Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГЕНРИ МОРГАН СТЕНЛИ

В ДЕБРЯХ АФРИКИ

IN THE DARKEST AFRICA

21

К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ

Чужеземец, впервые попадающий в Анкори или в Карагуэ в период ежегодной засухи и со всех сторон — куда ни взглянет — видящий лишь громадные поляны, почерневшие от огня, серые оголенные скалы, длинные цепи гор, толпящиеся одна за другой в унылом однообразии своих опаленных склонов, — наверное, воскликнет в нетерпении: «Да где же тут красота? Покажите мне хоть одно красивое место!». Этого чужеземца я давно знаю: он мой старый знакомый, скучающий, недовольный, ворчливый человек, малокровный и страдающий расстройством печени. Поедет он на Конго, или в Восточную Африку, или в землю бечуанов, встанет на муравейник и начнет издеваться: «Ну где же ваша хваленая Африка? Это? Фу!» и т. д. И тем не менее, через три недели после того, как вся сухая трава выжжена палом, что придает стране такой пустынный вид, повсюду выступает молодая зелень — свежая трава радостно колышется на ветру, одевая собою горные склоны и долины, и тогда обе эти пастушеские страны, знаменитые своими роскошными пастбищами и обилием крупного скота, в самом деле очаровательны. Я видел их обе, и в том и в другом виде, и отдаю предпочтение Анкори. Именно там видишь эти громадные пространства слегка волнующихся полей с мягко округленными линиями холмов и грядами невысоких гор, разделенных притоками Александра-Нила, вроде Руизи, или же речками, впадающими в озеро Альберта-Эдуарда, как, [411] например, Русаго. И все это обрамлено величавыми скатами зеленеющих горных цепей, отделяющих один от другого обширные бассейны значительных рек. Так и кажется, что эта страна нарочно так хитро устроена, чтобы служить потребностям известного народа.

Мы теперь в Карагуа. Александра-Нил, имеющий с запада притоки из Руанды и Мпороро, с севера из провинции Ухха, с северо-востока из Урунди и Кишекки, течет к северу вдоль западной границы Карагуэ, достигнув Анкори, круто поворачивает на восток и стремится дальше, чтобы излить свои воды в Виктория-Ньянцу.

Выйдя из узкой речной долины, мы постепенно подымались по косогору вдоль одной из тех узких ложбин, которые составляют характерную черту этой части Центральной Африки.

Расположились лагерем в селении Уньякатера у горы этого же названия. Вид, открывающийся с высоты этой самой горы, можно считать типичным для всей остальной области Карагуэ: это бесконечная система глубоких и узких лощин, пролегающих между длинными рядами узких горных кряжей. Куда ни посмотри — в пределах этой области везде одно и то же. В северной части Карагуэ на дне каждой лощины протекает ручей, и все они впадают в Александра-Нил.

На другой день мы шли до горячих ключей Мтагеты, уже описанных мною прежде (см. «Через темный материк»).

По приходе в лагерь нубийцы отправились на охоту за носорогами, которые водятся здесь во множестве; будучи отличными стрелками, они убили четырех громадных животных, а маленького носорога изловили и притащили в лагерь живьем. Мы привязали к дереву этого «малютку», ростом с крупного медведя, и он выказал при этом чрезвычайно воинственные наклонности. Принимая дерево за своего лютого врага, он с яростью на него кидался, стараясь пробить своим рогом; но, видя, что дерево упрямится и не трогается с места, он приостанавливался в раздумье, как бы измышляя иные средства к его погибели. В это время шаловливые мальчики-занзибарцы тыкали его сзади. Камышевыми тросточками, и зверь, испуская пронзительный визг, бросался в их сторону, насколько позволяли веревки, которыми он был привязан. Кажется, я во всю жизнь не видывал скотины более глупой, сердитой и упрямой. Чувствуя себя на привязи, он, кажется, был убежден, что все обиды причиняет ему дерево, и потому все с новым остервенением бросался на него, так что с размаху падал на колени. Камышевые трости опять дразнили его сзади, он кидался назад с изумительной быстротой и перевертывался на спину, ногами вверх.

Видя, что он понапрасну мучится и что довести его до морского берега будет слишком хлопотливо, я велел нашему [412] мяснику и его помощникам зарезать носорога и отдать на съедение отряду.

31 июля, на походе к Кирурумо, один из занзибарских старшин, Уади-Асмани, положил поперек тропинки свое ружье и ящик и, не сказав никому ни слова на прощанье, скрылся. Он был совершенно здоров, со всеми в дружбе, и вдобавок я остался ему должен жалованье почти за тридцать месяце» службы.

Пигмейская девица, уже больше году состоявшая при нас, начала проявлять признаки серьезной хронической болезни, и мы решили покинуть ее у вождя Кирурумо. Бедная девушка служила верой и правдой доктору Пэрку, который своим ласковым голосом и мягким обращением совсем завоевал ее сердце. Она прикомандировалась к его палатке, и когда доктор уходил по обязанностям службы, она садилась у двери, как собачонка, и никого постороннего не подпускала к его жилищу. Она прислуживала ему самым деликатным образом, никогда не надоедала и была вообще единственным существом женского пола, не употреблявшим во зло те маленькие льготы, которые мы представляли женщинам в нашем лагере. На походе она несла сумку доктора, а приближаясь к ночлегу, начинала прилежно набирать топлива и тотчас по приходе на стоянку хлопотала о том, чтобы скорее приготовить доктору чашку чая, так как по опыту убедилась, что это всего нужнее для его здоровья.

При одном из офицера состоял еще другой представитель того же мелкого племени, мальчик, который никогда не обменялся ни единым словом ни с кем, кроме своего хозяина. Он приходил в лагерь раньше всех, прежде всех набирал топлива и разводил огонь. На походе он также нес вьюк, но никогда не уставал, даже не казался недовольным и не доставлял ни малейших хлопот. Иногда, когда ему удавалось набрать много топлива, какой-нибудь грубый лентяй приходил и отнимал у него весь его запас; тогда на лице мальчика выражалось глубокое горе, но он, не говоря ни слова, тотчас с новым рвением принимался за работу и натаскивал новую кучу, как бы находя, что время дорого и нечего по пустякам тратить его на перекоры. Таким поведением пигмеи довольно ясно доказывали, что им не чужды лучшие и благороднейшие побуждения человеческой природы.

У горячих ключей умерла жена Киббо-боры, маньемского старшины. Бедный малый был в таком очаянии, что пришлось удерживать его от самоубийства. Целые сутки, сидя в лощине Мтагеты, он плакал, рыдал и выл, а прислуга его хором вторила ему. Ночью они никому не давали спать, и таким образом поневоле мы все принимали участие в его печали. Только по прошествии нескольких дней несчастный вдовец начал приходить в себя и покорился судьбе. [413]

Продолжая путь вдоль травянистых горных цепей, идущих параллельно глубоким и узким долинам, тянущимся с юго-юго-востока к северо-северо-западу, во всю ширину областей Карагуэ и Руанды на западе, мы в три перехода пришли к Кафурро, — селению, нередко посещавшемуся в старину арабскими торговцами.

Как и в Уганде, мы застали большие перемены в Карагуэ. Мтеза, с которым впервые познакомили меня капитан Спик и Грант, отошел к праотцам, и в течение четырнадцати последних лет на престоле его пребывали Мванга, Кивева, Карема и опять Мванга. Руманика, благодушный язычник, типичный представитель вахумского племени, также отошел в вечность и умер так же мирно, как жил. Ему наследовал старший сын его Киензи, царствовавший только девять месяцев, — его брат Какоко отбил у него трон, продержался на царстве три года и за это время успел умертвить семнадцать братьев и выколол глаза меньшому своему брату Люажумба. Но однажды, в ту пору, когда Какоко, упившись мальвой, лежал на постели, пришел Качиконжу, дважды вонзил острое копье в грудь жестокого короля и тем избавил страну от деспота. В тот же месяц Хамид-бен-Ибрагим был умерщвлен сыном своим Сеид-бен-Хамидом. Нынешний король, царствующий в Карагуэ, — родной сын и законный наследник Киензи; ему только пятнадцать лет от роду, и зовут его Нагара или Уньягумбуа, у него два имени.

