Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

А. К. БУЛАТОВИЧ

С ВОЙСКАМИ МЕНЕЛИКА II

III

КАФФА

Каффа расположена на средней части на восточном и западном отрогах хребта, служащего водоразделом между Индийским океаном и Средиземным морем 29. Приподнятость хребта делает Каффу доступной юго-западным и северо-западным ветрам, приносящим ей периодически два раза в год (в феврале — марте и августе — сентябре) обильные дожди. Дожди, впрочем, выпадают часто и в остальное время года, и во всей Эфиопии Каффа — самая обильная атмосферными осадками местность; здесь никогда не бывает такой засухи, как в северной части Эфиопского нагорья, реки отличаются многоводностью, а сама Каффа покрыта богатою растительностью. На восток с хребта стекают реки Годжеб, Адия, Гуми, Уошь и другие, впадающие в Омо, а с западных скатов — Мену, Бако, Баро и другие, служащие притоками Джубы или Собата 30. Все перечисленные реки питаются бесчисленным множеством ручьев и небольших речек, берущих начало в главном хребте и его отрогах. Водный бассейн, служа прекрасным орошением, распределяется равномерно по всей площади Каффы, что благотворно отзывается на плодородии ее почвы, равного которому мне не приходилось видеть. Благоприятное влияние на растительность оказывает также умеренная высота Каффы над уровнем моря — в среднем не выше 2000 метров и не ниже 1600 метров. Отдельные вершины, как Гида-Шонга, Бонга-Беке, Бача-аки-Кила, Гете, достигают, впрочем, 3000 метров.

Среди богатейшего чернозема местами встречается глина. Все свободное от обработки пространство покрыто лесом, удивительно быстро и могуче разрастающимся: стоит только запустить какое-нибудь место, и оно в 2 — 3 года обращается в непроходимую чащу. С лесом здесь человеку приходится бороться так же, как с песками, засыпающими земли, граничащие с пустынями.

Из каменных пород преобладает красный пористый песчанник; изредка попадаются граниты.

При таком обилии лесов можно было бы предположить, что страна богата также и обычными обитателями их — дикими зверями. Однако хищных пород животных здесь почти совсем нет (что объясняется культурностью страны и прежней ее населенностью); изредка встречаются дикие козы, антилопы, серны, и только в заповедных королевских [201] лесах — буйвол и слон. Охота на них строго воспрещена. Птиц в Каффе тоже очень мало, из певчих я не слыхал ни одной, хищные же появились, как говорят, лишь недавно, с приходом абиссинцев.

Население Каффы родственно абиссинцам, подобно которым представляет из себя смесь первобытных обитавших в Эфиопии племен с семитами. Несомненно, что у каффцев процент семитической крови меньший, чем у абиссинцев. Впрочем, народ Каффы не совершенно однотипен — в нем замечаются как бы две разновидности: самый чистый и близкий к абиссинцам тип — их аристократия; низший же класс населения — потомки рабов из всех окружающих племен — походит по внешности на народы сидамо, наименее смешавшиеся с другими отпрысками поколения первобытных обитателей Эфиопии 31.

Каффа еще недавно была могущественной южноэфиопской империей, но в 1897 году была завоевана Абиссинией.

Восстановить историю Каффы очень трудно, так как, кроме некоторых преданий, для этого почти не имеется никаких данных. Из абиссинских источников известно, что во времена могущества Эфиопской империи Каффа составляла с ней одно нераздельное целое.

По преданию, Каффа была завоевана в XV в. атье (императором) Зараокобом, ему же приписывается и название Каффы. После смерти его в Каффе воцарился один из сыновей эфиопского императора 32. При Лыб-на-Дынгыле, или Давиде II, король Каффы считался первым вассалом императора Эфиопии. Во время приездов ко двору ему оказывались самые большие почести: император сам выходил к нему навстречу, и король Каффы сидел с правой стороны трона.

Нашествие галласов и войны Гранье (XVI в.) отделили Каффу от остальной Абиссинии и на многие века изолировали ее. Благодаря этому Каффа сохранилась в бытовом и культурном отношениях в том виде, в каком ее застало нашествие галласов, но многое, однако, и утратила: христианскую веру, которую исповедовала перед этим, и письменность.

Населенная сильным народом, проникнутым любовью к своему отечеству и предприимчивым, воинственным духом, занимая выгодное центральное положение, защищенная неприступными лесами и горами, Каффа покорила окружающие государства, образовав из них могущественную южноэфиопскую империю, известную раньше под общим названием Каффы. Империя эта заключала в себе следующие шесть главных вассальных королевств: Джимму, Куло, Конту, Кошю, Мочу и Энарею.

Джимму населяли галласы. В Энарее, называемой также Лиму, жили племена — помесь галласов с коренными обитателями страны 33 (родственными с Каффой). Моча — одного происхождения с каффцами. В королевствах Куло, Конта и Кошя обитали родственные племена, очень схожие по типу, имевшие общий язык, культуру и обычаи. Исследователи Африки назвали эти народы почему-то “сидамо” (им самим это имя неизвестно), и я буду держаться этого же наименования 34.

Покоренные земли эти, однако, не утратили самостоятельности: Каффа не вмешивалась в их внутренние дела, требуя только платежа дани и признания своего сюзеренитета. По смерти Зараокоба в Каффе царствовала его династия. Короли Каффы — тато (от слова “атье” — “император” по-абиссински) — титуловались королями Каффы и [202] Энареи, но смуты, время которых трудно определить даже приблизительно, привели к разделению престолов. Древняя династия Зараокоба осталась в Энарее, в Каффе же воцарился дом Манжо. Распадение империи не уничтожило связи между обоими государствами. При посещениях Каффы король Энареи пользовался почестями даже большими, чем ее собственный владыка: так, этот последний вставал навстречу своему гостю и усаживал его с собою на трон по правую сторону.

После покорения Энареи галласским племенем лиму она утратила свое значение, сделавшись подвластною завоевавшему ее галласскому князю, но династия королей Энареи продолжала существовать до последнего времени, и до самого конца самостоятельного существования Каффы ею оказывались королям Энареи царские почести.

Династия Манжо ничего, по-видимому, не изменила ни в государственном устройстве Каффы, ни в придворном этикете: какими они описаны в древних абиссинских книгах Кобыра Негест, такими точно и остались. Своим устройством, культурою и сословным делением Каффа обязана всецело Абиссинии 35. Во главе государства стоял самодержавный тато (король, император), пользовавшийся неограниченной властью. Личность его считалась священной и неприкосновенной. Он окружал себя большими почестями и был недоступен для подданных; при дворе его соблюдался самый строгий этикет. Никто из подданных, за исключением его семи советников и некоторых приближенных, не дерзал посмотреть в лицо своему властелину. При его появлении подданные бросались ниц, хватая зубами землю, и тем буквально выполняли обычное приветствие “Для тебя грызу землю”.

Для короля прокладывались особые дороги, по которым никто не смел ходить. Резиденций тато имел несколько в разных местах и жил в них в те времена года, которые для данной местности считались самыми здоровыми. Главной столицей был город Андрачи, в котором находился громадный дворец: каждый из столбов, поддерживавших его, был в несколько обхватов, и абиссинцам, разорившим город, долго пришлось возиться с этим колоссальным зданием, пока наконец им удалось сжечь его. Перед дворцом была большая площадь. Приезжавшие ко двору должны были здесь слезать и идти дальше пешком.

Иногда тато появлялся в судилище, где сидел все время безмолвно и с лицом, до глаз покрытым шаммой; судящиеся стояли к нему боком.

Большими церемониями сопровождался также обед короля. За занавески, за которыми располагался тато, допускался только тот, на ком лежала обязанность кормить его и подавать ему пить. Сам повелитель не дотрагивался ни до чего; все ему подносил и клал в рот его обер-форшнейдер, пост которого считался очень важным в придворной иерархии. Сановник этот должен был отличаться лучшими нравственными качествами, чтобы не повредить как-нибудь королю. Правая рука его в свободное от исполнения его прямых обязанностей время была увязана в холщовый мешок, чтобы к ней, кормящей короля, не пристала какая-либо болезнь или сглаз.

Первоначально тато были христианами, но последние шесть королей формально отреклись от христианства, изгнав из дворца священников и заменив их жрецами. Еженедельно вместе с главным жрецом Мэречо тато запирался в храм и, гадая и колдуя, проводил там с ним несколько суток.

Для обсуждения важнейших дел король назначал верховный совет, в который могли быть избранными только представители пяти родов: хио (2 лица), амара, аргефа, мачя и ука 36. Из числа семи советников [203] (большей частью из рода хио) один, называвшийся катамараша, был главным докладчиком и объявлял королевскую волю. Этому же совету предоставлен был и высший суд.

Вся страна в административном отношении делилась на 12 областей: Гимби, Гаута, Геше, Бита, Ока, Деч, Адда, Каффа, Гобэ, Шашя, Уата и Чана. Каждая из них была вверена управлению губернатора — уараба, или раша (это название переделано из абиссинского слова рас), имевшего помощника — гуда. Уарабы назначались королем, независимо от того, к какому роду они принадлежали. На обязанности их лежало чинить суд и расправу, собирать ополчение в случае войны и продовольствовать его.

