств, было необходимо и вытекало само собою из положения, занятого оренбургско-мангишлакским отрядом.

Генерал Веревкин предполагал дойти с отрядом в полном составе только до позиции авангарда; затем, оставив здесь тяжести, произвести рекогносцировку с целью выбора мест, удобных для обстреливания города, и под прикрытием огня наших орудий произвести подробное обозрение городских укреплений, для определения наиболее выгодных пунктов атаки.

В 11 1/2 часов, согласно диспозиции, войска тронулись с места расположения у Чинакчика. Путь от этого места сначала, на протяжении двух верст, пролегал между засеянными полями, по длинной и широкой аллее; затем предстояла переправа частью по мосту, а частью по гати и в брод чрез небольшое озеро и широкий арык. Войска двигались в одной колонне. Пройдя место бивака авангарда, отряд продолжал движение и вступил на песчаные барханы, пред которыми открылась довольно обширная болотистая поляна.

Войскам, составлявшим авангард, а также и обозу с его прикрытием, приказано было временно приостановиться, при чем тяжести не развьючивать. Показавшиеся кучки неприятельских всадников на поляне перед песчаными барханами быстро исчезли после нескольких удачных с нашей стороны пушечных выстрелов. Одна часть неприятельских всадников ускакала по дороге к городу, а другая, большая, [299] свернула вправо от дороги, мимо болота, и вошла в сады предместий. Однако войскам недолго пришлось двигаться широким фронтом. Сделав не более версты от позиции авангарда, отряд вошел в черту городских предместий и должен был свернуть артиллерию и кавалерию в глубокую походную колонну. Части эти следовали по одной дороге, пролегавшей между садами и саклями; пехота же шла по сторонам, на одной высоте с орудиями, имея влево от дороги пять рот оренбургского отряда, а вправо кавказскую пехоту в двух колоннах: передней — 9 и 10 линейных и 4-й стрелковой рот апшеронского полка и задней — из 2 и 3-й стрелковых рот ширванского полка. Начальник отряда с штабом ехал по дороге впереди артиллерии, на линии стрелковой цепи.

Дорога, по которой двигались артиллерия и кавалерия, покрыта была, по крайней мере на четверть аршина, слоем тонкой пыли; вследствие чего над войсками поднялось такое густое пыльное облако, что в нескольких шагах ничего не было видно. При таких условиях уже невозможно было поддерживать порядка в движении, и каждая часть подвигалась вперед, как позволяли обстоятельства и местность. Кош-купырская дорога, в расстоянии не более 600 сажень от Хивы, выходит на шах-абатскую дорогу. Отряд, дойдя до пересечения этих двух дорог, круто повернул вправо, к шах-абатским воротам городской стены. Только что штаб вытянулся по новому направлению, как совершенно неожиданно раздалась пушечная пальба и загудели ядра над головами лиц, сопровождавших начальника отряда. Проехав еще не которое расстояние по дороге, штаб свернул несколько в сторону, чтобы очистить место артиллерии, которая следовала за ним. Четыре конные орудия и пеший взвод оренбургского отряда немедленно развернулись и заняли позицию на площадке, примыкавшей с левой стороны к дороге. Пехота в то же время продолжала наступление. Хивинские артиллеристы, давая верное направление своим выстрелам, принимали слишком большой угол возвышения, через что снаряды, перелетая через головы, падали далее того места, где войска выходили на шах-абатскую дорогу.

При несколько ином действии неприятельской артиллерии, даже при плачевном состоянии ее материальной части, голова [300] отряда могла бы понести весьма чувствительный потери, двигаясь узким фронтом, батарея в одно орудие, состояло исключительно из всадников и представляя такую выгодную цель для артиллерии. Ядра ложились в районе движения пехоты второй линии. Но и тут потери не было.

В то время, когда артиллерия производила стрельбу, 4-я стрелковая и 9-я линейная роты апшеронского полка (капитана Бек-Узарова и штабс-капитана Ливенцова) под начальством Майора Буравцова, продолжали идти вперед, из одного сада в другой, с одной поляны на другую. Наконец оне скрылись совершенно из виду.

Когда генерал Веревкин со свитою перешел влево от дороги, и приказал всем спешиться, чтобы напрасно не терпеть от неприятельских выстрелов, апшеронцы уже далеко опередили артиллерию. Двигаясь вперед весьма медленно по причине множества канав и заборов, Буравцов подошел к каналу Полван-ата, за которым стояли два неприятельских орудия против моста, перекинутого чрез канал. По сю сторону канала против моста была баррикада по крайней мере из 200 арб; по ту сторону канала, саженях в 120, возвышались зубчатые стены с башнями; со стен шла весьма оживленная стрельба по ним; сзади апшеронцев наша батарея, за пылью не видя их, стреляла прямо за ними, так что осколком одной гранаты ударило по штыку одного рядового 4-й стрелковой роты и отбросило его на несколько шагов. Апшеронцы бросились вперед, перебежали через мост под сильным ружейным и картечным огнем с городской стены и овладели двумя орудиями. Натиск их был совершен с такою быстротою, что хивинцы успели дать выстрел картечью только из одного орудия, стоявшего за каналом; другое досталось в наши руки не разряженным. Орудийная прислуга и прикрытие бежали к городской стене, поражаемые огнем стрелков.