Гостеприимство, оказанное нам в Анкори, сопровождало нас и во все время следования через Карагуэ. По дороге к Кафурро нам предоставляли рвать сколько угодно бананов, и как только Нагара получил официальное известие о нашем прибытии, он прислал в лагерь достаточное количество бананов, быка, кур, пива, бобов, сладких бататов и кукурузы. Я, в свою очередь, послал ему винчестерское ружье и две связки медной проволоки.

Киенго, бывший некогда проводником Спика и Гранта и ходивший с ними из Уньяньембэ в Киоро, прислал нам в подарок быка, бананов, кур, молока, а капитану Нельсону, за то, что он будто бы похож на «Спики», подарил жирного барана с хорошим хвостом. Никаких пошлин и повинностей с нас никто не требовал, если не считать того, что старый Киенго испытывал наше терпение своими бесконечными воспоминаниями и рассказами все о том же «Спики».

В Карагуэ сильно побаиваются короля Уганды. До своего изгнания Мванга не позволял ни одному чужестранцу проникать в страну иначе, как по особому от него дозволению.

По смерти Руманики баганда начали забирать такую силу, что даже с арабских гостей Ндагары стали требовать такой же дани, как от купцов, заходивших в Уганду. За два года до нашего прихода баганда были настолько могущественны [414] в столице Ндагары и Кинтагулэ, что забрали в руки все переправы через Александра-Нил. В Кафурро на месте Хамида-бен-Ибрагима они застали Бэккери, приморского купца, и потребовали от него двадцать штук ружей и двадцать бочонков пороху; но Бэккери отказался платить им такую дань, на том основании, что он в гостях у короля Карагуэ, а не у властителя Уганды; за это они немедленно расстреляли его и его товарищей. Принимая во внимание такое положение дел, мне кажется, что если бы мы избрали этот путь для похода на выручку Эмина, вряд ли нам удалось бы благополучно пройти через Карагуэ с таким количеством оружия и пороху, какое мы пронесли; я думаю, что Уганда тогда была бы еще несговорчивее и с королем ее невозможно было бы сладить иначе, как с помощью значительного войска.

Насколько область Карагуэ подчинена влиянию Уганды, видно из следующего случая. Тридцать шесть человек из свиты паши просили меня исходатайствовать им у Ндагары позволение оставаться в стране до заживления их язв и нарывов. Я послал к королю доложить, что у нас в экспедиции столько-то людей не могут дальше идти, измучены болезнью и желают тут отдохнуть. Ндагара ответил на это, что ни под каким видом не может согласиться на мою просьбу, ибо если до короля Уганды дойдет слух, что он допустил чужестранцев в. свою страну, то не только король пришлет тотчас уничтожить всех иностранцев, но и разорит вконец всю область Карагуэ. Я передал этот ответ паше, а он в свою очередь долго объяснял и толковал его своим измученным и расхворавшимся слугам; но они, по его словам, все-таки решили не идти дальше и остаться на авось, потому что так или иначе им предстояло умирать. А так как у нас и без них слишком многих приходилось нести на руках, мы махнули рукой и согласились их предоставить судьбе.

7 августа из Кафурро пришли в Розаку, а на другой день шли пустынными полями, долинами и горными склонами, однообразно поросшими грубой травой. Утро было серое, нависшие тучи грозили дождем, холодный ветер дул нам навстречу и пронизывал насквозь. Длинной вереницей пробирались мы вдоль цепи высоких гор, когда, наконец, пошел частый и мелкий дождь, окончательно приведший в оцепенение людей паши. Наш арьергард, заметив, что иные падают уже замертво, сделал привал, и капитан Нельсон отрядил своих людей поскорее набрать топлива и разводить костры. Многие из замерзающих уже не в силах были дотащиться до огней, занзибарцы подбирали их совсем окоченевшими, приносили к кострам, оттирали руками и таким образом приводили в чувство. Однако пятеро успели умереть от холода, прежде чем сбившийся с ног арьергард мог до них добраться. Передовой отряд колонны, ушедший на 8 км дальше арьергарда, тем [415] временем, ничего не подозревая, спешил укрыться в банановых рощах бассейна Утенги. Все мы знали, что египтяне и их челядь непременно отстанут по дороге, километра на два будут идти позади носильщиков, которые, со своей стороны, продолжительным опытом убедились, что самое лучшее дело как можно скорее придти на место и сложить вьюки.

10 августа вышли из Утенги, перевалили через две горные цепи и, спустившись на 250 м, очутились в узком бассейне, в верховьях озера Уриги. Перейдя через прежнее его русло, мы направились вдоль восточного берега и расположились лагерем против такого места, где озеро было шириной не более одного километра. Тут мы закололи девять голов скота на мясные порции и затопили в озере два ящика патронов Ремингтона. Еще прежде того мы понемногу расставались с разными редкостями, вынесенными из лесных пределов, и бросали по дороге все, без чего можно было обойтись. Наконец, пришлось бросать и боевые припасы, чтобы тащить на руках больных беглецов из Экваториальной провинции.

11 августа окончательно покинули область Карагуэ и благодаря лестной рекомендации со стороны короля Ндагары нас очень хорошо приняли в области Ихангиро. Провожая от одной деревни до другой, нас привели в селение Кавари, и тут настал конец нашего привольного житья: начиная отсюда, каждое зерно кукурузы и каждый банан нам пришлось покупать или выменивать. От берегов Альберта-Ньянцы вплоть до первого важного округа в Ихангиро, т. е. на протяжении тысячи километров, экспедицию все время кормили безвозмездно и притом очень щедро. От Кавари выдавать пришлось на каждого мужчину, женщину и ребенка известное количество бус стеклянных и фарфоровых, красных, белых, голубых и иных цветов для того, чтобы с помощью этого ходового товара каждый член экспедиции мог себе выменивать какую угодно пищу. Людям, способным съедать в один день пять суточных порций провизии, было бы неосторожно выдавать сразу больше, чем на пять дней бус. Если бы мы выдали сразу по одному месячному запасу бус на каждого человека, это составило бы немалое облегчение для наших несчастных, измученных носильщиков и, пожалуй, могло бы продлить жизнь некоторым хворым, потому что тогда можно бы положить их в гамаки и тоже нести на руках. Но тогда девять десятых наших молодцов закупили бы на свой пай немного кукурузы, а остальные средства потратили бы на приобретение пива, кур, коз, так что через десять дней они опять приступили бы ко мне с просьбой дать им еще запас бус или тканей, и экспедиция вскоре совсем обнищала бы и не могла идти вперед.

Озеро Уриги очень красивое, если смотреть на него от Узени или из Кавари. В это время года окаймляющие его холмы совсем бурые, с рассеянными по берегам пятнами [416] темно-зеленого кустарника. Вода в озере совсем голубая, благодаря отражению в ней безоблачного неба. Постоянно усыхающие воды оставляют обширные плоские пространства по бокам и вокруг длинных бухт, вдающихся в долины. По берегам видны целые стаи птиц: журавли, цапли, бакланы и маленькие черные африканские Parra africana находят обильную пищу в изгибах мелких заливов и бухт, так густо покрытых плавучими листьями пистии, что издали они похожи на зеленые лужайки. Бегемотов в реках здесь великое множество, а в воздухе реют целые тучи черных мошек. Восточное побережье усеяно костями убитых животных: говорят, что львы и гиены истребляют здесь много дичи. В озере пропасть рыбы, но она просто кишит глистами, — по крайней мере таково было свойство всей той рыбы, которую приносили нам продавать; по этой причине мы ее огульно забраковывали и не признавали съедобной.