Области, в зависимости от населявших их родов, по имени которых они носили название, в свою очередь распадались на более мелкие части или участки. Местным начальником считался старший в роде по старшей линии. Следовательно, в основании государства лежало родовое, аристократическое начало, на котором зиждились и сословные подразделения. После первого покорения Каффы абиссинцами (в XV в.) воцарившийся король для упрочения своей власти роздал завоеванные земли и обращенных в рабство жителей своим сподвижникам. Свободу и привилегии сохранили, вероятно, те туземные роды, которые добровольно покорились или оказали абиссинцам какие-либо услуги. Таким образом, потомки осевших в стране абиссинских пришельцев и привилегированных туземцев образовали сословие, пользующееся преимуществом свободы и землевладения, но зато обязанное, с одной стороны, защищать государство от внешних врагов, с другой — держать в руках покоренный край.

Из некоторых колен, находившихся, быть может, в кровной связи с царствующей династией или родоначальники которых заявили себя какими-либо особыми, выдающимися делами, избирались ближайшие советники короля. Из появившегося таким путем родового дворянства впоследствии старшие линии составили правящий класс, младшие же — свободных, обязанных только военной службой дворян.

Мои предположения подтверждаются существованием до сих пор зависимого, условно свободного, не несущего военной службы населения, а также и тем, что среди наименований родов попадаются фамилии абиссинского и неабиссинского происхождения, как, например, амара — несомненно, абиссинское имя, а хио — вероятно, местное.

По мере новых завоеваний пленные рабы, сливаясь с покоренным населением, увеличивали число зависимого класса.

Кроме этих двух основных сословий в Каффе существовали еще свободные торговцы и жрецы. Первые — бывшие местные купцы и пришельцы, вторые, ввиду строгой преемственности их сана, тоже составили как бы отдельный класс. Впрочем, только один из сыновей жреца должен был наследовать профессию отца — остальным детям представлялся в этом отношении свободный выбор. Схожие во всем остальном, каффцы только по своей культуре стоят ниже абиссинцев: они — язычники, письмена им неизвестны.

Одеваются каффцы так же, как и абиссинцы. Мужчины высшего класса носят шаммы — широкий кусок толстой бумажной материи, который накидывается на плечи, а свободные концы закидываются назад; короткие, не доходящие до колен, очень широкие штаны из толстой бумажной материи с вытканными по краям красивыми узорами. Головной убор состоит из конусообразной шапочки из шкуры козленка.

Низший класс не имеет права одеваться в ткани и носит исключительно кожи. Весь костюм мужчины состоит из кожаного передника [204] на бедрах, а в холодную погоду или дождь на плечи набрасывается накидка, сделанная из нескольких наложенных один на другой громадных полулистов дерева кого (musa enset) — причем широкая часть листа представляет из себя как бы бахрому, прикрепленную к главному стеблю листа и спускающуюся вниз длинными лентами.

Женщины высшего класса носят длинные рубашки, а низшего — кожаные юбочки. Головные уборы — одинаковые как у тех, так и у других. Встречаются, кроме того, конические шапочки из листьев того же кого.

Как мужчины, так и женщины украшают руки и ноги браслетами, кольцами, серьгами и бусами.

Прической своей каффцы отличаются от других племен. Мужчины отпускают длинные волосы, которые, как, например, у короля, стоят вверх копной или же заплетены в косы, спускающиеся до плеч. Прическа женщин в том же роде.

Пищу у каффцев в былые времена составляло мясо, молоко, каша из зерен разных, хлебных растений, в настоящее время они питаются почти исключительно хлебом из корней дерева кого (тот же musa enset), так как кого — единственное продовольственное средство, уцелевшее при общем разрушении.

Приготовляется хлеб следующим образом: по достижении деревом четырехлетнего возраста его выкапывают, обрубают листья, а толстую нижнюю часть ствола зарывают в землю и оставляют там на несколько месяцев. За это время оно начинает гнить и все как бы проквашивается. Тогда зарытое дерево извлекают из земли, очищают от испорченной оболочки, а внутреннюю, прокисшую и мягкую часть скоблят и растирают, а затем пекут на больших глиняных сковородах. Хлеб этот малопитателен, невкусен и имеет неприятный, прокисший запах. Если прибавить к кого муки, то хлеб делается немного лучше.

Дополнением к этой пище служат разные корнеплоды, сваренные в воде, а также кофе, который пьют по нескольку раз в день, до и после еды. Варят его в глиняных сосудах и разливают в маленькие чашечки из бычачьего рога.

Любимые напитки каффцев — мед и пиво. Мед очень густой, крепкий, но приготовляется без одурманивающих листьев гешо, на одном только солоде. Пиво тоже очень густое и притом кислое.

Утварь домашняя та же, что и у абиссинцев, только глиняные кувшины продолговатые и походящие на древние греческие сосуды другой, более красивой формы.

Постройки каффцев имеют большое сходство с абиссинскими, но сделаны тщательнее и изящнее.

Своих покойников каффцы хоронят в очень глубоких могилах, на дне которых устраивают пещеру. Мертвеца обыкновенно заворачивают в пальмовые ветви, а при погребении опускают вместе с ним в могилу кофе, деньги, слоновую кость. Близкие родные умершего, оплакивая его смерть, одеваются в рубище, царапают себе лицо до крови, вырывают волосы и долгое время носят траур.

Каффцы — смелые, лихие наездники. Лошади их довольны рослы и, судя по тем, которых мне пришлось видеть, не могут быть названы плохими, несмотря на то что климат и характер местности не благоприятствуют коневодству; имеются они только у высших классов и служат исключительно для боевых целей. Седло каффское отличается от абиссинского тем, что оно меньше, покрыто кожей и лука гораздо ниже, удило такое же, как у абиссинцев; суголовье разукрашено металлическими украшениями, но иначе, чем абиссинское. [205]

Оружие каффца — метательное копье очень красивой формы, иногда украшенное затейливым наконечником, и кинжал за поясом. Оборонительным оружием служат круглые кожаные щиты. Луков и стрел нет.

Женщина в Каффе находится в более зависимом положении, чем в Абиссинии. Жен покупают, после чего они становятся рабами своих мужей и не имеют права на развод.

Язык каффцев хотя и резко разнится от абиссинского, но имеет с ним много общих корней.

Религия представляет из себя странную смесь христианских, иудейских и языческих верований, какой-то конгломерат всевозможных суеверий. Высшее божество называется Иеро или Иер (по всей вероятности, название это произошло от абиссинского слова егзиабеер — “бог”) 37. Параллельно с Иеро почитается Деонтос; обоим божествам приносятся жертвы. Помогают в беде, по верованиям каффцев, и Христос, и Мария, и сайтан (дьявол), и просто калича, или бале, — “жрец”.

От христианства здесь осталось очень мало следов: уцелели лишь несколько церквей, в которых служили когда-то пришлые из Абиссинии священники, да до самого последнего времени королем и аристократией соблюдаются некоторые посты, как, например, пятидесятидневный, совпадающий по времени с нашим великим, и тридцатидневный, приходящийся на осень. Из христианских праздников каффцы чтут воздвижение креста господня, на их языке машкала (маскаль — по-абиссински) и шанбат (санбат — по-абиссински) — суббота; считалась праздником пятница — вот этим и исчерпывается вся связь религии каффцев с христианством.

От иудейства позаимствовали обряд обрезания младенцев и способ убоя скота (совершаемый у евреев, как известно, по строго определенному ритуалу). Язычество каффцев ярче всего проявляется в том, что, с их точки зрения, все успехи и неуспехи в жизни, все бедствия и предотвращения их зависят от божества, которое бывает при каждом отдельном случае или милостивым, или карающим. Чтобы расположить к себе и умилостивить это божество, надо принести ему достаточную жертву. Настроение божества и решение вопроса, к кому из богов обратиться, известно лишь жрецу, колдуну — бале. Он приносит в жертву доставленное ему для того животное, затем гадает по его внутренностям и... дает совет. Но в распоряжении бале есть еще и другие средства: различные заклинания, лекарства и т. д. В неуспехе молитвы виновен всегда не жрец, а клиент, не умевший достаточно умилостивить божество, сделавший что-либо противное ему или же, наконец, вновь, после жертвоприношения, “сглаженный” каким-нибудь дурным человеком.

Жертвоприношения прежде бывали частые и всенародные, массовые. Последние совершались в дни, соответствовавшие некоторым нашим праздникам (например, воздвижение креста господня и др.), а также в особенно важных случаях государственной жизни. Местом жертвоприношения была гора Бонга-Шанбата, т. е. Субботняя Бонга, на вершине который был построен храм. По словам старожилов, в дни всенародных жертвоприношений закалывались сотни быков, кровь их стекала с горы ручьем и десятки тысяч человек ели жертвенных животных.

Несмотря, однако, на почти полное забвение христианства, здесь оставалось несколько родов, еще твердо державшихся его и с радостью принявших поэтому посетившего столицу Каффы и пограничные ее местности миссионера Массаи. Миссионеру этому удалось обратить в католичество несколько сот человек. [206]

В далекое старое время, до абиссинского разорения и полонения, Каффа, тогдашний промышленный и торговый центр Эфиопии, благодаря своему богатству, плодородию почвы и т. д., слыла чуть ли не сказочной страной. Она изобиловала хлебом, медом, скотом, лошадьми и собирала со своих данников громадные количества слоновой кости.

Большая часть вывозимого из Эфиопии мускуса добывалась в Каффе; в ней же выделывались отличные ткани и лучшие железные изделия — копья и кинжалы. Но обстоятельства переменились, и некогда цветущее и оживленное государство представляет из себя теперь совершенно разоренную и почти пустынную страну...