Это дело до того поразило и озадачило неприятеля, что на несколько мгновений стрельба с городских стен совершенно замолкла.

Как только раздались крики “ура” апшеронцев и прискакал адъютант с известием от майора Буравцова, что орудия взяты, Веревкин приказал артиллерии подъехать к каналу Полван-ата и сам со свитою поскакал туда же. Здесь [301] он увидел следующее: апшеронцы, взявшие орудия, находились по ту сторону канала, за небольшим домом, стоящим у самого моста; кроме баррикады по сю сторону моста, устроена была другая баррикада из арб по улице, ведущей прямо к стене; кроме этой улицы, к стене вела еще другая, узкая и кривая, мимо кладбища. Неприятельские выстрелы со стены, по взятии орудий на минуту прекратившиеся, снова стали беспокоить войска. Лишь только Веревкин подъехал к мосту, как Майор Буравцов доложил ему, что за кладбищем, всего саженях в 20, стоит еще одно орудие, и что честь взятия этого орудия апшеронцы просят предоставить своим товарищам ширванцам.

В это время к каналу Полван-ата подошли 4 конных и 4 пеших орудия, 2-й оренбургский линейный батальон и 2 и 3 стрелковые роты ширванского полка. Артиллерия заняла позицию вдоль канала Полван-ата, левее моста, прикрываясь отчасти насыпью, устроенною по обеим сторонам канала; пехота оренбургского отряда расположилась тоже за насыпью канала, левее артиллерии, а ширванцы подпоручика Бычинского и поручика Селеневича, с криками “ура”, бросились через мост, для овладения третьим орудием. 4-я стрелковая и 9-я линейная роты апшеронского полка пошли на помощь ширванцам. Все эти части бросились по узкой дороге, ведущей к кладбищу. Но, к сожалению, здесь дело вышло не так удачно, как с первыми двумя орудиями. Из-за арыка Полван-ата, из-за больших могил кладбища и из-за баррикады, преграждавшей подступ к городской стене, действительно легко могло казаться, что орудие это стоит впереди стены и на одном с нами горизонте; но когда подбежали к кладбищу, то оказалось, что орудие находится на городской стене. Войска находились у самой стены, шагах в 15 от нее. Неприятель, со стены и из-за башен, поражал людей на выбор, и прежде всего были переранены майоры Буравцов и Аварский и прапорщик Аргутинский-Долгоруков. Люди, не имея возможности штурмовать стены, не зная где ворота, прилегли за могилами, чтобы укрыться от убийственного огня неприятеля. Но могилы доставили мало закрытия: сверху стены был виден почти каждый человек. К огню со стен присоединился огонь из медрессе, расположенного недалеко от стены и у самого кладбища. Капитан Бек-Узаров с 20 [302] своими стрелками бросился в здание и переколол там всех хивинцев. При этом был ранен пулями в обе ноги ротмистр Алиханов.

Пока все это происходило, наша артиллерия и пехота, расположенные за насыпью канала Полван-ата, открыли огонь по городским стенам, прямо через головы войск, засевших на кладбище. одна из гранат ударила в угол медрессе; осколки кирпичей и извести засыпали солдат, засевших на кладбище возле этого здания; кирпичами контузило несколько человек и ранило ширванского полка подпоручика Федорова.

Огонь нашей артиллерии, а также стрелковых цепей, расположенных по обеим сторонам ее, содействовал уменьшению ружейного и пушечного огня со стен, а некоторые хивинские орудия, будучи подбиты, замолчали.

Полагая этот момент наиболее удобным для отвода войск от стен и считая цель рекогносцировки достигнутой -приобретением сведений о малодоступности городской стены для атаки открытою силою и о местности, прилегающей к этой стороне хивинской ограды, Веревкин решился, отойдя на некоторое расстояние с войсками от города, расположить их вне выстрелов, выставив демонтир и мортирную батарею для обстреливания города, т. е. придти к тому положению, занять которое предположено было перед началом нашего движения из сада Чинакчика и от чего отряд был отвлечен случайно разыгравшимся делом 28 мая под стенами города Хивы.

Но не успев отдать соответствующих приказаний, генерал Веревкин был ранен пулею в лицо, около левого глаза. Он принужден был удалиться на перевязочный пункт, поручив привести в исполнение предположения относительно дальнейших действий войск начальнику штаба соединенных отрядов, полковнику Саранчову.

Положение, которое занимали войска в то время, было следующее.