Озеро Уриги длиною около 40 км, а ширина его колеблется! между полутора и пятью километрами; оно лежит на 360 м ниже среднего уровня холмов, его окружающих. Местность кругом безлесная, пустынная, покрытая травой.

Из Кавари мы шли берегом озера до Мутари. Как только, мы стали лагерем, явилась толпа туземцев — мужчин, женщин и детей — и стала предлагать нам купить всякой всячины: кукурузы, меду, рыбы, пива, кур и бананов. Партия тупоголовых суданцев, совершенно позабыв все, что на этот счет было им сказано накануне при раздаче бус, отправилась в селение Мутару, за километр от лагеря, и принялась шарить по жилищам, налегал преимущественно на пиво и бобы. В стране, где никто не мешает путешественникам покупать на чистые деньги всякие местные продукты, такое поведение возбудило не меньшее изумление, как если бы в Каире или в Лондоне среди белого дня толпа вздумала грабить магазины. Туземцы возмутились и пожелали узнать, что значит подобный поступок. Вместо ответа, один из суданцев, по имени Фет-эль-мулла, зарядил свое ружье и стал стрелять: одного туземца убил наповал, другому размозжил челюсть, третьему ногу. Такого способа обращения местные жители никак не могли взять в толк, однако вместо того, чтобы отомстить тут же, они выбрали от себя депутацию из пятидесяти человек и прислали ее ко мне для объяснений. Рассказ их показался мне до такой степени невероятным, что я послал одного офицера к ним в деревню разузнать о случившемся; офицер донес, что все так и было, как рассказали туземцы. Я велел собрать всех людей экспедиции, выстроил занзибарцев, суданцев, маньемов и египтян и сделал им перекличку. Потом пригласил туземцев обойти все ряды и указать мне того человека, который приходил грабить в их деревню, покуда женщины торговали у нас в лагере. Туземцы, внимательно [417] вглядываясь во все лица, указали на Фет-эль-муллу. Так как этого показания было недостаточно, я стал допрашивать суданца. Тогда один из его товарищей, Серур, вышел из рядов и рассказал, как в деревне хозяин хижины пытался отнять у Фет-эль-муллы сосуд с пивом и как обвиняемый, обозвав хозяина абид и кельб (рабом и собакой), застрелил его в упор и потом еще раза три или четыре выстрелил без разбора в других.

— Он виноват, и я отдаю его вам; но если вы согласны продать его за скот или ткани, за проволоку или бусы, или за что хотите, я его куплю.

— Нет, нет, нет. Мы не продаем людей. А этого человека не уступим и за сто быков.

— На что вам его кровь? Ведь вы его есть не станете, а работать на вас он не будет. Променяйте мне его на пять коров.

— Нет, нет, нет. Он нам нужен, потому что он убил у нас старшину, да и другие, пожалуй, не выживут от ран. Мы возьмем его.

— Берите. Он не из моих людей, и в моем лагере ему нет больше места.

Суданца увели, и о дальнейшей его участи мы ничего не слыхали.

На другой день пошли на восток от Уриги по безводной, пустынной каменистой равнине, усеянной муравейниками, с растущими на них чахлыми, низкорослыми кустами. По обеим сторонам дороги тянулись жалкие акации, лишенные листьев, совсем высохшие. Через два часа пришли к подножью плато Уньяматунду, и так как время было еще раннее, полезли на его вершину на 360 м выше уровня озера Уриги. Еще час шли по холмистым лугам и пастбищам, мимо роскошных нив и исправных селений и через четыре с половиной часа остановились в селении Нготи.

Местный вождь Муэнги, юный гигант-мхума ростом с флангового солдата, с виду очень тихий и спокойный, держал, однако, своих подчиненных в строгости, и его слушались с полуслова. Мы приостановились тут, чтобы запастись провиантом. За десять медных монеток (каури) давали большую кисть бананов, а так как суточный расход на каждого человека полагался у нас в восемь каури, никто не мог пожаловаться, что его плохо кормят.

Выйдя из Нготи, через час пути мы начали спускаться по восточному склону плато. Спустившись на 300 м ниже, пошли по слегка волнистой равнине, поросшей чахлою, безлистной акацией, и очутились в области Узинжа.

Через пять часов ходу пришли в Кимуани, или Кизингу, владение вождя Кажумба. Этот вождь опять был рослый представитель вахумского племени, на ту пору страдавший болезнью глаз. В прошлом году, когда баганда напали на его [418] страну, он бежал в Унья-Руэмбу (ближайший к озеру Уриги округ Ихангиро) и укрылся на озерном островке. Однако, когда он уплатил королю Уганды дань скотом, ему дозволено было возвратиться в свои владения, но уже в качестве данника Мванги. Воротясь домой, он застал свои банановые рощи вырубленными и все свои угодья разоренными дотла. Между тем, владетель Ихангиро, за оказанное беглецу покровительство, тоже заявил претензию на причисление Кимуани к Ихангиро. С другой стороны, Кассаура, король Усуи, также вторгался в пределы Кимуани, два месяца держал Кажумбу в плену и тоже считает себя вправе требовать от него дани.

Однако к нам Кажумба был очень щедр, он прислал нам козу, восемьдесят гроздьев бананов и два горшка пива. Вождь был уже крайне стар, ворчлив и деспотичен, и очень вероятно, что если бы наш караван был не так велик, он поступил бы с нами не так любезно.

Взяв проводников из Кимеуани, мы направились к югу, и за 5 км от селения Кажумбы нам представился чудный вид на озеро Виктории, на острова Икуту, Меджингу, Сосуа, Румонд и на дальний остров Мейсомэ. В полдень стали лагерем в Ньямагоджу, юго-западной оконечности длинной бухты, в которую впадает река Лоугэти, принимающая в себя все воды восточного Усуи, но в свою очередь пересыхающая ежегодно.

На другой день, 16 августа, шли равниной, простирающейся от Ньямагоджу до другой длинной озерной бухты, и стали лагерем в селении Кисас. Следующие дни шли все плоскими пространствами, лет двадцать назад еще бывшими под водами озера и с тех пор постепенно высыхающими. Они покрыты низким кустарником, лишенным в настоящее время года листьев. Почва сухая, потрескавшаяся, твердая, никаких родников нет, местами только белеют пятна выкристаллизовавшегося натра. Вправо от нас берег начинает подниматься метров на пятнадцать над озером, и там уже появляются жидкие перелески. На высоте 30 м над озером попадаются порядочные деревья, и травы становятся более питательными.

20 августа мы пересекли нечто вроде широкого мыса, и от бухты Кисао перешли к бухте у селения Итари. Здесь, с вершины высокой горной гряды, я заметил, что и по компасу, и по солнечному измерению мы находимся гораздо южнее той линии, которую я нанес в качестве крайней юго-западной оконечности берегов на карту, приложенную к моей книге «Через темный материк». С этих высот ясно был виден целый ряд островов, которые мы не в состоянии были исследовать в 1875 г., когда без весел спасались от разъяренных туземцев в Бумбирэ, почему я тогда и принял эти острова за продолжение материка.

Оказывается, что вазинжи зовут Виктории-Ньянцу «Мута-Нзиге», так же как и ваниора называют Альберта-Ньянцу [419] «Мута-Нзиге», а васонгора и ваньянкоро тем же названием обозначают озеро Альберта-Эдуарда.

Уходя из Итари, мы убедились, что по соседству с лагерем побывали львы, потому что нашли только что убитую зебру. Нас удивило, между прочим, большое количество человеческих черепов, валявшихся на земле; мы спрашивали проводников о причине такого явления, и нам ответили, что в Итари было побоище; вазинжи пытались противостоять нашествию баганда. Очень может быть, что вазинжи заслужили постигшее их бедствие. Всем известно, что такой урок был бы далеко не лишним, например, в Усуи. Последний каприз Касасуры состоял в том, что он не пропустил караван с полутора сотней ружей.