В то время как Каффа, изолированная галласами, ни в чем не изменяла своего внутреннего строя и застыла в старых формах жизни, Абиссиния, оправившись от нанесенного ей галласами удара, быстро росла, крепла и развивалась. В войсках своих она завела ружья. Окружающие ее народы, под власть которых она временно подпала, Абиссиния один за другим покорила, и, наконец, расширяя свои границы, она стала соседкой Каффы. Пережив за это время столько переворотов, закаленная в тяжелой борьбе как с внешними, так и с внутренними врагами, Абиссиния, раз окрепнув, уже не могла остановиться на пути к выполнению своей культурно-исторической задачи — объединению и развитию среднеафриканских населяющих Эфиопию племен.

Столкновение двух соплеменных государств сделалось неизбежным, причем все шансы на победу были, очевидно, на стороне Абиссинии. Каффе, как слабейшей, оставалось или подчиниться добровольно, или быть покоренной. Но Каффа решила отстаивать свою самостоятельность до последней возможности. Начались войны, нанесшие страшный удар благосостоянию страны, постепенно доведшие ее до полного упадка и разорения и кончившиеся, несмотря на отчаянное сопротивление, полным покорением Каффы и присоединением ее к Эфиопской империи (1897 г.).

Первый поход на Каффу совершил в 1880 г. рас Адаль, владетель Годжама, разоривший одну из областей ее. Одновременно Каффа потеряла одно из своих вассальных государств — Джимму, король которой признал над собою власть раса Адаля.

Поход в воинственную, недоступную, благодаря горам и лесам, Каффу считался современниками выдающимся подвигом, и в награду за него император Иоанн сделал раса Адаля негусом Годжама и Каффы, царствующим в Годжаме и до настоящего времени под именем Текле Хайманота. В 1886 г. между королями Шоа — Менеликом и Годжама — Текле Хайманотом возникла борьба из-за раздела юго-западных эфиопских земель.

Разбив наголову в сражении при Эмбабо короля Годжама, Менелик захватил в свои руки и все находящиеся к югу от р. Абая земли, несмотря на то что в то время они были независимыми. В числе захваченных Менеликом областей была и Каффа. С этого времени начинается постепенное завоевание Каффской империи вождями Менелика.

Тяжелая пора наступила теперь для всех государств, входивших в состав южноэфиопской империи. В истории их начинается новый фазис: до сего времени обособленные, замкнутые, они постепенно сливаются в одно неразрывное целое со всем объединенным Эфиопским нагорьем. Такие перевороты легко не даются.

Области, не желавшие покориться добровольно, Менелик отдавал своим наиболее талантливым военачальникам, которым предоставлял завоевать их и “кормиться с них”. Вконец разоренные войною области эти, однако, не могли продовольствовать всего покорившего их войска, [208] что вызывало завоевание соседних, свободных еще земель. Таким образом, мало-помалу росли владения Менелика и расширялись границы Абиссинии.

На юго-западных окраинах действовали три абиссинских вождя: дадьязмач Тасама, дадьязмач Бешах и рас Вальде Георгис (в то время еще дадьязмач).

В 1887 г. Менелик отдал дадьязмачу Тасаме Гому, Бешаху — Геру, а расу Вальде Георгису — Лиму. Племена, населявшие эти земли, в особенности Гому, оказали абиссинцам отчаянное сопротивление. Не раз Тасама должен был обращаться за помощью к Вальде Георгису, которую тот немедленно ему оказывал. Однажды, когда Тасама с незначительным отрядом был осажден в своей крепости превосходными силами галласов и боевые и продовольственные припасы были у него истощены, только своевременное прибытие Вальде Георгиса с войсками спасло его от неминуемой гибели.

В своих военных действиях вожди эти придерживались одинаковой тактики: каждый из них, придя в новую землю, выбирал наиболее выгодный стратегический пункт и строил крепость или, вернее, обнесенный высоким забором и канавой лагерь, а затем начинал производить набеги на окружающие области до тех пор, пока храбро защищавшиеся жители не приходили наконец к убеждению, что дольше сопротивляться немыслимо и бесполезно, и покорялись. Покорившимся оставляли их самоуправление и царька, а детей его и выдающихся родов брали на воспитание в виде заложников, область же распределяли на “кормление” между частями войск, причем желающим из солдат отводили земельные участки и давали из покоренных жителей по нескольку крепостных.

Ради популярности у войска военачальники в свободное от военных действий время устраивали при своем дворе нескончаемые, обильные пиршества. Отбитые у неприятеля быки закалывались ежедневно десятками, мед лился рекой — слава вождей росла с каждым днем, а с нею вместе увеличивалась и численность их войск... средства же завоеванного края, разумеется, истощались.

Наиболее популярным был рас, тогда еще дадьязмач, Вальде Георгис. Получив у Менелика разрешение завоевать находящиеся по другую сторону р. Годжеба Куло и Конту, он привел в исполнение свой план в одну кампанию; в следующие же — разгромил ленные каффские государства Гофу, Кушю, затем перешел р. Омо и завоевал Мэло, Боко и другие, распространив свои владения почти до оз. Стефании.

В то же время дадьязмач Тасама покорил все земли, граничащие с Каффой на севере, а также родственную ей Мочу, так что к началу 1896 года из большой Каффской империи еще независимой оставалась только сама Каффа, с трех сторон уже оцепленная владениями своего воинственного соседа. На юго-востоке находился рас Вальде Георгис с пятнадцатитысячной армией, наполовину вооруженной ружьями. На востоке был ленный король Джиммы. На северо-востоке — дадьязмач Демесье, сделавшийся после итальянской кампании начальником расположенного в Леке, Гере и Гуме восьмитысячного корпуса гондарцев, вооруженных ружьями. На севере же — дадьязмач Тасама с восьмитысячным войском, тоже вооруженным ружьями.

Эти три вождя неоднократно пытались завладеть Каффой, но, действуя разрозненно, не имели никакого успеха: безрезультатно кончился первый поход в Каффу раса Вальде Георгиса, неудача постигла и дадьязмача Тасаму и Демесье.

Благодаря упорно державшейся молве о неприступности Каффы и [209] отчаянной храбрости ее населения, абиссинцы неохотно отправлялись в эти походы. Трудность горных дорог и сырость климата гибельно отражались на здоровье людей и коней. К тому же и добычи там предвиделось мало: густые леса и гористая местность служили прекрасным средством для укрывания как скота и имущества, так и самих жителей.

Решив сломить сопротивление Каффы и окончательно присоединить ее к Эфиопской империи, Менелик в 1896 году приказал сразу атаковать ее с трех сторон, причем главное начальство возложил на Вальде Георгиса, заранее предоставив ему право владения всеми землями, которые он завоюет.

Королем (тато) Каффы был в это время Тченито, вступивший на престол в 1887 году по смерти своего отца — тато Галито 38. Молодой, храбрый, энергичный, он, зная любовь к родине и преданность ему народа, решил бороться до последней крайности.

Предвидя всю тяжесть предстоящего сопротивления, Тченито тщательно приготовлялся к нему и деятельно принимал меры к защите страны. Вдоль границ он устроил ряд застав, чтобы предупредить внезапное нападение. Главным же средством борьбы он считал уничтожение хлебных запасов. Хорошо зная, что абиссинцы во время походов продовольствуются исключительно средствами края, тато Тченито издал приказ, которым запрещалось производить какие-либо посевы, кроме посадок кого. Он надеялся, что недостаток продовольствия принудит абиссинцев к отступлению, каффцы же, привыкшие к кого, могли питаться им одним. К тому же в народе распространился слух, будто главному жрецу было откровение, что именно этим способом каффцы победят абиссинцев.

Что в предстоящей войне король имел в виду держаться исключительно оборонительного образа действий, видно, между прочим, из того, что на случай бегства он сам обучал свою любимую жену верховой езде.

Характер главного врага, раса Вальде Георгиса, был хорошо известен каффцам, и они не питали никаких иллюзий насчет готовящейся борьбы и возможного ее исхода. Тревожное чувство, царившее среди них, порождало немало различных слухов. Так, рассказывали, например, что на одном из обедов в присутствии Менелика рас Вальде Георгис произнес торжественную клятву во что бы то ни стало покорить Каффу и взять в плен ее короля. Как бы в подкрепление своей клятвы он залпом выпил громадный кубок, который потом бросил вверх с такой силой, что он, ударившись о потолок, разлетелся вдребезги.

Но все-таки ни очевидное неравенство сил, ни ничтожность шансов на успех, ни несомненное разорение страны в случае маловероятной победы не могли остановить короля и его народа в их непоколебимой решимости бороться до последней возможности.

В ноябре 1896 г. рас Вальде Георгис, первый из трех участников похода, вступил в Каффу из Куло с 10000 человек и, предавая на пути все огню и мечу, дошел до города Андрачи, столицы Каффы, где и устроил укрепленный лагерь. Тато (король) Тченито отступал, беспрестанно тревожа тыл и фланги абиссинцев своими кавалерийскими отрядами, так что первые дни ознаменовались беспрерывными стычками маленьких партий, причем абиссинцы, благодаря огнестрельному оружию, имели всегда перевес.

Утвердившись в Андрачи, рас Вальде Георгис разделил свое войско на большие отряды, разослав их в разные стороны. Отряды эти опустошили страну, разорив ее на многие десятки верст в окружности, [210] скрывавшихся в лесах женщин и детей забирали в плен и предавали огню все, что могло гореть.