На противоположном берегу Полван-ата, у самой городской стены, находились две роты апшеронского и две роты ширванского полков, частью укрытые зданиями, частью стоявшие за могилами совершенно открытия; при чем люди всех рот перемешались. Перевязочный пункт этих рот был за саклей находящеюся близ самой шах-абатской дороги, по сю [303] сторону кладбищ. Остальные войска, кроме оставленных в тылу и при обозе, расположились, не переходя моста, по обеим сторонам шах-абатской дороги, прикрываясь саклями и имея стрелковые цепи и артиллерию вдоль по каналу, за береговою насыпью; оренбургские сотни — влево от дороги, за садами, с целью прикрыть левый фланг расположения войск; сотни мангишлакского отряда — в резерве на шах-абатской дороге, позади кирпичеобжигательных печей. Перевязочный пункт находился за строениями позади батареи.

Скобелев, находившийся с войсками бывшего авангарда в тылу, заслышав сильную канонаду в главных силах и видя, что обоз продолжает беспрепятственно свое движение, решился подойти ближе к месту действий. В описываемый момент дела он был уже в весьма небольшом расстоянии от боевых линий.

Исполнение приказания об отводе войск не представляло особых затруднений для тех частей, которые были расположены по сю сторону канала. Пехота могла отойти без потерь, прикрываясь зданиями; тоже самое и кавалерия; только для батареи это дело являлось несколько более трудным, так как при этом приходилось брать в передки под сильным ружейным огнем; но затем, пройдя некоторое незначительное расстояние, батарея выходила из сферы действительных неприятельских выстрелов, так как артиллерийского огня, за подбитием орудий, на атакованном фронте у защитников Хивы не было.

Но отвод назад четырех рот мангишлакского отряда и особенно тех кучек людей, которые занимали кладбище близ самой городской ограды, а также увоз двух отбитых орудий, являлись делом серьезным и исполнение его грозило большими потерями. Роты нужно было вывести из за здания в каких нибудь пятнадцати саженях от стены и затем отходить назад к мосту, а людям, занимавшим кладбище, кроме того пролезать чрез могильные памятники, густо наставленные по кладбищу. Эти памятники не только не прикрывали, вследствие своей малой высоты, отступавших людей, но, напротив, затрудняли движение и тем задерживали их большое время под крепостным ружейным огнем, хотя и производившимся из гладкоствольного орудия, но, тем не менее, весьма действительным на таком расстоянии. Пройдя кладбище и подобрав [304] раненых и взятые с бою орудия, роты должны были свернуться в колонну, чтобы перейти мост.

Отступление начато было с тех четырех рот, которые были на городском берегу канала Полван-ата. Получив приказание отступать, роты очистили занятые ими здания, прошли кладбище, присоединили к себе всех бывших на перевязочном пункте и затем подошли к мосту. Здесь вызваны были охотники для перевозки двух неприятельских орудий, взятых апшеронцами. Немедленно явившиеся на вызов из рядов охотники, перекрестившись, ухватились за неуклюжие станки на которых лежали тяжелые хивинские пушки и потащили их за собой через мост. Усилившийся неприятельский огонь с началом отступления не ослабевал ни на минуту, во все время совершения ротами этими их обратного движения, и весь был направлен на наши отступавшие из-за арыка войска, в особенности в те группы людей, которые собрались около взятых неприятельских орудий перед переправой их через мост. Огонь был так силен, что по баррикаде из арб пули выбивали как будто дробь на барабане. Чтобы ослабить огонь, приказано было пехоте и артиллерии, стоявшей по сю сторону арыка, открыть самый частый огонь по крепости. Это заставило неприятеля на некоторое время прекратить пальбу, чем и воспользовались, чтобы перетащить орудия без потери в людях, хотя в каждую пушку впрягалось человек по 50.

Как только апшеронские и ширванские роты прошли линию расположения войск по сю сторону канала и когда уже не требовалось покровительствовать нашим огнем их отступлению, началось движение назад и остальных частей войск главных сил. Неприятель не сделал ни одной попытки к переходу в наступление, и войска, не останавливаясь, прошли за позицию, занятую Скобелевым в тылу их расположения на шах-абатской дороге. Вслед за отступлением главных сил на место лагерного расположения (в саду младшего брата хана), отошел туда же и арьергард и начал подходить обоз.

Между тем хивинский хан выехал из города с целью остановить действия его войск против наших отрядов. При этом под ним была ранена лошадь. Когда он, пересев на другого коня, хотел снова въехать в свою столицу то нашел городские ворота запертыми.

Жители Хивы, в то время, как хан выехал из города, [305] опасаясь вторжения чрез растворенные ворота русских войск, заперли и заложили их, и хан, не имея чрез это возможности вернуться в свою столицу, направился с немногими бывшими при нем приближенными, и в числе их с диван беги Мат-Мурадом к гор. Казавату, в среду туркмен юмудов.

Тогда некоторые городские жители освободили из-под ареста заключенного ханом брата его, Атаджан-тюря 233, и выразили желание избрать его ханом. Тем не менее старшим лицом в городе остался дядя хана, Сеид-эмир-уль-омар, который, при содействии главных лиц ханского управления, насколько мог восстановил в ночь с 28 на 29 мая спокойствие в столице.