Раздумывая о различных событиях, приключившихся в здешнем краю в 1887 г., и о последующих происшествиях, как, например, о нашествии баганда на Карагуэ, о их жестокости и дерзости, о том, как они расстреливали арабских торговцев, разорили Узинджу и всю страну — от Кишакки до озера Виктории — пропитали ужасами, кровью, мне пришло в голову, что последовавшие за тем события 1888 г. — изгнание Мванги, государственный переворот и восстановление его на престоле — послужили только к тому, чтобы расчистить нам путь и дать возможность благополучно добраться до морского берега.

Чем дальше мы подвигались по этим безводным, сухим равнинам, пустынность которых едва скрашивалась низкорослыми акациями и жесткими молочаями, тем больше убеждались, что нельзя безнаказанно уводить лесных уроженцев из их родных трущоб.

Половину пигмеев, захваченных нами в лесу, пришлось уже покинуть в разных местах по дороге, хотя ни в пище, ни в воде они никогда не испытывали недостатка. В то же время и сомали, суданцы, мади или бари, которые ходили с нами по лесам, вскоре утрачивали всякую бодрость, тосковали, хирели и умирали.

А я где-то читал — и несомненно в ученых книгах, — что Африка годится только для африканцев.

21 августа, придя в Амранду, мы убедились, к великому моему изумлению, а также и восторгу, что озеро Виктории доходит до 2°48' южной широты. С тех пор, как мы вышли из Ньямагоджу, местность поднималась не выше 15 м над уровнем озера; громадные пространства побережья, пока еще тощие и плоские, представляют недавнее озерное дно, обнаружившееся по мере усыхания вод, и до тех пор, пока многие годы периодических дождей не очистят почву от насыщающих ее солей, она останется все такой же бесплодной.

К югу от Амранды местность постепенно подымается, и через несколько километров из некрасивой равнины [420] недавнего происхождения мы пришли в другую полосу, где почва производит уже деревья лучшего качества. Не успели мы подняться на 30 м над озером, как в окружающем пейзаже произошло заметное изменение: акация исчезла, и вместо нее появилось майомбо, крупное дерево, очень полезное для туземцев; из его коры они приготовляют свои мочальные ткани и коробки, а стволы пригодны для выделки челнока. В следующем селении, Буанге, не слышно было вахумского наречия, которое от самой Альберта-Ньянцы сопровождало нас всюду; пришлось звать переводчиков ваньямвези. Это обстоятельство было с восторгом принято моими скептическими занзибарцами как верный знак того, что мы действительно подвигаемся к пуани, т. е. к морскому берегу.

И вот настала пора окончательно повернуть на восток, прямо к станции миссионеров, которые, как слышно, поселились в Узамбиро. От Буанги 6 3/4 часа пути привели нас в Уйомби; оттуда через 5 часов пришли в Камуагу, еще через 5 часов в Умпетэ, и через 6 часов перед нами открылась заброшенная французская миссия в Узамбиро.

Справедливость требует признать, что лучше французских миссионеров никто не умеет выстроить такой поселок и придать ему изящный и уютный вид, пользуясь для этого самыми неприглядными материалами.

Кто мысленно следовал за нами на протяжении последних четырехсот или шестисот километров, тому известно, как мало я отмечал красивых мест. Притом же мы шли во время засухи, когда из миллиона гектаров трудно выбрать хоть один, достойный внимания, — все-таки я скажу, что не встречал еще места хуже того, на котором расположена эта прекрасная миссионерская станция. Три рада низких строений, крытых землей, составляли три стороны обширного четырехугольника; каждый ряд состоял из четырех или пяти отдельных комнат, чистенько вымазанных изнутри и снаружи серой глиной. Посередине, на одинаковом расстоянии от всех домов, стояла церковь, превосходно построенная из местного материала. Внутренняя ограда окружала квартал цивилизованной части населения; другая, наружная, ограда защищала поселок, предназначенный для новообращенных. Принимая во внимание, что для построек под рукою ничего не было, кроме дерева майобо да земли под ногами, невозможно было выдумать ничего проще, лучше и удобнее того, что сделано. Так и видно, что на работу положена бездна терпения. Во всей затее, однако же, было два недостатка, которые они могли бы предвидеть и не спешить с постройкой: во-первых, они задумали селиться среди самого сварливого, жестокосердного племени ваньямвези, а во-вторых, в окрестностях нет воды, а потому миссионеры не успели еще достроить своей станции, как получили приказ уходить отсюда. [421]

Чтобы не застать врасплох мистера Меккея, агента Общества англиканских миссий, я послал вперед гонцов предупредить его о нашем прибытии. На другой день мы подошли к миссионерскому селению, расположенному среди какого-то серого пустыря, на легкой покатости, увенчанной любопытными нагромождениями крупного булыжника или громадных скалистых обломков, образующих довольно высокий холм. У подножья этой покатости расстилается плоское зеленеющее болото, поросшее густыми зарослями папируса, а за ним вдали виднелась полоса воды, которая оказалась потом одною из длинных бухт Виктории-Ньянцы.

Мы приближались к миссии по торной дороге и вскоре встретили на ней дроги на деревянных колесах, приспособленные для перевозки строевого леса. За исключением болота кругом не видно было никакой зелени; вообще вид был унылый и непривлекательный, вся трава высохла, деревья завяли, съежились или вовсе вымерли, по крайней мере никаких признаков свежих почек нигде не было, что, конечно, следует приписать периодической засухе. За полкилометра от станции мы увидели шедшего нам навстречу джентльмена небольшого роста, с густой темной бородой и темными волосами, одетого в белый полотняный костюм и тирольскую шляпу.

— Это вы, мистер Меккей? Значит, на сей раз Мванга вас не тревожит. Воображаю, чего вы натерпелись от этого человека! Но вид у вас очень здоровый; должно быть, вы недавно побывали в Англия.

— О нет, я уже двенадцатый год безвыездно в Африке. Мванга позволил мне уйти, и мое место занял достопочтенный Кирилл Гордон, но только недолго он там пробыл, потому что почти тотчас всех мы выслали из Уганды.

Мы пробыли на миссионерской станции с 28 августа по 17 сентября, и любо было посмотреть, какое отличное действие на всех европейских членов экспедиции произвели правильная жизнь, хорошая пища, любезное общество и полный отдых.

Теперь мы всем разбогатели, потому что Меккей держал у себя на сохранении привезенные Стоксом в 1888 г. и адресованные на имя экспедиции увесистые ящики, содержавшие около двухсот вьюков всякой всячины, да сорок вьюков различных консервов. Мы тотчас роздали людям тридцать вьюков тканей в счет жалованья, по номинальной расценке, с тем чтобы каждый мог во время отдыха вознаградить себя за пережитые лишения. У нас оказалось также четырнадцать вьючных ослов, которых мы предоставили свите паши, а нам с пашою и Казати удалось купить верховых ослов у французских миссионеров из Букумби, которые были так любезны, что навестили нас и одарили драгоценными продуктами своих садов. Из их складов наши офицеры могли, наконец, накупить [422] себе необходимых вещей, как-то: сапог, туфель, рубашек, шляп, что сразу придало им опять приличный вид.

Кроме того, мы добыли до двадцати свежих носильщиков для переноски товаров, чтобы как можно больше занзибарцев употреблять на таскание в гамаках слабосильных. И все-таки через девятнадцать дней отличного житья, в течение которых люди ели досыта все, что здесь можно было достать (и никак нельзя сказать, чтобы пища была однообразная), когда я собрал их накануне выступления из Маколо и сделал смотр, — более ста человек жаловались кто на одышку, кто на боль в груди, кто страдал печенью, а кто поясницей, заявляя, что дальше идти не могут.