Но разорение страны далеко не вело еще к покорению ее: пока король был жив и на свободе, дело Каффы не могло еще считаться проигранным. Вальде Георгис знал это хорошо по опыту прежних походов. Уже много раз абиссинцы разоряли Каффу по частям, но в конце концов почти всегда победители отступали, вынужденные к тому утомлением, войск, недостатком провианта и дурными климатическими условиями (два дождливых периода в году). По уходе же неприятеля скрывавшийся король снова появлялся в столице, из дебрей и пещер выходили женщины и дети, пригонялся вновь скот, приносились благодарственные жертвы, отстраивались сожженные дома — и... Каффа заживала по-старому.

Во избежание этого Вальде Георгис решил напрячь свои силы и употребить всевозможные средства, чтобы или убить короля, или захватить его в плен. С этой целью он организовал тайные разведки и шпионство, преимущественно при посредстве пленников. Шпионам платили довольно крупные суммы, а пленников, действовавших по указанию Вальде Георгиса, отпускали на свободу.

Как только получались сведения об убежище тато, Вальде Георгис немедленно направлял туда значительные силы. Король бежал в другое место, но и это место находили и преследовали, таким образом, неутомимо, по пятам.

Положение короля затруднялось еще и тем, что на западных и северных границах появились и начали действовать отряды Тасамы и [211] Демесье. Последний в феврале вступил в Каффу из Гумы, а в марте соединился с Вальде Георгисом и стал лагерем в городе Бонге.

Силы тато Тченито скоро были окончательно расстроены. Рассеянные и лишившиеся своего главного вождя, находясь в полном неведении относительно его судьбы и не зная, где он находится, каффцы не могли сплотиться для дружного отпора. Каждому из уцелевших оставалось только думать о собственном спасении.

Оставаясь в центре и действуя оттуда во все стороны летучими отрядами, Вальде Георгис частью своего войска оцепил область, где находился король, заняв отдельными отрядами все главные пути на юг, в негритянские земли, и поставил на всех дорожках и тропинках ряд застав. Каждая из них на охраняемом пути, в наиболее узком месте, устраивала засеку — узкие ворота и рядом сними маленькое укрепленьице в виде высокого окружавшего караулку забора. Система эта дала прекрасные результаты.

Жены короля, все его имущество и регалии с самого начала попались в руки расу. На свободе была только любимая жена Тченито, не расстававшаяся с ним, но на шестом месяце блокады и она была взята в плен.

Тяжело давалась королю его свобода. Остатки свиты его были рассеяны; он лишился даже лошадей, но, несмотря на все это, он продолжал искусно скрываться, сопровождаемый только несколькими верными слугами.

Теперь жизнь короля ничуть не была похожа на ту изнеженную и роскошную, которую он вел до сих пор. Окруженный со всех сторон тайными и явными врагами, принужденный терпеть всевозможные лишения, с трудом добывая себе скудную пищу, не имея даже крова в продолжение нескольких месяцев (к тому же в самое скверное время года), Тченито, однако, выказывал такую силу воли и такую смелость, доходившую до дерзости, что поражал своих противников. В рубище, одетый простым каффцем, он, по рассказам, появлялся иногда в самом лагере абиссинцев и благополучно уходил из их рук.

Но и расу нелегко давалось преследование. Когда в конце февраля начался первый дождевой период, грязь сделалась невылазной, дороги непроходимыми, в войсках стал ощущаться недостаток продовольствия и вследствие дурного питания началась эпидемия дизентерии, уносившая массу жертв, в особенности среди иррегулярных частей, состоявших из галласов и сидамо. Ко всему этому прибавился еще падеж скота, а в окрестностях лагеря появились в изобилии трупные мухи.

В войсках поднялся ропот, и все окружающие раса стали настаивать на том, чтобы он отступил обратно в Куло. Вальде Георгису доказывали, что надежда на поимку короля была потеряна и что оставаться дольше в разграбленном и вконец истощенном крае бесцельно и гибельно. Рас давал уклончивые ответы, обещал отступить, затягивал исполнение своего обещания с недели на неделю, но твердо решил в душе не уходить из Каффы до ее полного покорения. Чтобы сколько-нибудь развлечь войска, он предпринял маленький набег в Геше, нетронутую еще до того времени каффскую область (которая лежит на вершине хребта, возвышающегося до 3000 метров над уровнем моря), а дадьязмачу Демесье разрешил двинуться на южные области гимиро, но заставы и небольшой резерв, блокировавшие место нахождения короля, он оставил на месте.

В это время был весенний дождевой период, и войска сильно страдали от холода.

Поход в Геше имел благотворное влияние на положение дел, так [212] как ободрил начавших было падать духом солдат и дал им возможность добыть немного съестных припасов. Вернувшись в Андрачи, рас достал семена перца и капустную рассаду и велел солдатам сажать их.

После пасхи, встреченной при самых тяжелых условиях, наступил летний дождевой период, когда ни о преследовании Тченито, ни даже об отступлении не могло быть и речи. Король все еще был на свободе. Войска раса были окончательно истощены голодовкой и болезнями. От множества трупов в Андрачи стоял нестерпимый смрад. Казалось, что расу, несмотря на его твердость духа, придется отложить задуманный план, но судьба решила иначе. 14 августа 1897 года в главном лагере Вальде Георгиса было получено донесение фитаурари Атырсье 39, занимавшего со своим полком южные заставы, что тато Тченито взят им в плен.

Тченито, для которого пребывание среди абиссинских застав становилось с каждым днем все опаснее, задумал бежать в южные земли, принадлежащие неграм. Ночью, одетый простым каффцем, в сопровождении только одного слуги, он решил прорваться сквозь заставы. Его заметили и подняли тревогу. Тченито бежал в ближайший лес, который абиссинцы немедленно окружили. Утром они несколько раз прошли через него цепью, но короля не нашли, и только вечером один солдат, отыскивая в чаще пропавшего мула, нечаянно наткнулся на Тченито. Король пустил в солдата два копья, серебряное и медное, но промахнулся и, не надеясь на спасение, сдался. Пленного Тченито рас приказал одеть в лучшие свои одежды и оказал ему королевские почести. Замечательна была первая встреча победителя с побежденным. Оба поклонились друг другу до земли, а тато Тченито, сняв с руки три золотых браслета, обратился к расу с просьбой принять этот дар, сказав при этом следующее: “Даю это тебе, мужу из мужей. Ни расу Гобане, ни негусу Текле Хайманоту, ни Тасаме, ни Демесье не удалось покорить меня, но ты это сделал. Если ты откажешься носить эти браслеты, то я стану тебя презирать”.

О пленении короля было возвещено рассеянному народу, и война окончилась сама собой. Пленных каффцев отпустили на свободу и через них объявили, чтобы все, не опасаясь за жизнь, возвращались в свои земли и чтобы старики собрались в городе Андрачи. Начальники областей в большинстве случаев остались прежние, а на выдающиеся должности были назначены лица, известные своими заслугами Абиссинии. По восстановлении мира рас с пленным Тченито отправился в Адис-Абабу, поручив своей жене с небольшим отрядом охранять край. Остальные войска получили отпуск.

IV

АНДРАЧИ (8 — 22 января)

Андрачи расположен при слиянии значительной реки Гуми с р. Гичей, делающей ниже города поворот на юг и впадающей в р. Омо.

Город находится на высоте около 1800 метров над уровнем моря; окруженный со всех сторон высокими горами, он живописно раскинулся на нескольких холмах. Климат местности, в которой лежит Андрачи, [214] очень влажен вследствие частых дождей, обильных рос и утренних густых туманов.

Андрачи, бывший некогда столицей каффских королей, сделался теперь резиденцией раса. Дворец каффского короля, воздвигнутый на вершине одного из наиболее высоких холмов, был сожжен по повелению Вальде Георгиса. На его месте возвышается теперь новый, занимающий круглую, около 200 сажен в диаметре, площадь, обнесенную со всех сторон высоким забором. Двор разделен более низкими оградами на несколько отдельных участков, из которых каждый с находящимися на нем постройками имеет свое особое назначение: приемных комнат, или внутренних покоев, или помещений для хозяйственных надобностей. Внутрь дворца ведут несколько ворот, из которых одни считаются главными.

За главными воротами находится довольно большой двор, куда ежедневно съезжаются вожди раса и где они оставляют своих мулов. В следующие дворы имеют право входить только должностные лица, офицеры или являющиеся к расу по какому-либо делу, или, наконец, подносящие подарки. Во втором дворе находится только одно здание (рядом с ним я разбил свою палатку. Раньше здесь находилась пушка, убраная по моем приезде). Третий двор, называющийся Адебабай, представляет из себя как бы тронный зал. На противоположной от входа стене устроена двухэтажная вышка, на которой восседает рас во время суда и торжественных приемов. В следующем затем, меньшем дворе помещается Адераш — большая столовая раса. Здесь по воскресеньям, четвергам и праздничным дням рас дает большие обеды — гыбыр и угощает своих офицеров и солдат. Столовая с тремя дверьми, в которой свободно может поместиться 1000 человек, нечто вроде большого сарая без окон. Стены сделаны из связанных кольев; внутри колоннада из толстых столбов поддерживает соломенную крышу. Около одной из стен, под балдахином из белой бумажной материи, стоит альга — трон, на котором восседает рас во время торжественных обедов. Невдалеке поставлены сначала большой (высотой в 1 1/2 аршина) диван, а к нему другой, маленький (высотой в 3/4 аршина), покрытые коврами; место, где они находятся, отделено от остального помещения белой занавеской, которую опускают, когда кушает рас, и поднимают, когда входят приглашенные. В следующем за адерашем дворе находятся внутренние покои раса и его жены, а рядом — маленькие домики двух дочерей его жены. Дворики, расположенные по обеим сторонам от главных дворов, с помещающимися в них постройками имеют хозяйственное назначение, как, например, гымжа-бьет, то есть кладохранилище, где сберегаются деньги и имущество раса, уоть-бьет — кухни, энджера-бьет — хлебопекарни, тэдж-бьет — медоварни, сега-бьет — скотобойни и т. д.