Прежде всего он выслал к Веревкину депутацию. Не успели войска стать лагерем, как из Хивы появился ишан с мирными предложениями. Он заявил, что хан ушел из города еще накануне, что в Хиве царит безначалие, вследствие раздоров между двумя партиями, из которых одна, состоявшая из людей, понимающих бесполезность сопротивления русским, желала прекращения войны, а другая требовала продолжения сопротивления во что бы то ни стало.

По поручению генерала Веревкина, переговоры с депутатами вел полковник Ломакин, которым и предложены были следующие условия: 1) действия наши прекращаются на два часа 2) по истечении их, из города должна выйти депутация самых почетных лиц и привезти с собою, для выдачи, сколько успеют собрать, орудий и оружия; 3) так как генерал Веревкин не уполномочен прекратить совершенно военные действия, то старшее в городе лицо немедленно должно отправиться на встречу генералу Кауфману за решением своей (?) участи, и 4) если по истечении трех часов не последует ответа, то город будет бомбардирован. Условия эти были безотговорочно приняты депутацией, для которой они должны были показаться сравнительно мягкими, не смотря на существование четвертого пункта, так как для избавления города от бомбардировки достаточно были привезти, для выдачи нам, [306] столько оружия, сколько признавали то нужным, или, пожалуй возможным, сами хивинцы.

Ввиду того, что окончательные мирные условия могли быть определены только главным начальником войск хивинской экспедиции, в виду полнейшей безвредности для нас Хивы после бегства хана с большею частью туркмен, лучше было бы не ставить совсем никаких условий депутатам отослав их и предоставив участь столицы ханства на волю генерала Кауфмана, чем заключать условия, которые могли толковаться по произволу. Если же Хива представляла для нас какое нибудь серьезное военное значение, то не мешало бы воспользоваться упадком духа неприятеля и потребовать более определенных гарантий к тому, что перемирие нарушено не будет; можно было, например, выговорить занятие городских ворот.

Так кончилось дело 28 мая под стенами Хивы, наиболее горячее из всех бывших до этого дня столкновений наших с неприятелем в течение экспедиции 1873 года.

Вся честь этого дела бесспорно принадлежит кавказцам, 4-й стрелковой и 9-й ротам апшеронского полка и артиллерии оренбургского и мангишлакского отрядов, занимавшей позицию по каналу в 120 саженях от крепости.

Не умаляя нисколько результатов, достигнутых делом, и заслуги войск, принимавших в нем участие, нельзя однако не заметить, что дело это неправильно называется усиленною рекогносцировкою: из самого хода боя и из реляции об нем видно, что дело 28 мая вполне может быть отнесено к разряду тех, которые в Туркестане называются тамашей, т. е. беспорядочными.

Из реляции можно заметить, что с расстояния 1,200 сажень впервые открылись для нас башни и минареты города Хивы, следовательно отсюда и должны были бы начаться действия, обыкновенно сопровождающие обозрение укрепленных неприятельских позиций. Между тем мы продолжали движение вперед всеми силами, в порядке, отчасти очень неудобном для движения под огнем и для рекогносцировки, так как поднявшаяся густая пыль от следования по дороге массы лошадей препятствовала дальнейшему обозрению того, что делалось впереди. Так войска шли, не рассчитывая на штурм, к которому они не были приготовлены. Первые просвистевшие [307] над головами неприятельские ядра напомнили нам, что мы подошли очень близко к столице Ховарезма и что пора на что нибудь решиться. Обозрение было забыто. Все рванулось вперед, пока передовые части, захватив неприятельскую батарею, не уперлись в городскую стену, преградившую им дальнейшее движение. Началось затем огнестрельное состязание с неприятелем и потом обратное движение от Хивы. Из дела 28 мая мы узнали: 1) что городская стена находится в 100 саженях от канала Полван-ата, но это можно было узнать и из плана Хивы с окрестностями, прекрасно сделанного в 1858 году корпуса топографов капитаном Зелевиным и имевшегося в отрядном штабе, и 2) что эта стена малодоступна для атаки открытою силою, но таково свойство всех азиятских стен, на которые надо идти с штурмовыми лестницами. Реляция глухо прибавляет, что взятием неприятельской батареи и исследованием местности цель рекогносцировки можно было считать достигнутой. Насколько верно такое заключение можно судить по тому, что 30 числа мы узнали, что в 200 шагах правее того места, где дрались апшеронцы, находилась широкая и удободоступная брешь в городской стене.

Потери наши в этот день состояли: убитыми 4 нижних чина, ранеными: генерал-лейтенант Веревкин, 6 офицеров 234 и 34 нижних чинов кавказского отряда. Контуженными: офицеров 4, нижних чинов 5. Лошадей убито 4, ранено 7.