Накануне нашего выступления к морю мистер Меккей и Дике, единственные оставшиеся в Маколо миссионеры, задали нам великолепный пир; были поданы: ростбиф, жареная птица, соуса, рис, керри, пудинг с изюмом и бутылка вина из врачебных запасов. По обычаю всех цивилизованных стран обед закончился речами. Я провозгласил тост за здоровье Эмина-паши, а Меккей пил за мое здоровье, и не было ни одного члена нашей компании, который не получил бы на свою долю от каждого из присутствующих кучи благих пожеланий и, конечно, вполне искренних. [423]

22

ОТ ВИКТОРИИ-НЬЯНЦЫ ДО ЗАНЗИБАРА

Из миссии Меккея пришлось идти на юго-восток, чтобы переправиться через речку, которая, по мере своего приближения к юго-восточному углу озера Виктории (куда она впадает), образует болото шириною в 500 м. Оттуда дорога заворачивает к северу, некоторое время идет параллельно маленькой бухте, и потом уже прямо на восток, через низкую равнину с такой тощей почвой, что трава на ней не выше обыкновенного мха, вырастающего на камнях. Болото напоминало мне факт, засвидетельствованный французскими миссионерами, что со времени их поселения в Букумби (одиннадцать лет назад) уровень озера Виктории понизился на 90 см и что вследствие того Укереве, бывший тогда островом, превратился теперь в полуостров. Если это правда (а сомневаться я не вижу причин) и если убыль воды в озере равномерна и постоянна, то понижение уровня на 15 м должно было совершиться в течение 183 лет. В те времена, когда Фридрих II короновался королем Пруссии, озеро Виктории занимало пространство в 100 000 кв. км. Теперь же, на основании этого последнего открытия у юго-западной оконечности озера, оно занимает, по моим вычислениям, около 67 000 кв. км.

20 сентября мы пришли в Икому. По дороге провожала нас многочисленная толпа крикунов, которые вокруг нас плясали и скакали, испуская воинственные вопли. Это бы еще ничего, если бы вдруг какой-нибудь чертенок не заводил громкий спор, [424] о том, людоеды ли мы. Они приняли рубцы на лицах суданцев за верный признак того, что мы людоеды, а людоедов они в свою страну не пускают. Наконец, мы стали устраивать лагерь, что было делом затруднительным, так как кусты попадались очень редко, а травы и вовсе не было.

Вдруг явился страшно изуродованный слуга одного из египетских чиновников: рука у него была прострелена стрелой, а голова порублена топором. Напавшие на него туземцы отняли у него решительно все: платье, ружье и запас ткани, выданный ему до Занзибара для обмена на продовольствие. Довольно было выговорить два слова, чтобы сейчас же отомстили за него. Но мы проглотили эту обиду, как и еще многие другие, полученные в этот день, а на следующий пошли в резиденцию самого начальника Икомы, которая в качестве местной столицы была, конечно, еще вчетверо многолюднее.

В Икоме мы намеревались сделать одно очень простое дело. Меккей сообщил нам, что Стоке, английский торговец слонового костью, имеет здесь свои склады и что в складе есть бисквиты, масло, ветчина и проч., которые он желал бы поскорее продать. Нас было в экспедиции десять человек европейцев, и всех нас бог благословил волчьим аппетитом. Мы решили непременно зайти в Икому, закупить у Стокса всю его провизию, чего бы это ни стоило. Меккей дал нам в провожатые двух занзибарцев. В Кунгу туземцы вели себя крайне нахально и враждебно, но зато в Икоме, думалось нам, приятель Стокса — местный вождь Мелисса — не даст нас в обиду, и еще, пожалуй, извинится за неприятности, причиненные нам, сославшись на пылкость необузданной молодежи.

Среди равнины, которая лет триста или четыреста назад была, может быть, под водами озера Виктории, возвышалось нечто вроде гористого острова; но с тех пор почва постепенно и бесследно унесена водою, и остался один скелет острова, состоящий из серых утесов, расположенных грядами, разбросанных между ними обломков скал и громадных куч валунов и монолитов. В тени этих камней и на дне узких проходов между ними ютится около пяти тысяч душ населения. Кругом этой естественной цитадели, на таком расстоянии, чтобы можно было ясно расслышать выстрел из мушкетов, или звуки рогов, или даже громкие крики, разбросаны деревушки, из которых каждая окружена своею собственной оградой из молочая. К западу от скалистой возвышенности, похожей на остров, в обширной равнине я насчитал двадцать три отдельных табуна рогатого скота, помимо бесчисленных стад овец и коз, из чего мы заключили, что Икома очень богатое и цветущее поселение, сильное своим многолюдством и неприступностью своих каменистых укреплений.

Когда мы подошли ближе, навстречу нам попались десятки стройных и веселых юношей и девушек, которые, смеясь, [425] перебрасываясь шутками и играя, прошли мимо нас, произведя на нас впечатление здоровой и бесхитростной молодежи, вполне наслаждающейся жизнью. Мы шли вверх по ровной и отлогой покатости между двумя рядами скученных, каменистых обломков, доходивших в высоту до пятидесяти метров; проход несколько суживался по мере приближения к резиденции вождя. Вдруг оттуда высыпала громадная толпа воинов и бегом бросилась нам навстречу; блестя остриями копий, с развевающимися перьями, плащами, они внезапно остановились перед нами развернутым фронтом и загородили дорогу. Слышно было, как они кричали и ругали наших проводников и как эти последние объясняли им, что мы не враги, а просто мирный караван, друзья Стокса и Мелиссы. Бешеные туземцы знать ничего не хотели и заглушали речи проводников и передовых людей колонны своими возгласами и угрозами. Я прошел вперед узнать в чем дело, и меня вмиг окружило несколько человек, ринувшихся с поднятыми копьями. Один из них ухватился за мое ружье, но двое занзибарцев подскочили и вырвали ружье из его рук. Дикари стали натягивать луки, махать копьями, ранили двоих из наших, и мы принуждены были их погнать. В наступившей затем рукопашной схватке десять человек из них было убито и один попался к нам в плен. После такой переделки нечего было помышлять о покупке провизии. Между тем из-за всех камней стали выглядывать воины, вооруженные луками и мушкетами, а потому мы поскорее убрались, очистили узкий проход и пошли пикать место, где бы можно было хоть как-нибудь укрепиться, прежде чем на нас нападут.

Мы нашли неподалеку от конца упомянутой гряды камней небольшой пруд. На берегу пруда стояли торчмя два громадных монолита, около которых мы наскоро сложили ограду из тюков и ящиков и в нескольких травянистых шалашах внутри ограды расположились лагерем.

Из лагеря нам видно было старое дно высохшего озера, тянувшееся на многие километры. На расстоянии полукилометра одна от другой расположены были деревушки, обнесенные оградами из молочайника. Свободное пространство между ними служило, очевидно, общим выгоном, на котором голодный скот обглодал всю траву. По дороге к лагерной стоянке мы захватили одно стадо, но я приказал сейчас же освободить его и пустить обратно в поле; потом позвал пленного и стал его допрашивать, с чего им вздумалось с нами воевать. Но он не мог, может быть не хотел, ничего сказать. Его одели в лучшее платье и отослали домой, поручив сказать Мелиссе, что мы — белокожие люди, друзья Стокса, что у нас в караване немало носильщиков-вахумов, что ни с кем драться мы не желаем, а стремимся как можно скорее добраться до морского берега. Пленника проводили из лагеря и в расстоянии четверти [426] километра от селения в утесах отпустили с миром. Он не возвращался, но в течение дня несколько раз делались попытки раздразнить нас, а в 4 часа пополудни с севера, востока и юга разом показались и не с добрыми намерениями три отдельных группы. Тогда я распорядился выставить пулемет.