У всех ворот дворца стоят привратники, вооруженные длинными палками. Ночью вокруг эльфиня (спальни) выставляется караул.

От старого дворца уцелела только молельня каффского короля, приютившаяся рядом с дворцом раса в роще громадных сикомор. Теперь она обращена в церковь.

Скаты холма, на котором построен дворец, застроены хижинами солдат раса. На соседних холмах возвышаются большие дома его вождей, окруженные также низенькими хижинами их солдат.

На большой площади перед дворцом собирается два раза в неделю базар, на который стекаются окрестные туземцы. Они обменивают кофе, составляющий в настоящее время единственное богатство края, на хлеб из Джиммы. [215]

Определить число жителей города очень трудно, так как Андрачи — не что иное, как постоянный лагерь абиссинцев, не имеющих в нем оседлости. Местное постоянное население совершенно отсутствует.

В Андрачи я пробыл 12 дней, с 8 по 22 января 1898 года, в ожидании сбора действующего отряда.

Первые три дня мы отдыхали и отлеживались после путешествия. Люди спали почти целый день и только вечером, поужинав, оживлялись: усаживались вокруг костра и распевали песни. Раса я эти дни не видел. По абиссинским обычаям считается особой вежливостью не беспокоить тотчас же прибывшего с пути приглашениями. Каждый день утром и вечером рас присылал узнавать о моем здоровье, в свою очередь и я посылал своего ашкера передать расу мою благодарность за внимание и спросить о здоровье его и его супруги. К обеду и ужину эльфинь-ашкер (паж) раса Гомтеса приносил несколько приготовленных для меня по приказанию раса блюд и чудного тэджа (меда) в небольших графинчиках, окутанных шелковым платочком. Вечером мне доставляли дурго. Длинная вереница женщин с корзинами, наполненными хлебом, кувшинами с медом, горшками с соусом и т. п., подходила к моей палатке. Один из кухонных шумов — начальников, низко кланяясь, входил в палатку и, указывая на принесенные дары, заставлял дефилировать передо мною носильщиц. Мои ашкеры принимали дурго, причем хлеб, согласно обычаю, обязательно пересчитывался. Одна из корзин, покрытая красным кумачовым покрывалом и выделявшаяся своими размерами, обыкновенно была набита самыми тонкими энджера (хлебные лепешки), предназначавшимися специально для меня.

Я занимался эти дни нанесением на карту моего маршрута до Каффы и производил солнечные наблюдения 40.

Приходили ко мне знакомиться некоторые из приближенных раса. Наместник Конты 41 Белэта-Менота явился даже с подарками — двумя курами и несколькими талерами (серебряные рубли), от которых я, к его глубокому огорчению, отказался. Впрочем, он принес подарки не совсем бескорыстно, рассчитывая на богатые дары и с моей стороны, и с первых же слов стал просить подарить ему шляпу, шелковый бурнус, ружье, саблю и т. п. Ничуть не смущаясь моими отказами, он уверенно говорил: “Ну, если теперь нет, привези мне в следующий раз”.

Кстати, о Белэта-Менота. Он родом из Конты и исполняет там обязанности регента до совершеннолетия короля. Ни одеждой, ни внешностью Менота не выделяется из среды абиссинцев, только дикие, вечно бегающие, любопытные и более узкие, чем у абиссинцев, глаза его обращали на себя внимание. Он старался держать себя с достоинством и вообще заметно подражал абиссинцам, но наивное любопытство и жадное попрошайничество все-таки выдавали в нем дикаря.

Белэта приезжал к расу с данью и через два дня уехал обратно в свою землю. Перед отбытием он приходил прощаться со мной, приглашая меня к себе в гости. “Приезжай ко мне, — говорил он, — я дам тебе красивую жену, зарежу для тебя моих самых тучных быков и баранов”.

Познакомился я также с королем Куло 42 — Хайле Ционом. Это еще [216] совсем молодой человек, большого роста, с правильными чертами лица. У него такие же дикие, бегающие глаза, как и у Белэта-Менота, и, так же как он, Цион мало отличается по внешнему виду от абиссинцев. По смерти отца, убитого во время завоевания Куло расой Вальде Георгисом в 1892 г., Хайле Цион бежал с матерью в соседнюю землю родственного племени уаламо. Скоро, однако, он добровольно вернулся оттуда и изъявил покорность расу, который утвердил его на его законном престоле, с тем чтобы он признавал власть раса и платил ему дань.

Когда Вальде Георгис устроил свою резиденцию в Куло, Хайле Цион находился все время при нем. Рас окрестил его и сам был его восприемником. Живя при дворе Вальде Георгиса, король перенял абиссинские обычаи и манеры, изучил св. писание и через несколько лет, благодаря своим способностям, стал совершенно воспитанным абиссинским аристократом. Во время Итальянской войны, когда рас ушел в отдельную экспедицию против аусского султана, Хайле Цион остался управлять страной. Народ, думая воспользоваться отсутствием абиссинцев, возмутился и принудил своего молодого короля принять участие в восстании. По возвращении раса восстание улеглось само собою, и народ вновь изъявил покорность. Король же, не сумевший удержать страну от восстания, был закован в цепи и приговорен к штрафу в 10000 талеров.

Хайле Цион очень интересовался всем европейским; часто посещал меня, расспрашивая про наш быт, и охотно отвечал в свою очередь на интересовавшие меня вопросы о жизни его народа, до сих пор еще весьма мало изученной. Предшествовавшие исследователи (Массаи, Антуан д'Абади) называли общим именем “сидамо” 43 все племена, [217] населяющие берега среднего течения Омо и составлявшие когда-то несколько отдельных государств — Куло, Конта, Кушя 44, Уаламо, Гома и Гофа 45.

До покорения абиссинцами те из этих государств, которые населяли правый берег р. Омо, как я уже выше говорил, были данниками Каффы.

11 января. Воскресенье. На заре я отправился в церковь к обедне. В нескольких стах шагах от дворца, на холме среди рощи громадных сикомор, приютилась церковь — большое круглое здание, крытое соломой. Рас был уже в наполненном народом храме, когда я вошел туда. Внутри было темно. Только спустя некоторое время глаз стал различать окружающие предметы. Высокие толстые деревянные колонны поддерживают здание. С восточной стороны помещается алтарь, отделенный от остального помещения бамбуковой перегородкой, завешанной белой занавеской. В алтаре трое врат, из которых одни — царские. Образов совсем не имеется. Богослужение совершали два священника и три дьякона. Один из священников — высокий старик со строгим, красивым лицом, обросшим длинной белой бородой, другой — еще молодой человек, небольшого роста, худощавый. Облачение на них было ветхое — убогие шелковые ризы, вылинявшие от времени. Ризы надеты поверх таких же шелковых рубашек. Ноги босы, головы покрыты большими белыми кисейными покрывалами, свешивавшимися на плечи и спину.

Дьяконы, 10 — 12-летние мальчики, были одеты совершенно так же, как и священники, только на головах не было покрывала. Все они вместе быстро читали (в богослужении употребляется гезский язык) и пели положенные по уставу возгласы и песнопения (всех литургий — 14). Мотивы очень трудно уловимы вследствие постоянных переходов из тона в тон. Священнослужители по нескольку раз становились перед алтарем читать Евангелие или кадить, причем большие обвешанные бубенчиками кадильницы приятно звучали. Когда настало время освящения святых даров, один из дьяконов вышел перед царские врата и, прислонясь в характерной позе к алтарю и низко опустив голову, стал [218] продолжительно звонить в небольшой медный колокольчик. Затем началось оплакивание страданий и смерти Христа. Удивительно грустная и задушевная мелодия этих оплакиваний!.. Я заметил, что у священников действительно лились слезы. После причащения священнослужителей святые дары вынесли для причастия молившихся. Святое тело нес один из священников на большом деревянном дискосе, который поддерживали по сторонам два дьякона, а другой — святую кровь в стеклянной чаше 46, над которой третий дьякон держал распущенный зонтик. Сначала причастились мужчины, затем священники прошли в южную часть храма, отделенную занавеской, за которой стояли женщины, и, причастив их, вернулись в алтарь. Причащали сначала святым телом, которое священник отламывал от агнца пальцами и клал в рот причащавшемуся, а потом из лжицы святой кровью. По окончании обедни начался молебен, во время которого священники и дьяконы вышли с крестами и кадилами на амвон, а хор дабтаров 47 запел хвалебные молитвы.