Потери неприятеля в точности неизвестны, но должны быть велики, судя по тому, что артиллерией (8 орудиями) выпушено было в этот день 388 снарядов; при чем снаряды, направляемые с близкого расстояния, в большинстве в верхнюю часть стены, более тонкую, пробивали ее и разрывались в улицах города, за стенами которого укрылись не только постоянные жители Хивы, но и собравшиеся туда из окрестных поселений, в надежде найти там защиту себе и своим семействам. Действие нашей артиллерии произвело в городе панический страх. Когда кавказцы очутились у стены, то в Хиве стали кричать, что русские уже ворвались в крепость; [308] народ в страшном перепуге бросался из улицы в улицу топтал и давил друг друга; люди, поставленные на стенах бросались вниз и разбивались, так как лестницы от этих стен были отняты, чтобы заставить оборонявших стены не покидать своих мест. Вследствие всего этого по улицах города валялось много трупов. Чрез неделю по занятии Хивы у шах-абатских ворот от запаха разложившихся трупов невозможно было стоять.

После отпуска депутации и по размещении войск в лагере произведена была рекогносцировка местности, ближайшей к городу и лежащей по обеим сторонам шах-абатской дороги, с целью выбора места для устройства демонтирной и мортирной батарей. Места были выбраны: для демонтирной батареи в 250 саженях от Хивы, на дворе одного большого загородного дома, а для мортирной — в 150 саженях от го рода, за глиняным забором фута в 4 вышиною.

Демонтирная батарея была вооружена 6 орудиями конной батареи и двумя орудиями 21 артиллерийской бригады, а мортирная — 4 полупудовыми мортирами.

В прикрытие этих батарей назначены были 4 роты и 2 сотни.

Двухчасовой срок перемирия, условленный при переговорах с депутатами, уже истекал, а между тем из города не только не приезжали в лагерь почетные лица сдавать оружие, но хивинцы даже открыли огонь по возводимым нами батареям, правда, совершенно безвредный. Когда же срок истек то из Хивы прибыл посланец, который заявил, что жители просят прекратить военные действия до утра; при этом опять повторялось, что часть жителей не желает сдачи и что влиянию этой партии должны быть приписаны выстрелы, направляемые против наших работ. Полковник Саранчов, не придавая этому заявлению особого значения и видя в этом уловку, чтобы затянуть дело, с разрешения Веревкина приказал открыть огонь с мортирной батареи. Едва было брошено несколько гранат в город, как снова явилась депутация с просьбою пощадить город и прекратить пальбу до утра, когда обстоятельства разъяснятся и будет получен ответ на предложения, сделанные Кауфману; но Саранчов, “желая потрясти дух неприятеля и тем понудить его к решительной сдаче, не прекращал огня еще в течение целого часа, и затем, [309] уступая просьбам депутации, прекратил огонь на три часа” 235. Всего нами брошено было в город из мортир 92 гранаты, произведших пожар в трех местах. С демонтир-батареи выстрелов не производилось.

Между тем после полудня этого числа к биваку Кауфмана у сел. Янги-арыка, в 20 верстах от Хивы, прибыл двоюродный брат хивинского хана, Инак-Иртазали, уполномоченный ханом вести переговоры о сдачи столицы и о заключении мира. Инак привез от хана письмо, в котором между прочим было сказано: “все, что скажет Инак, примите все его слова как бы за слова, нами от чистого сердца высказанные”.

Прочитав письмо, главный начальник хивинской экспедиции просил Инака объясниться. Тогда Инак заявил, что столица готова сдаться без всяких условий, что хан объявляет себя подданным Белого Царя и его нукером 236. Вместе с тем хан просил прекратить военные действия и бомбардирование города со стороны отряда Веревкина, так как он отдает себя, Хиву и все ханство на милосердие русского Государя и просит милости и прощения. Хан, если главный начальник того потребуете, готов выехать из столицы на встречу туркестанскому отряду.

Кауфман объявил Инаку, что свои условия он желает лично передать хану, а потому и предлагает последнему выехать к нему на встречу на следующий день утром. “К 8 часам я буду верстах в шести от города, сказал Кауфман, и если тогда не встречу хана, то буду считать все заявленное вами недействительным и начну стрелять по городу. Затем Кауфман вручил Инаку записку на имя генерала Веревкина и просил передать ее по принадлежности. Содержание этой записки, помеченной 6 1/2 ч. вечера, было следующее: “Сейчас хан прислал ко мне родственника своего для переговоров. Я отвечал, что завтра подойду к городу, и если хан желает мира, то пусть выедет сам ко мне на встречу. В 4 1/2 ч. утра, 29 мая, я выступлю; часов в 8 буду верстах в 6 от Хивы; там остановлюсь. Прошу ваше пр-ство с вверенным вам отрядом передвинуться к [310] Полван-арыку, на мост Сары-купрюк. Посланный от хана уверяет, что юмуды не слушают хана и воюют вопреки его ханской воли. Я разрешил хану иметь свиту до 100 человек; приму его на своей позиции. Было бы очень хорошо если бы в. пр-ство успели к 8 часам быть у моста Сары-купрюк. Если из города против вас не стреляют, то и вы до разрешения вопроса о войне и мире, также не стреляйте”.