Васукумы подходили все ближе, но осторожно и, как мне показалось, нехотя. Впереди толпы, направлявшейся с юга, несколько человек все выскакивали вперед и прыгали метрах в трехстах от нас. Одного из них мы подстрелили и вслед за тем выстрелили в их сторону из пулемета, выпустив до полутораста патронов сразу. Хотя не задели ни одного туземца, но этого широко разлетевшегося выстрела и града пуль было достаточно: они бежали. Я послал один отряд навстречу толпе, шедшей с востока, другой отряд направился пригрозить надвигавшимся с севера, и васукумы отступили по всей линии.

Во время этой демонстрации, в которой принимали участие, вероятно, 2 000 человек, у них убили только одного воина.

У нас не было времени воевать с васукумами, и потому 21 сентября мы выступили дальше. Делать нечего, нам не удалось раздобыть ветчины и бисквитов, но и Мелисса не получил того красного сукна, которое мы для него приготовили.

Не успели мы отойти нескольких километров, как уже по сторонам начало собираться население Уримы и в 8 часов утра на 'Нас напали.

На этот раз нечего было уговаривать египтян и их прислужников, чтобы не расползались в сторону; они вели себя для наших целей отлично, соились в кучу и крепко держались друг за друга. Впереди них шли два отряда, а в арьергарде Бонни с суданцами и Шукри-Ага со своим отрядом. Васукумы, будь они даже втрое многочисленнее, не могли бы нанести нам серьезного вреда, однако им, вероятно, казалось, что нас можно чем-нибудь пронять, и они продолжали нам сопутствовать, то подскакивая с боку, то преследуя арьергард. Но мы невозмутимо шли вперед и к полудню пришли в Муанзу, расположенную на краю так называемой Иорданской нулли, т. е. извилистого сухого оврага шириной в 40 м, глубиной до 10 м, бывшего русла одного из старых притоков озера, промытого в толще озерных осадков. На дне этого оврага достают воду, вырывая в песке ямы.

Туземцы все вертелись вокруг нас, и мы захотели еще раз попытаться склонить их к миру. Для этого мы послали Поли-Поли, старшего из васукумских проводников, поговорить с ними. Поли-Поли в переводе означает «Потихоньку-Полегоньку». Целый час он издали перекликался с ними, и, наконец, несколько туземцев решились подойти поближе и даже вошли в лагерь. Их обступили и всячески старались показать, им доброе расположение и внимательное гостеприимство, [427] искренно желая мирного разрешения этой «войны». Покуда мы обменялись знаками дружбы и начали отрезывать им куски тканей в подарок, толпа васукумов подошла совсем близко.

Делегация ушла из моей палатки, по всем признакам крайне довольная, но не прошло и пяти минут, как я услышал залп пятидесяти ружей. Выскочив из палатки, я увидел неприятеля в середине лагеря: один из моих людей лежал пронзенный копьем, козы наши прыгали, как угорелые, угоняемые из ограды, а на дне «нулли» толпились васукумы. Положение было критическое, но, к счастью обошлось без серьезных потерь: семерых туземцев убили, а коз мы всех собрали и привели назад.

На другой день в обычный час выступили в дальнейший путь. По обеим сторонам дороги селения тянулись беспрерывно, и все обитатели южной Нэры высыпали на дорогу. Однако они ограничились тем, что, растянувшись сплошною толпой километра на три, следовали за нами по пятам и от времени до времени стреляли в нас из мушкетов. Это продолжалось три часа; наконец, когда мы выходили из пределов Нэры и вступали в пределы Мам ары, они вдруг испустили несколько воинственных воплей и кинулись на нас. Сбросив вьюки, мы обернулись им навстречу, и через минуту они уже разбежались во все стороны. Мы подняли вьюки и пошли дальше. Но туземцы собрались снова и пошли по обеим сторонам нашего каравана; таким образом мы шли вплоть до Секэ, — это был утомительный шестичасовой переход.

22 сентября из северного Секэ мы шли до Секэ Кункуру, т. е. до Главного Секэ (столицы), и все время нас сопровождали громадные толпы. Хотя мы знали, что сдержанность и разные знаки доброжелательства с нашей стороны редко про изводят желаемое действие на дикие племена разгоревшиеся желанием борьбы, однако все-таки не хотели подливать масла в огонь и останавливались лишь в тех случаях, когда они от крыто нападали на нас.

Всем нам до крайности нужно было отдохнуть и освежиться. Весь скот и верховые ослы уже два дня ничего не пили, а в Секэ воды мало, да и та солоновата. Солнце пекло нестерпимо, и.кожа на лицах стала темно-бурого цвета и трескалась. Трава в поле была так коротка, что скот ничего не мог захватить, и мы вырывали корни, чтобы накормить отощавших животных.

23 сентября дневали. Туземцы показались метров за 800 от лагеря, но мы отогнали их несколькими выстрелами и после семидневного похода с беспрестанными перестрелками могли, наконец, хоть немного отдохнуть.

25-го числа вступили в округ Синьянгу, где женщины встретили нас приветственным люлюлюканьем; оказалось, что тут [428] уже прослышали о нашей «маленькой войне» с васукумами, и каждый встречный старшина выражал надежду на то, что мы хорошенько проучили этот скверный народ, который всегда притесняет проезжих и чужестранцев, да и всем соседям надоел.

Переходя из одного района в другой и всюду встречая совершенно отдельное, обособленное правительство, со своим вождем и советом старшин, с присущими местным обывателям правами и обычаями, нам приходилось считаться еще с личными особенностями главы каждого из этих крошечных государств и менять свой способ обращения с ними согласно возрасту, смышлености и личным вкусам каждого из них.

Вращаясь в этих мелких сферах, мы были вынуждены приноравливаться к ним и повсюду удовлетворять предъявляемые требования. Вот, например, маленький округ Синьянга с населением никак не больше двух тысяч душ, а между тем вождь его и старшины гордятся своими порядками ничуть не меньше того, чем иной монарх со своим сенатом гордятся настоящей империей. Здешний правитель сам чувствовал себя не очень сильным и отлично сознавал, что храбриться ему не пристало, а излишняя навязчивость может быть даже опасна, и тем не менее он настойчиво требовал с нас пошлин в тех размерах, какие считал правильными. Мы уплатили все сполна, сопровождая свою дань приветливыми словами. Местный владыка не захотел остаться в долгу и с неменьшей любезностью прислал нам подарки; тогда и его подданные поспешили к нам в лагерь и натащили кукурузы и прочей провизии в обмен за наши ткани и бусы. Во время этого менового базара они дружились и братались с нашими людьми.

И все-таки в Уриме и в Нэре на нас кидались, как волки, до самых границ провожая нас воинственными воплями и обидными демонстрациями. С обеих сторон нас теснили и к нам приставали воины с устрашающими криками, мальчики с насмешками и девушки с различными гримасами и хихиканьем. Они надоедали нам жестами и терзали слух пронзительными криками, визгом и дерзкими дикими выходками. Все это, конечно, можно вынести, не выходя из себя. Слова их не оскорбляли нас, но поневоле мы были настороже, в постоянно напряженном и сдержанном состоянии.

Только остановишься и раскинешь лагерь — туземцы обступают толпами. Группы длинноногих, нахальных парней останавливаются у самых палаток и то размахивают своим оружием, то дуют в свои пронзительные дудки, то как-нибудь иначе стараются вывести из терпения. И все это только потому, что нашу умеренность принимают за страх. Они озираются вокруг, видят, что их вчетверо больше, чем нас, и начинают шептаться и перебрасываться замечаниями, точно в деревне [429] на ярмарке: «Какая жалость, что их не проймешь ничем! Не хотят драться. А кабы затеять драку, я бы сейчас завладел вон той тканью, или ружьем, или вот этими штуками, что лежат в ящиках» и т. д., до бесконечности. Иногда и вождь проникается такими же стремлениями, и одобряемый уверениями, что тут ничем не рискуешь, вступая в драку, он также пускается в какое-нибудь рискованное предприятие и, потерпев неудачу, сожалеет о ней, а не о том, что попытался ограбить прохожих.