Один из дабтаров, обладавший высоким голосом, запевал, очевидно импровизируя, а хор продолжал припев, ударяя в такт в медные побрякушки 48, а другой, сидя на полу, аккомпанировал, ударяя ладонями в длинный барабан. Мало-помалу медленный темп песни начал ускоряться, певцы все больше и больше воодушевлялись, удары в барабан участились и усилились, побрякушки замолкли, и раздалось хлопанье в такт в ладоши. Неподвижная вначале группа певцов заколыхалась. Воодушевление перешло в экстаз. Певцы приседали в такт песне, некоторые вышли на середину церкви со своими в человеческий рост длинными посохами, на которые они упирались во время богослужения, и начался священный танец. Плясавшие поднимались на носки, опускались в такт песне, опять поднимались и, вытянув руки, плавно двигались. Глаза их, обращенные к небу, горели... Воодушевление достигало крайнего предела и передавалось толпе; даже спокойное, строгое лицо старика священника оживилось, и сам он стал приседать в такт поющим... Наконец хор кончил. Священник прочитал молитву. Один из дабтаров стал быстро обходить молящихся и назначать им по группам святого, которому бы они молились. Он обошел, таким образом, несколько раз молящихся, пока не были перечислены все святые. Потом, по прочтении отпустительного “Отче наш”, все приложились ко кресту и вышли из церкви.

Богослужение произвело на меня неизгладимое впечатление. Темная, похожая на сарай церковь, убогая, нищенская обстановка, но какой экстаз, какая сила веры у этих черных христиан. Какая проникновенная молитва, какое глубокое, трогательное чувство сияет на лицах [219] беззаветно преданных своей религии людей!.. Воображение невольно переносило меня в первые века христианства...

Я сел на мула и, окруженный толпой моих слуг, медленно поехал домой. Было чудное, тихое утро, ярко сияло солнце. Деревья цвели и наполняли чистый, редкий горный воздух ароматами. Как красивы окружающие нас громады гор, теряющиеся в ярко-ярко-синем небе!..

Не успел я вернуться домой, как пришел Гомтеса и просил меня от имени раса пожаловать на большой обед и одолжить ему мой складной стол, стул и столовый прибор. Я ответил, что с удовольствием принимаю приглашение, но прошу не заботиться о доставлении мне европейских удобств, так как я знаю обычаи страны и привык к ним. В 9 часов пришел за мной агафари (камергер), и я торжественно отправился в адераш (столовую), конвоируемый всеми моими ашкерами с ружьями на плечо. Когда я вошел в столовую, занавеска была уже опущена и рас сидел на своем диване и мыл руки. Рядом с ним на ковре с одной стороны сидел дадьязмач Балай, а с другой — был приготовлен стул для меня. Раса окружали наиболее приближенные слуги. За диваном стоял главный оруженосец раса Ильма, громадного роста, с густой черной бородой, красавец галлас. Напротив, живописно прислонясь к колоннам, поддерживающим крышу, расположились гофмаршал раса азадж Габре и несколько агафари (начальников охраны), художественно задрапировавшись в свои белые шаммы. Они держали в руках хлыстики — эмблему их власти во время приемов. Перед расом и передо мной поставили две большие корзины, покрытые красными кумачовыми покрывалами. Вереница кухарок, одетых в перехваченные на талии рубашки, принесла множество разной величины горшочков с кушаньями, а главная кухарка, довольно красивая женщина, одетая чище других, с серебряными серьгами и таким же ожерельем на шее, [220] сняла покрывала с наших корзин. Асалафи раса (особая должность, в переводе — “подающий есть”) опустился перед корзиной на колени и, дав попробовать каждого кушанья принесшей его кухарке, стал вынимать их на ломтиках энджеры и раскладывать перед расом. Асалафи, удивительно красивый юноша чистого семитического типа, происходит из одной тигрейской фамилии: он воспитывался при дворе раса и, вероятно, получит вскоре какое-нибудь более высокое назначение, т. е сотню или полк.

Для меня рас приготовил особый обед, который, по его мнению, должен был удовлетворить вкусу европейца. Вот меню: 1) жареная курица, 2) поджаренные на сковороде тоненькие ломтики мяса, 3) поджаренные на углях бычачьи ребра, 4) афиле 49 — абиссинское национальное блюдо, 5) скобленое, сваренное в масле мясо и, наконец,. 6) яйца всмятку.

Очень важно приносил Гомтеса — паж раса — эти кушанья в маленьких эмалированных чашечках, пряча их под своей полой, чтобы не испортил чей-нибудь дурной глаз, и ставил передо мной на корзину. Я был голоден и, к большому удовольствию раса, ел все с большим аппетитом: и вареное и жареное мясо, и яйца всмятку, и пр.

Когда мы съели наполовину наш обед, за занавеску стали допускаться и другие почетные приглашенные — командиры полков и старшие офицеры. Наконец нам подали кофе в миниатюрных фарфоровых чашечках без ручек и затем открыли двери, через которые стали входить непрерывной вереницей остальные гости. Чинно, не торопясь, обвернув свои одежды вокруг пояса и ног и держа свободный конец на левой руке, появлялись они и грациозно опускались на пол, располагаясь тесными кружками вокруг корзин, на которых лежало по стопке хлебных лепешек энджеры (несколько ломтиков ее было обмокнуто в перцовый соус). Скоро обеденный зал наполнился пестрой толпой пирующих. Над каждым кружком обедавших один из слуг, перегибаясь от тяжести, держал по большому куску бычачьего мяса. Всем роздали подлинному тонкому оправленному в слоновую кость ножу. Облюбовав кусок мяса, каждый по очереди вырезал его и ел, весьма ловко отрезая кусочки у самых зубов движением ножа снизу вверх так быстро, что я положительно не понимал, как у них оставались целы носы и губы.

Цепь виночерпиев через весь зал ловко передавала пирующим громадные роговые кубки меда. Появился странствующий певец и, став посередине комнаты, запел под аккомпанемент инструмента, похожего на скрипку 50, героические песни и импровизации в честь раса.

Зелепукин был в числе приглашенных. Его посадили около дивана раса; перед ним стояла корзина, из которой я перед тем ел. Но, [221] относясь скептически к черным иноземцам, он только недоверчиво поглядывал на предлагаемые ему блюда, совершенно не дотрагиваясь до них. Своим коренастым сложением и мускулистостью Зелепукин производил сильное впечатление на абиссинцев. В особенности он нравился расу, не вызывавшему его иначе, как зохон — “слон”. Поглядывая с нескрываемым удовольствием на Зелепукина, рас спросил меня, все ли солдаты у нас, в России, такие молодцы. Нужно заметить, что у абиссинцев сложилось по их знакомству с итальянцами довольно нелестное мнение о европейских солдатах, именно, что они все тщедушны и малосильны.

Первая очередь обедающих, как только насытилась, встала по знаку агафари и вышла; на ее место тотчас же явилась вторая, за ней третья и, наконец, четвертая. Рас же и его почетные гости все время продолжали сидеть на своих местах, ведя между собою приятную беседу и осушая один за другим маленькие графинчики тзджа (меда). Подавали также и красное вино — “бурдо” — как его называл рас — и местную, выкуренную из меда водку.

Разговоры касались больше военного дела и охоты. Рас и его боевые товарищи вспоминали “минувшие дни и битвы, где вместе рубились они”. С захватывающим интересом слушал я про сражение при Эмбабо в 1886 г., во время войны с негусом годжамским. Не выдержав первого натиска годжамцев, все войско Менелика бежало, и только сам император, тогда еще король, оставался спокойно на своей позиции, на возвышенном холме. Вдруг он открыл по годжамцам из своих, единственных в то время, 2000 ружей такой убийственный огонь, что те дрогнули.

В этот момент подоспевший рас Гобана атаковал годжамцев сзади, и враг обратился в бегство. Рас взял тогда лично в плен 40 человек. Слушал я и про Аусский поход 1895 г., и про атаку данакилей в бою у р. Хауаша. В этот день погибло так много данакилей, что абиссинцы, став на ночь лагерем на самом поле битвы, привязывали палаточные веревки к трупам. Рассказывали и про то, как ужасно было возвращение отряда раса из этого похода, походившее на бегство, но не от врагов, а от страшных хауашских лихорадок, уносивших ежедневно массы жертв.

Расспрашивал рас и меня про наши войска и про способ ведения войны. О европейских войсках, как я уже, между прочим, указывал, абиссинцы составили довольно нелестное мнение. В их глазах они представляются хотя и дисциплинированной, но в высшей степени неподвижной массой, все действия которой в бою сводятся исключительно к стрельбе. Я счел нужным опровергнуть такой взгляд относительно русских. Его это очень удивило.

— Мы атакуем в штыки, “на ура”, кавалерия же — “в шашки” — сказал я расу.

— Я думал, — заметил он в ответ, — что “фрэнджи” только стреляют, а если вы атакуете с холодным оружием в руках, значит, вы действительно хорошие солдаты.

Спросил он меня, между прочим, и о том, пьют ли у нас тэдж и устраивают ли такие, как у них, пиры.

Я ему рассказал, что в далекое старое время у нас почти все было довольно похожим на их быт, рассказал ему про святого Владимира, про его пиры, крещение, про его ответ магометанским послам: “Руси веселие есть пити”. Мой рассказ так понравился расу, что он немедленно пересказал его своим приближенным, которые единогласно решили, что русские, наверное, должны быть истинными христианами.