Около 7 час. вечера Инак поехал обратно в Хиву. Записка Кауфмана была передана Веревкину вскоре после того, как было уже прекращено бомбардирование города. Хотя батареи и прикрытие их были оставлены на занимаемых ими местах, но им приказано не отвечать на отдельные выстрелы неприятеля до тех пор, пока на это не будет получено особого распоряжения.

Изредка раздававшиеся ночью из крепости выстрелы показывали, что в Хиве есть еще люди, не угомонившиеся после бомбардирования и рассчитывающие на борьбу с нами, а утром стало заметно, что неприятель в течение ночи успел заделать некоторые пробоины в стенах и воротах, сделанные нашими выстрелами накануне. С нашей стороны на эти одиночные и безвредные для нас выстрелы ответа не было.

Согласно вышеприведенного приказания главного начальника хивинской экспедиции, оренбургско-мангишлакский отряд должен был направиться 29 числа на соединение с туркестанским отрядом, у моста Сары-купрюк на арыке Полван-ата.

Генерал Веревкин не нашел однако возможным, со всеми силами, бывшими в его распоряжении, двинуться в указанном ему направлении, между прочим по обилию раненых, перевозка которых была затруднительна. Поэтому на встречу туркестанскому отряду, рано утром 29 мая, посланы были две роты, 4 сотни и 2 конных орудия; с этим отрядом отправились полковники Ломакин и Саранчов. Остальные войска оставлены были на местах, занятых ими накануне.

Утро 29 мая застало положение дел на передовой позиции перед Хивой в таком виде. Войска оставались на тех же местах, левым флангом упираясь в строения, находящиеся по левой стороне дороги из Шах-абата, близ моста через Полван-ата, а правым занимая минарет и сад, находившиеся правее мортирной батареи, и отделив части для [311] непосредственного прикрытия батареи. Неприятель хотя и заделал повреждения, сделанные в стене и воротах крепости, и успел поставить другие орудия взамен подбитых, для обстреливания подступов к воротам, не обнаруживал однако ни чем желания начать враждебная действия; напротив, жители докрывали часть стен, обращенных к нам, свесив ноги наружу, и с любопытством рассматривали несколько небольших кучек русских людей, расположившихся почти под самыми стенами Хивы. Скоро между войсками нашими и жителями завязались переговоры; хивинцы совершенно беспрепятственно позволили нам убрать трупы убитых накануне наших солдат, лежавшие у самой стены, у которых уже были отрезаны головы и распороты животы.

По всему было заметно, что жители города не желали продолжения военных действий и готовы были сдаться и довериться нам; на требование наше выдать пушки, они очень охотно спустили со стены одно из своих орудий.

Вскоре после того стали появляться в лагере нашем персияне, выбегавшие из Хивы через обвалы в стенах и даже спускавшиеся со стен в виду хивинцев, глазевших на нас, и в виду наших войск. Хивинцы не раз посылали им вдогонку пули, большею частью впрочем безвредные. Выходцы эти рассказывали, что в Хиве, со времени отъезда хана, господствуют большие беспорядки, что в городе много пленных персиян и русских и что их собираются вырезать.

Как ни мало правдоподобны были их рассказы, в особенности показание относительно существования русских пленных, которые были высланы ханом в Казалинск все, в числе 21, тотчас по получении в Хиве известия о выступлении наших войск из Оренбурга и со стороны Туркестана, тем не менее рассказы эти взволновали многих.

Генерал Веревкин, предполагая существование в городе партий мира и войны и думая предупредить могущие быть беспорядки в самую минуту сдачи города, отдал приказание занять городские шах-абатские ворота и прилегающие к ним части стены путем переговоров, а если это окажется невозможным, то силою оружия. Хивинские начальники, какие в это время были на стенах не соглашались на сделанное им предложение открыть ворота, говоря, что теперь каждую [312] минуту ожидается вступление в город ярым-падишаха 237, что для этого открыты хазараспские ворота, что все высшие власти ханства выехали уже к нему на встречу, народ тоже собирается у ворот, и что теперь не к кому обратиться. Тогда Веревкин приказал занять ворота силою. Брешь-батарея на два орудия у Полван-арыка наскоро была устроена, при чем на требование дать нам лопат хивинцы сбросили со стен несколько кетменей 238; расстояние до ворот измерено шагами ворота пробиты гранатами и две роты: 8-я самурского полка и 4-я 2-го оренбургского линейного батальона, с двумя ракетными станками, заняли ворота и ближайшие к ним части стены.

Неприятель не делал попыток остановить наших людей пролезавших по одиночке в узкую пробоину. Таким образом передовая стена Хивы была занята нашими войсками в то самое время, когда с противоположной стороны города выстраивались, для вступления в открытые ворота, войска туркестанского и та часть кавказского и оренбургского отрядов, которая, во исполнение приказания главного начальника войск, выслана была для занятия моста на арыке Полван-ата.