Здешние туземцы не могут при этом оправдываться своим невежеством, как туземцы Центральной Африки. Пятнадцать лет назад я ходил через Усукуму и также платил пошлины, но тогда я ни одному правителю не давал больше десяти или двенадцати кусков тканей, да еще сам получал за это доброго быка или пару коз. С тех пор в здешней стороне перебывало много народу: французские и английские миссионеры и многочисленные арабские караваны превратили Усукуму в торный путь к озеру Виктории. Мало-помалу пошлины возросли до трехсот доти тканей стоимостью в 90 фунтов стерлингов, на каждый из маленьких округов. Проходя через три таких округа, французские миссионеры вынуждены были уплатить 900 доти тканей, следовательно, за три дня хода они выплатили на 270 фунтов стерлингов товарами! На эти ткани туземцы в свою очередь накупили ружей и боевых припасов и сделались для миссионеров еще страшнее. В конце концов через несколько лет дело будет так поставлено, что каждое мелкое племя со своим вождем во главе будет останавливать всякий проходящий караван и задерживать его до тех пор, пока не оберет дочиста, как то уже случалось в Усуи, где был задержан караван, сопровождаемый конвоем со 150 ружьями.

Некто Кемби Мбайя (прозвище одного араба, бывшего в Нэре два года назад) шел домой из Уганды с грузом слоновой кости. Он уплатил дань, кому следовало, и был совершенно спокоен, но на пути вышло маленькое недоразумение: у колодца одна из женщин его каравана поспорила с туземным пастухом, кому прежде напиться, ей или его коровам. Пастух поднял крик, его сограждане сбежались, и кончилось тем, что перерезали, поголовно весь караван — мужчин, женщин и детей.

Мне говорили, что Эша и Уокера, миссионеров Общества христианских миссий, задержал вождь одного из мелких округов и до тех пор не отпускал, покуда Меккей их не выкупил. Торговец слоновой костью Стоке по самому свойству своей торговли должен был на горьком опыте убедиться, что для его дела необходимо выработать в себе безграничное терпение и стойкость, отличающие и арабских промышленников; можно себе представить, какие он переживал минуты, когда на его [430] караван нападали крикливые и назойливые дикари, а перепуганные носильщики, побросав свои вьюки, разбегались во все стороны.

Французские миссионеры свою колонию в Узамбиро покинули и поселились в Букомби, Меккей ушел из Мсалала и построил себе другую станцию у речки Маколо. Будь у туземцев хоть капля здравого смысла или хоть несколько совести, чтобы понять, что нельзя же притеснять людей, которые все время обращались с ними так мягко и великодушно, они, конечно, не стали бы своею жадностью и деспотизмом доводить миссионеров до необходимости переселяться с места на место.

4 октября мы пришли к боме Стокса, расположенной на земле его приятеля Мидтингинейи. Столица короля отсюда почти за километр к юго-востоку. Она обнесена квадратной стеной из плетня и глины, в которую можно стрелять пулями несколько недель кряду, не причинив особого вреда осажденным, так что, будь у осажденных достаточный запас топлива, пищи и воды, да притом довольно бдительные часовые, такие укрепления можно считать почти неуязвимыми; помимо пушек их ничем не проймешь. Все Усонго, владение вождя Мидтингинейи, усеяно такими прочными постройками. Растительность между поселками почти отсутствует, единственные растения, там и сям виднеющиеся в равнине, — это упрямые старые баобабы.

Здешний властитель умудряется постоянно ссориться со своими соседями; возможно, что и соседи у него особенно беспокойного нрава; как бы то ни было, но ни тот, ни другие не могут усидеть спокойно и то и дело пускают в ход свои мушкеты.

На севере отсюда правит вождь по имени Симба, на западе обитает племя уйогу, за ним капера и союзники Симба ватута, или вангони, — экваториальные зулусы, на юге живут хищные вататури, потомки сомали, с северо-востока — вандуи.

Наслышавшись о необыкновенном добродушии Мидтингинейи и в тайной надежде достать здесь еще нескольких носильщиков для перетаскивания в носилках наших вечно завывающих египтян, мы нечаянно попали в настоящее гнездо враждующих шаек.

17 октября пришли в Икунгу, и тут нас нагнали два французских миссионера, которые, по болезни уволившись из миссии, отправлялись домой и желали воспользоваться нашим караваном, чтобы безопасно пройти к морю.

Резиденция вождя, обнесенная оградой из молочайника, окружена была поляной, по которой во множестве рассеяны обломки человеческих костей, а у самой ограды более сотни черепов. Я стал расспрашивать, что за бедствия тут приключались, и мне сказали, что это все остатки племени ваньятуру, [431] которое в числе четырехсот человек бежало сюда из Итуру, спасаясь от голодной смерти. Все, что они принесли, они выменивали на пищу, и когда не осталось больше никаких вещей, стали продавать за провиант своих детей, потом жен, и, наконец, сами перемерли. Я видел этих детей: они светло-коричневого цвета, наподобие мулатов.

В Икунгу нам попался навстречу шедший из Занзибара караван, принадлежащий Типпу-Тибу, и маньемы сообщили нам, что немцы все еще воюют с приморскими арабами, но что в последнее время они начинают одолевать последних.

26 октября мы пришли в Муаляли, а 8 ноября прошли через Угого. Ни одна страна в Африке не возбуждала во мне такого интереса, как Угого: нигде еще я не испытывал столько хлопот и неприятностей; всякому путешественнику, побывавшему здесь, известно, какое скопище мельчайших досадных помех осаждает каждого проезжего. Здешнее население особенно изощрялось в искусстве мучить путешественников. Можно подумать, что в Угого где-нибудь заведена такая школа, в которой обучают старшин самым низким хитростям, самым злобным уловкам и зверскому коварству. Девятнадцать лет назад я с вожделением взирал на эту страну и на этот народ. Мне казалось, что на этом поприще стоит хорошенько поработать, чтобы получить великолепные результаты. В полгода, думалось мне, можно Угого привести в порядок, сделать ее страной, удобной и для местных обитателей, и для чужестранцев, и даже без затраты больших капиталов и труда. Мне представлялось вполне возможным обратить ее в торный путь для постоянных дружелюбных сношений с отдаленными народами, в источник обогащения для туземцев и всевозможных удобств для караванов. Ныне, придя в Угого, я узнал, что на это у меня больше нет никакой надежды: судьба определила немцам озаботиться осуществлением моих планов, и я им в этом искренно завидую. Для меня было настоящим ударом, когда я узнал, что не мне суждено очищать туземцев и оздоровлять эту область и заботиться о ее красоте. Искренно желаю немцам всяческих успехов на этом поприще. Но мне сдается почему-то, что эта страна никогда не будет тем милым центром всеобщего отдохновения и приязненных отношений, о котором я мечтал.

Через два дня пути от Угого мы достигли германской станции Мпуапуа. Нас встретил поручик Рох Шмидт, прибывший сюда месяц назад вместе с майором Виссманом, который, говорят, назначен имперским комиссаром германских владений в Восточной Африке. Поручик Шмидт успел уже обнести каменным бруствером лагерь своего маленького гарнизона, состоящего из сотни зулу. Свой поселок он расположил на высоком пункте, обвеваемом сильнейшими ветрами, что должно гибельно отозваться на здоровье тех белокожих офицеров, [432] которым на свою беду доведется командовать военным поселением Мпуапуа.

Здесь посетил нас достопочтенный Прайс. В числе прочих удовольствий, доставленных нам его визитом, оказался годовой комплект «Weekly Times». Перелистывая эту увесистую хронику всемирной истории за прошедший год, я был особенно поражен гладким и мирным течением всех событий, занесенных в эту летопись. Казалось, будто сидишь в тихий летний день в одном из английских помещичьих домов в стороне от уличной суеты и от суматохи курьерских поездов и прислушиваешься к сонному жужжанию, едва колеблющему окружающий воздух. Изредка лишь раздается глухой шум вагонов, катящихся по рельсам, и по этому знаешь, что там на свете все идет благополучно своим чередом, без сучка и задоринки. Англия крепко стоит на якоре среди серебристых морей, империя покоится все там же, где ей следует быть. Европа забавляется муштрованием солдат, Америка собирает роскошные жатвы со своих полей и набивает казенные подвалы слитками золота и серебра.