Только в 2 часа дня разошлись мы с обеда, за который сели в 9 часов утра. [222]

12 декабря. В Андрачи вступил полк (2000 человек) фитаурари Имама, раньше расположенный в дальних областях Диме и Мело, на левом берегу р. Омо. Рас пригласил меня смотреть на прибытие полка. Мы расположились с ним на вышке, в адебабае (судилище), высматривая появление на дороге войска. Наконец на вершине противоположной горы показался отряд, вытянувшийся четырьмя колоннами по узкой, окаймленной по бокам густым кустарником дорожке. Он медленно приближался, пестрея множеством флагов, белоснежными шаммами солдат и блестя на солнце оружием и доспехами.

Вальде Георгис узнавал в подзорную трубу большинство офицеров, и многих солдат, и от его зоркого глаза военачальника не ускользали даже мелкие подробности их одежды и вооружения; даже мулы и лошади зачастую оказывались ему известными. Рас в характерных восклицаниях выражал свои впечатления. “Вон такой-то, — быстро говорил он. — Смотри, серый-то мул, которого я дал ему в прошлом году, кажется, приморился... Вон у такого-то ленты на голове; верно, слона, убил” и т. п.

Спустившись с горы и перейдя ручей, протекающий у подножия холма, на котором расположен двор раса, отряд вышел на площадку перед дворцом, построивши фронт в две линии. В первой — за начальником стали в несколько шеренг (2 — 4) все конные, за ними, шагах, в 25, — все пешие. Полк остановился перед воротами, конные спешились; мулов и лошадей взяли слуги или более молодые солдаты; все же остальные быстро и шумно вбежали в адебабай и выстроились фронтом глубиною в 4 — 5 шеренг, покоем перед вышкой раса, причем все офицеры, а также отличенные нижние чины составили первую шеренгу.

Замечательно красивое зрелище представляло это войско! В каждом, из солдат видно было сознание собственного достоинства, гордости... Как мужественны были выражения лиц этих закаленных в боях воинов, как непринужденна и величественна была их осанка!..

На босых, одетых в белые полотняные штаны людях были богатые шелковые рубашки и расшитые золотом разноцветные бархатные лэмды (накидки) или лэмды из шкуры льва, леопарда, барса или, наконец, длинношерстного барана. Щиты у многих были украшены серебром. На головах убивших слона красовались ленты зеленые, желтые и красные, а у других, убивших в Аусском походе данакиля, — маленькие серебряные коронки — калеча — боевые отличия или серебряные шлемы с висящими на лицо серебряными же цепочками. У некоторых офицеров голова была повязана лентой, вырезанной из львиной гривы, — это амфара 51, соответствующий нашему Георгию. У многих за подобрание раненых в бою — - сабли с серебряными наконечниками, а у убивших врага одной саблей — с серебряными кольцами.

Когда полк построился, спокойно и с глубоким сознанием собственного достоинства выступил вперед командир полка, фитаурари Имам, со своими старшими офицерами. С вышки раздалось приветствие раса: “Эндьет сонобататчух!” Фитаурари и весь полк в ответ низко поклонились как один человек, положили они ружья перед собою и, припав на одно колено, склонили головы до самой земли и легко, быстро вновь поднялись. Не приниженность перед неограниченным владыкой чувствовалась в этом поклоне, а преданность любимому вождю. После первого поклона командир полка сделал несколько шагов вперед и на [224] второе приветствие раса ответил таким же поклоном. Наконец, когда он приблизился к самой вышке, последовало еще одно приветствие — третий поклон, и официальная часть встречи закончилась.

Войска смешались со встречавшими. Старые друзья и знакомые отыскивали друг друга и троекратно целовались. Получалось такое впечатление, как будто целовалась вся сплошная толпа. Рас перешел в адераш (столовую), где пришедшим войскам был устроен пир, совершенно такой же, как описанный мною выше.

Характерный тип абиссинского вождя представляет из себя фитаурари Имам, еще молодой, замечательно красивый, энергичный, известный беззаветной храбростью и обожаемый своими людьми. 14-летним мальчиком попал он ко двору раса и, сделавшись его эльфинь-ашкером (пажом), сопровождал его во всех походах. Сначала он только следовал за мулом раса, неся псалтырь, или саблю, или кубок для воды, но, сделавшись старше, раздобыл себе копье и сам стал принимать участие в боях. Наконец, ему дали ружье, десяток патронов, и с этого времени началась его боевая карьера. Вскоре рас сделал Имама своим агафари (камергером) и начальником своей личной охраны, а несколько лет тому назад произвел его в чин фитаурари. Имам получил в свое [225] командование около 300 солдат, несколько сот ружей и несколько тысяч патронов, а на кормление отряда — одну из окраинных областей. С этого момента ему было предоставлено набирать себе такую дружину, какую он окажется в состоянии содержать. Из 300 человек своей команды Имам выбрал наиболее способных и выдающихся людей и назначил их тысяченачальниками, сотниками и пятидесятниками, разделив между ними остальных солдат, и предоставил им пополнять свои части, как хотят. В настоящее время его полк с 300 человек возрос до 2000.

Описанное мною образование отряда Имама представляет собой прототип возникновения всех абиссинских частей.

13 января. Утро я провел с расом, рассматривая карту театра будущих военных действий. Рас принял меня во дворе своего эльфиня (внутренние покои), под невысоким, прислоненным к забору, крытым соломой навесом. Место это было любимым рабочим кабинетом раса. Отсюда открывался чудный вид на окружающие Андрачи горы. Когда я вошел, рас занимался со своим секретарем Алока-Мелке текущими делами и, сидя на диване, диктовал ему какую-то бумагу. Алока-Мелке, красивый юноша, несколько лет тому назад бывший дьяконом, расположившись на полу, быстро писал на положенной на колено бумаге. Почти беспрерывно раздавался скрип его тростникового пера, которое он то и дело обмакивал в чернильницу, сделанную из гильзы и помещавшуюся между пальцами его правой ноги. Когда бумага была дописана, секретарь удалился, и мы остались с расом вдвоем. Я разложил на полу составленную мною и надписанную по-абиссински карту, и мы стали ее рассматривать. Узнав, где находятся Андрачи и Адис-Абаба, рас сам ориентировал карту и постарался выяснить себе относительные расстояния между интересующими его пунктами и постигнуть совершенно неведомое ему понятие о градусе — мээрыг, как называл его император Менелик. Рас закидал меня вопросами. Как далеко до оз. Рудольфа? Сколько градусов? Как велико расстояние до операционной линии дадьязмача Тасамы? Где находится второй градус? Почему такие большие вышли два градуса? Откуда их считают? Пришлось прочесть лекцию о шаровидности Земли, дать понятие об экваторе, широте места, где мы находимся, и т. п.

— Почему там, куда мы поедем, нет ни надписей, ни рек? — спросил меня рас.

Я отвечал, что местность эта до сих пор еще не исследована. Рас покачал головой и задумался. Действительно, предстояла нелегкая задача: было приказано покорить и присоединить к Абиссинии громадную территорию, расположенную между Каффой, оз. Альберта и оз. Рудольфа до 2° с. ш., противодействуя при этом всякой другой державе, которая возымела бы подобное же намерение. Край, который рас должен был завоевать, был совершенно неизвестен абиссинцам. Все имевшиеся сведения относились только к самому ближайшему от Каффы району и к живущему там племени шуро. Оставалось совершенной загадкой, какое пространство занимает шуро, кто его соседи, есть ли вообще таковые, наконец, что представляет из себя местность, находящаяся за границами этого племени, и богата ли она хлебом.

Продовольствовать войска можно было только путем реквизиции, т. е. сомнительными средствами совершенно неизвестного края; другой способ, ввиду большой численности отправлявшегося в поход корпуса и недостаточности подъемных сил раса, оказывался немыслимым, тем [226] более что на подготовку похода и на разведку театра действий не было достаточно времени. Император Менелик, вследствие политических соображений, требовал от раса выполнения возложенной на него, задачи в этом же году, а до периода дождей оставалось всего пять месяцев.

В экспедиционный корпус должны были войти 16000 человек, из них 10 500 солдат регулярных войск имели ружья, остальные же, добровольцы галласского и других племен, — одни копья 52.

Одна часть этих войск была расположена в центре владений раса, другая — по их окраинам. Все солдаты получали продовольствие из той местности, в которой были расположены, и командиры частей были в то же время и администраторами, и главными судьями в своих областях. Во внутренних, совершенно умиротворенных провинциях солдаты, наделялись участками земли и несколькими закрепощенными туземцами. В мирное время они жили на своих наделах и кормились с них. В окраинных областях, не вполне еще успокоившихся, система военных поселений была неприменима, тем более что почти всегда войска были, под ружьем, в набегах на соседние земли. Они жили в укрепленных лагерях; нужное количество продовольствия доставляли им туземные начальники, собирая его со своих соплеменников, под угрозой реквизиции в случае недоставки продовольствия в достаточном размере.

В денежном и вещевом довольствии окраинные части были совершенно приравнены к внутренним. Каждый солдат получал ежегодно из казны раса от 5 до 15 талеров на покупку осла, лошади или мула, что зависело от заслуженности воина, одну верхнюю одежду — шамму и холст на две пары штанов.

Пять полков назывались уаруари и считались войсками императора, остальные же были собственными войсками раса. В каждом из этих полков часть солдат была конной и часть — пешей. Более состоятельные и послужившие уже некоторое время солдаты заводили себе лошадь или мула, молодежь же и бедные их не имели. На роды оружия войска не подразделялись.