В 4 часа утра 29 мая туркестанский отряд, поднявшись с ночлега у Янги-арыка, сделал свой последний переход к столице Хивинского ханства.

Марш отряда походил более на праздничное шествие, чем на наступление грозной силы. По пути оставшимся поселениям в небольшом числе жители выходили на встречу отряда с хлебом-солью.

Шесть верст не доходя до города, отряд был встречен Сеид-эмир-ул-Омаром со свитою. Сняв свою шапку, дядя хана, хилый старик, слабым дрожащим голосом приветствовал Кауфмана и объявил, что Сеид-Магомет-Рахим-хан бежал к туркменам. В среде депутации хивинцев было много представителей от городского купечества, а также Атаджан-тюря. Только к концу приветственных объяснений и предварительных переговоров о сдаче Хивы Кауфман невольно обратил внимание, по более нарядному костюму, на стоявшего в задних рядах толпы Атаджана. На вопрос: [313] кто это? получен был ответ, что это вновь избранный хан, брат Сеид-Магомет-Рахим-хана. Атаджан-тюря видимо смущен был придаваемым ему высоким саном и недоумевал, как держать себя.

После получасовой остановки туркестанский отряд продолжал движение к Хиве и не доходя двух верст до города соединился с колонною, высланною Веревкиным. Здесь, вблизи поста Сары-купрюк чрез Полван-ата, туркестанский отряд расположился биваком.

Начались переговоры между Кауфманом и Сеид-эмир-ул-омаром о сдаче столицы ханства. Кауфман требовал безусловной покорности; он приказал отворить ворота города, снять со стен орудия и вывезти их к хазараспским воротам, чрез которые предстояло войти в столицу русским войскам.

Депутаты безусловно приняли все эти требования и Сеид-эмир-ул-омар послал своих людей в город для приведения в исполнение их. Было 11 часов утра.

В это время со стороны шах-абатских ворот послышались пушечные выстрелы, а вслед затем из города прискакали жители с известием, что русские снова открыли по городу огонь, Кауфман приказал Сеид-эмир-ул-омару ехать в город, узнать в чем дело и если окажется, что население открыло враждебные действия против отряда Веревкина, то немедленно принять настойчивые меры для прекращения этих действий.

Одновременно с этим, Кауфман послал Веревкину записку следующего содержания: “Прибыв на позицию, я был встречен полковником Саранчовым и славными войсками, под вашим начальством состоящими. К удивлению моему, я слышу в вашей стороне выстрелы. Приехал ко мне Мат-Нияз; он уверяет, что батареи ваши открыли огонь против города. Хан из города ушел вчера с юмудами. Когда обоз отряда стянется, я полагаю, с частью отряда и с войсками от вас, войти в город и занять цитадель и ворота. Грабежа не должно быть. Надеюсь около двух часов вы ступить. Нужна большая осторожность, теперь даже больше, чем прежде. Я беру ваши роты, орудия и кавалерию, чтобы они были представителями кавказского и оренбургского округов. Поздравляю вас с победою и с раною; дай Бог скорее выздороветь”.

В ответ на эту записку Веревкин написал в 1 ч. [314] пополудни письмо такого содержания, полученное Кауфманом уже при самом вступлении его во главе войск в город: “В Хиве две партии: мирная и враждебная. Последняя ничьей власти не признает и делала в городе всякие бесчиния. Чтобы разогнать ее и иметь хотя какую нибудь гарантию против вероломства жителей, я приказал овладеть с боя одними из городских ворот, что и исполнено. Войска, взявшие ворота, заняли оборонительную позицию около них, где и будут ожидать приказания в. Пр-ства. Всякие грабежи мною строго воспрещены”.

Как видно из предыдущего, в форсированном занятии шах-абатских ворот не было никакой надобности и оно может быть объяснено единственно желанием Веревкина фактически показать, что Хиву занял он, а не туркестанский отряд.

В начале второго часа пополудни приехали в лагерь к Кауфману люди Сеид-эмир-уль-Омара и доложили, что все приказания его исполнены: ворота открыты, орудия сняты со стен, путь по улицам города к ханскому дворцу очищен и жители собрались для встречи наших войск у хазараспских ворот.

Тогда главный начальник хивинской экспедиции с колонною, в состав которой вошли части войск из всех отрядов, Всего 9 рот, 7 сот. и 8 орудий, торжественно, под звуки марша, исполненного музыкантами ширванского полка. вступил в хазараспские ворота в 2 часа пополудни. У ворот, во главе огромной толпы народа, стоял с непокрытою головою старик Сеид-эмир-уль-Омар и вблизи него вывезенные из города орудия. Все городские площади и часть боковых улиц были запружены арбами, на которых сложено было разное имущество и сидели женщины и дети. Это были семьи окрестного к городу населения, согнанного туда для предполагавшейся защиты его. Народ громко приветствовал войска; но особенно шумные радостные приветствия высказывали невольники-персияне. Тотчас по вступлении войск в столицу ханства, они начали сами освобождать себя и в толпе виднелось много рабов, которые проталкивались вперед и показывали войскам окровавленные от тесных кандалов руки и ноги.