13 ноября наша экспедиция в количестве до 700 человек в сопровождении поручика Шмидта тронулась из Мпуапуа к морю.

Через пять дней иссохшие пейзажи и колючий бурьян центральных степей сменились свежею весеннею зеленью и ароматом цветущих лилий. Из Муини-Усагора через два часа ходу мы миновали долину Мукондокуа и вышли на равнину Макате. Вид травянистых зеленых лугов, тенистых деревьев и многочисленных деревень привел в восхищение каждого из моих офицеров, истомленных четырехмесячной засухой и созерцанием выжженной пустыни. Близ Фераганы французская миссия, поселившаяся у подножья гор, прислала к нам добродушного патера с милыми подарками и выражением своего сочувствия и благих пожеланий.

Еще два перехода до Вьянзи. Тут пришел к нам чуть не целый караван провизии от майора Виссмана. В выборе продуктов для нашего потребления заметна была опытная рука бывалого путешественника, и, кроме того, всего было такое множество, что с того дня вплоть до морского берега мы плавали в роскоши.

23 ноября прибыли в Симбамуэнни, городок, состоящий из четырехсот конических домов, обнесенных земляным валом. На другой день мы отдыхали, а Эмин-паша в сопровождении поручика Шмидта отправился с визитом к добрейшим патерам французской миссии, которые уже начали трудиться в Морогоро с тем же усердием и настойчивостью, как и в знаменитой багамойской миссии, получившей столь почетную известность. Они насадили у себя апельсиновых, манговых деревьев, развели бананы, ваниль, корицу, кофейное деревцо и [433] всевозможные плоды, свойственные тропическому климату, и провели через свои владения обильный поток чистой и прозрачной воды.

Поручик Шмидт рассказывал мне после, что его немало сконфузило то обстоятельство, что святые отцы, столь ревностно относившиеся к своим религиозным обязанностям, не имели никакого понятия о том, какого знаменитого гостя он им привез. Один из отцов, с удивлением посмотрев на пашу, шепотом спросил у Шмидта: «знает ли он какой-нибудь язык кроме арабского» — и был до крайности изумлен, когда поручик, со свойственной ему юношескою пылкостью и прямотой возразил, что Эмин знает не только по-арабски, но по-французски, по-английски, по-немецки, по-турецки, по-итальянски, по-гречески говорит совершенно свободно, а родом из немцев.

— Вот как! А что же экспедиция-то его, торговая, ученая или военная?

Тут уже поручик Шмидт, в свою очередь изумленный младенческим неведением благочестивого патера, рассказал ему всю нашу историю, и монах узнал, наконец, зачем я в третий раз пришел в эту страну.

Рассказ об этом случае очень рассмешил пашу, а я в утешение ему рассказал еще, как один из канонников Вестминстерского аббатства, представляя меня некоему очень известному епископу, отозвался обо мне как о человеке, успешно поработавшем в Конго. Епископ поколебался с минуту и затем сказал, очень приветливо: «В самом деле, как это интересно! Только сделайте одолжение, скажите мне, где же это Конго?» Но, впрочем, относительно Африки и светские люди иногда недалеко ушли от духовных лиц. Мне вспомнился при этом один из английских министров, к которому явилась депутация от манчестерских негоциантов с жалобой на какие-то непорядки на Нигере. Министр спокойно указал оратору на карту Африки и попросил его, не будет ли тот любезен, показать ему реку, в которой, по-видимому, так заинтересован славный город Манчестер.

27 ноября мы пришли в Унгеренгери и в первый раз получили несколько писем. Три раза я умолял наших друзей посылать письма не иначе, как «до востребования», по адресу в Мсалала. Целые вороха писем посылались нам, и все, за исключением одного пакета, заключавшего в себе три письма, затерялись то в Униоро, то в Уганде, и, наконец, остальные перехватил Бушири, противник майора Виссмана.

За два перехода от Мсуа в наш лагерь пришла экспедиция имперской Британской восточноафриканской компании, принесшая для нас 170 вьюков риса и двадцать пять ящиков европейской провизии, платья и обуви, так что каждый человек нашей колонны получил на свой пай по десять килограммов рису, помимо соли, сахару, сухарей и варенья. [434]

Вечером 3 декабря, беседуя в лагере при лунном свете, мы вдруг услышали пушечный выстрел. То была вечерняя пушка в Занзибаре, и занзибарцы мои разразились пронзительными криками восторга при этом доказательстве того, что долгому странствованию поперек материка действительно приходит конец. Египтяне и их челядь тоже изъявили шумную радость, когда им сказали, что через сутки они увидят океан, по которому со всеми удобствами и без хлопот будут препровождены на египетскую землю, где отныне и останутся навсегда.

Когда мы подошли к переправе через реку Кингени, нам навстречу вышел сам майор Виссман, и тут я в первый раз имел честь познакомиться с сослуживцем: майор впервые отличился на службе Международной ассоциации при главной квартире на реке Касаи, в то самое время, когда я строил станции вдоль ее берегов.

Перебравшись на правый берег Кингени, мы нашли там готовых оседланных лошадей. Я передал командование своей колонной лейтенанту Стэрсу, а сам с Эмином-пашой, майором Виссманом и поручиком Шмидтом отправился в Багамойо.

В этом городе улицы были красиво убраны пальмовыми ветвями, и на всем пути мы получали поздравления граждан — банианов и индусов, а также многих бравых немецких офицеров, разделявших все труды и опасности тяжелого похода с майором Виссманом, который с таким заслуженным успехом вел войну с недовольными арабами германского побережья Восточной Африки.

Обогнув угол какой-то улицы, мы очутились близ гауптвахты, расположенной как раз против окон главной квартиры Виссмана, а влево, совсем близко, расстилалась тихо волнующаяся лазурь необъятного Индийского океана.

— Ну вот, паша, — сказал я, — мы и дома!

— Да, слава богу! — отвечал он.

В ту же минуту с батареи грянул салют из пушек в честь его, возвещая военным судам, стоявшим на якоре, что Эмин, губернатор Экватории, прибыл в Багамойо.

Мы сошли с коней у дверей офицерской столовой и нас повели наверх, на широкую и длинную веранду, превращенную в изящный павильон, красиво убранный пальмовыми ветвями и германскими флагами. По всей веранде накрыто было несколько круглых столов, а у громадного буфета приготовлен великолепный завтрак, к которому мы, благодаря своим аппетитам, тотчас же и приступили бестрепетно; но когда дело дошло до шампанского, то я сильно усомнился в пригодности его для себя после столь продолжительного воздержания, а потому усердно разбавлял водой зауербруннен.

В этот день паша был необыкновенно весел. Окруженный единоплеменниками, друзьями, которые с жаром [435] расспрашивали его о жизни и приключениях в течение долгих мытарств по Африке, он отвечал им чрезвычайно охотно и был крайне оживлен.

В четыре часа в совершенном порядке и вполне бодро подошла и наша колонна. Людей отвели в хижины, нарочно выстроенные на берегу, и когда они сняли с плеч свои вьюки и в последний раз опустили на землю длинную вереницу гамаков и носилок, в которых тащили больных мужчин, женщин и бедных ребятишек, воображаю, как они радовались и какое почувствовали облегчение! Да, по всей вероятности, они не меньше моего понимали, что значит для нас, наконец, придти к морскому берегу!

(пер. И. И. Потехина)
Текст воспроизведен по изданию: Генри Стенли. В дебрях Африки. М. Географгиз. 1958

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.