От хазараспских ворот войска прошли прямо к цитадели. Здесь на небольшой площади пред воротами ханского [315] дворца отряд был остановлен. Генерал Кауфман, объехав войска, поздравил их с победою, с славным походом, с достижением цели и именем Государя благодарил их за службу труды и подвиги.

Отряд остался на площади; одна рота послана была в ханский дворец для занятия там караула. Вслед за нею въехал в ворота дворца начальник экспедиции со свитою. На одном из внутренних дворов ханских помещений Кауфман слез с лошади и вошел в то помещение дворца, где обыкновенно хан делал свои официальные приемы.

В это помещение вела узкая и низкая дверь, за которою находился небольшой, выложенный камнем и жженым кирпичом, четырехугольный дворик, обставленный со всех сторон высокими постройками. Налево от входной двери, на возвышении, к которому вели несколько ступенек, помещалась открытая галерея, поддерживаемая двумя высокими деревянными колоннами; стены и потолок галереи были разукрашены арабесками, а пол выложен камнем и покрыт коврами. Тут же стоял и трон 239 хана.

На этой террасе генералу Кауфману представились делегация от жителей Хивы и окрестностей города. Всем депутациям было объявлено, для передачи народу, чтобы он был совершенно спокоен, что русские войска не будут сами обижать жителей и никому не дадут их в обиду, пока будут находиться на территории ханства.

Отпустив депутации, Кауфман оставил дворец и под конвоем одной сотни 240 отправился чрез шах-абатские ворота к месту расположения соединенных отрядов кавказского и оренбургского. Здесь он также объехал все войска, поздравив их с победою и поблагодарив за службу.

На следующий день главный начальник экспедиции отправил с джигитом в Ташкент, для отправления в Петербург, телеграмму такого содержания: “Войска оренбургского, кавказского и туркестанского отрядов, мужественно и честно одолев неимоверные трудности, поставляемые природою на тысячеверстных пространствах, которые каждому из них пришлось совершить, храбро и молодецки отразили все [316] попытки неприятеля заградить им путь к цели движения к гор. Хиве, и разбив на всех пунктах туркменские и хивинские скопища, торжественно вошли и заняли 29 сего мая павшую пред ними столицу ханства. 30 мая, в годовщину рождения императора Петра I, в войсках отслужено молебствие за здравие Вашего Императорского Величества и панихида за упокой Петра I и подвижников, убиенных в войне с Хивою. Хан хивинский, не выждав ответа от меня на предложение его полной покорности и сдачи себя и ханства увлеченный воинственною партиею, бежал из города и скрывается ныне в среде юмудов, неизвестно в какой именно местности. Войска Вашего Императорского Величества бодры, веселы, здоровы”.

2 июня, вследствие приглашения Кауфмана, хивинский хан явился в лагерь русских войск с повинною. При нем был учрежден совет из трех русских штаб-офицеров. Первым делом его было объявить, что отныне рабство уничтожено навсегда.

Сопровождавшие хана к юмудам: диван-беги Мат-Мурад и есаул-баши Рахмет-улла, в виду вредного влияния, которое они оказывали на хана и которое они могли и теперь иметь на дела ханства, если бы их оставить на свободе, были арестованы и в последствии сосланы в Калугу.

На вакантную должность диван-беги был назначен представитель партии, постоянно настаивавшей на необходимости поддержания добрых отношений с Россиею, Мат-Нияз, заклятый враг Мат-Мурада.


Комментарии

231 Эта глава, подобно предыдущей, есть извлечение из труда полковника генерального штаба Иванова: “Описание действий оренбургского отряда в Хивинскую экспедицию 1873 года”.

232 В действительности, туркестанский отряд 26 мая был под Хазараспом, в 65 верстах от Хивы.

233 Атаджан-тюря, месяцев семь пред приходом русских в Хиву, задумал отравить брата, с целью овладеть его престолом. Сеид-Магомет Рахим-хан, предупрежденный о заговоре матерью Атаджана, заключил брата в тюрьму, где он и содержался до вечера 28 мая.

234 Майоры Буравцов и Аварский, ротмистр Алиханов, подпоручики Федоров и Саранчев и прапорщик Аргутинский-Долгорукий.

235 Слова реляции генерала Веревкина о деле 28 мая.

236 Человек, обязанный служить.

237 Титул под которым известен у среднеазиятцев туркестанский генерал-губернатор. Ярым-падишах значит половина царя.

238 Местный инструмент для производства земляных работ.

239 Трон ныне находится в Оружейной палате в Москве.

240 Войска, вошедшия в город, остались в нем.

Текст воспроизведен по изданию: Хивинский поход 1873 года. Действия кавказских отрядов. СПб. ред. журнала "Русская старина" 1883

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.
Rambler's Top100