Интересно происхождение уаруари. По воцарении Менелика в Шоа 11-летний Вальде Георгис поступил на службу к негусу в качестве его эльфинь-ашкера (пажа). Он сопровождал Менелика во всех походах и сделался скоро одним из его любимцев. Такую же должность занимал, и рас Маконен, двоюродный брат и большой друг Вальде Георгиса. Они вместе переносили все тягости своего положения: мерзли у входа, в палатку Менелика, бывали счастливы, когда кто-нибудь из старших [227] позволял им допить недопитый графинчик тэджа или доесть остатки мяса.

Однажды, в 1870 г., императору доложили, что пришли три молодых солдата, служивших раньше у царя Феодора и желающих поступить в его войско. Менелик приказал их позвать. Раздумывая, к кому бы их определить, он спросил Вальде Георгиса, раздувавшего в это время перед ним костер.

— Ну, Вальде Георгис, посоветуй, кому мне отдать их.

— Дайте мне, — отвечал тот.

Эти три солдата были ядром того пятнадцатитысячного корпуса, которым рас теперь командует.

Вальде Георгис немедленно произвел своих первых солдат в пятидесятники, добыл каждому из них но леопардовой шкуре для боевой одежды, выпросив их у своих старших родственников, и предоставил своим подчиненным вербовать себе полусотни. Скоро было собрано около двадцати человек; на добытые в набегах деньги был приобретен вьючный мул, возивший в походе продовольствие всего отряда и палатку начальника. Вновь образованная часть стала занимать отдельный бивак, обозначаемый этой палаткой.

Мало-помалу число солдат Вальде Георгиса увеличивалось и росли его имущество и слава. Отличаясь выдающеюся храбростью и предприимчивостью, он сумел вселить эти качества и в своих людей. Благодаря редким талантам полководца Вальде Георгис создал из своих солдат, еще почти детей, таких молодцов, что во время войны с уоло о них заговорили во всем отряде негуса. Не проходило дня, чтобы они не участвовали в набеге и кто-либо из них не возвращался в лагерь с отбитыми у неприятеля трофеями. Менелик заметил подвиги этих удальцов. Раз как-то, говоря о все более и более входивших в славу солдатах Вальде Георгиса, император сказал: “Это не муча (молокососы), а уаруари (метатели копий)” — и навсегда утвердил за ними это название. Вальде Георгис же в награду за подвиги получил маленькую землю, благодаря чему мог увеличить свой небольшой отряд.

В 1883 году Менелик назначил Вальде Георгиса главным агафари и эльфинь-аскалакайе-ишака — начальником эльфинь-ашкеров (пажей) и личной охраны негуса, а затем сделал его геразмачем (подполковником).

В 1887 году Вальде Георгис был произведен в дадьязмачи (полный генерал) и получил в самостоятельное управление область Лиму. В то время у него было уже пять полков численностью около 3000 человек, которые считались солдатами негуса и назывались по-прежнему уаруари. Вновь же сформированные после назначения Вальде Георгиса генерал-губернатором Лиму части составили войско самого раса и стали называться бьет лыджог — “дети дома”.

Во время объявления мобилизации войска находились в местах своего расположения, причем некоторые части стояли в расстоянии 400 — 500 верст от города Андрачи, назначенного сборным пунктом всего отряда. Приказ о мобилизации был послан из Адис-Абабы в конце ноября и мог быть получен дальними частями не ранее как через 16 — 20 дней, т. е. в половине декабря. Войска должны были собраться в Андрачи к середине января, следовательно, в их распоряжении оставался только один месяц на сборы и сосредоточение, а крайние части из этого небольшого промежутка времени должны были уделить не менее 15 дней на один только переход. Несмотря, однако, на массу затруднений, весь десятитысячный отряд к 15 января был уже в сборе, и на 24 января было назначено выступление. Девять дней (с 15 по [228] 24 января) было решено употребить на отдых животных издалека пришедших частей и устроить в это время обычные перед походом пиршества.

Интересен приказ раса, которым объявлялась мобилизация. Привожу его в переводе. Он начинается обычным вступлением ко всем объявляемым всенародно приказам: “Слушай! Слушай! Слушай! Кто не слушает, тот враг господа и богородицы! Слушай! Кто не слушает, тот враг господа и церкви! Слушай! Кто не слушает, тот враг Менелика! Воины! Я выступаю в поход против шанкала (негров). Собирайтесь все до единого к празднику крещения в Андрачи. Кто опоздает, тот не пойдет в поход и упустит этим единственный случай стяжать себе славу и добыть скот и пленных”.

По объявлении этого приказа глашатаями на всех базарах и во всех местах расположения войск немедленно начали стягиваться к сборному пункту сперва отдельные солдаты внутренних областей, проживавшие на наделенных земельных участках, а затем стали подходить и дальние части. Туземцы тоже откликнулись на зов и собрались, как сказано было выше, в числе около 5000 охотников.

К назначенному сроку мобилизация и сосредоточение отряда были завершены. Теперь расу оставалось только двинуть подвластную ему шестнадцатитысячную силу для выполнения возложенной на него задачи, страшной, благодаря абсолютно неведомым условиям, с которыми предстояло считаться, и той ответственности, какую рас брал на себя перед своим государством и перед следовавшими за ним людьми.

Вальде Георгис сознавал все это, но не проявлял ни малейшего колебания или нерешительности. По окончании нашей беседы он, прощаясь, сказал мне:

— Трудное дело предстоит нам, но я уповаю на бога Менелика, который мне поможет. Для утверждения же престола Менелика (на Менелик алга) я положу все свои силы и с радостью пожертвую своей жизнью.

Слова эти ясно выражают, какова была решимость главы отряда и как он смотрел на экспедицию. Далеко не так относились к походу подчиненные раса.

Питая врожденную любовь к войне и полное доверие к своему начальнику, они послушно собрались под его знамена и были готовы тронуться в поход, но заметно было, что солдаты встревожены неизвестностью обстановки, в которой им придется действовать. Войска чувствовали, что предстоит нечто более трудное, чем обыкновенные набеги.

— Куда мы идем?

На этот, занимавший всех вопрос прямого ответа не было, и молва всячески изощрялась, чтобы его найти. Солдат поражал большой патронный обоз (по 10 — 16 навьюченных мулов на полк); смущало их не менее и мое присутствие в отряде, возбудившее немало толков.

— Не к добру идет с нами фрэндж (иностранец), — говорили одни.

— На юге, говорят, есть европейцы, и нас поведут с ними биться, — замечали другие.

— У фрэнджа англичане землю отняли и забрали его жену и детей. Он пожаловался Менелику, и тот приказал расу идти наказать англичан и вернуть фрэнджу отнятое у него. Только говорят, что это очень далеко. Там есть люди, похожие на собак. Скверно будет нам так далеко идти, — добавляли третьи.

Солдаты раса осаждали расспросами моих людей, которым, по их [229] мнению, должно было быть доподлинно известно, и куда мы идем, и надолго ли и т. п. На ответы моих ашкеров, что они и сами ничего не знают, замечали:

— Ну, вам-то хорошо! Пойдете прямо к себе домой, а нам-то каково...

Подобные слухи очень упорно держались среди солдат. Что касается офицеров, то они хотя и не верили всем этим толкам, но, предвидя долгий поход и предстоящие трудности, относились к экспедиции довольно недоброжелательно. Цель похода — идти в какую-то далекую, никому не известную область — казалась им совершенно неосновательной, тем более что по соседству было еще немало обильных кормом и богатых продовольствием земель.

Рас знал как о ходивших среди его солдат слухах, так и о настроении офицеров. К толкам он чутко прислушивался и противодействовал им тем, что пускал новые, благоприятные слухи, например, что в одной из земель, куда они пойдут, есть лошади и скот; на офицеров же он старался влиять через своих ближайших помощников, которых собирал на военные советы, где и внушал им свой образ мыслей.

14 января. Утром рас должен был производить в адебабае суд, на присутствование при котором и я получил приглашение. Рас сидел на вышке, для меня же было приготовлено место рядом с ним на ковре. Внизу, на площадке, сидели двое судей — “правый и левый судья”, группа начальников, несколько священников и ученых — дабтара, а впереди, лицом к расу, стояла толпа народа. Тут были и тяжущиеся, и свидетели, и просто зрители.

Первым слушалось дело, по существу, чисто административного характера: спорили местный судья и поселенный в его участке начальник небольшого отряда о компетенции и праве суда над местными жителями в делах, касающихся административных правонарушений. Тяжущиеся очень горячились и спорили без конца, ссылаясь на разновременно изданные указы раса. Судьи принимали в прениях самое живое участие: по-видимому, решение разбиравшегося вопроса затрагивало и их интересы. Рас молча и терпеливо слушал. Он уже давно знал суть дела и все приводимые сторонами доказательства, но не мешал дебатам, рассматривая в это время в подзорную трубу окрестные горы. Наконец споры стали утихать; доказательства одной и другой сторон иссякли. Никто никого не убедил, и все ждали решения раса, которое он в ясной и краткой формулировке хладнокровно и постановил. Тяжущиеся поклонились расу до земли. Их место занял подсудимый, обвинявшийся в том, что под видом подарка продал своего военнопленного. Преступление было явно доказанным. Виновный подлежал смертной казни, но рас не имел права собственной властью постановить такой приговор, так как преступник был абиссинцем, и приказал заковать его и отправить к Менеляку.

— Осел! — заключил он свою резолюцию. — Ему нужно было только три талера за раба, а ведь он не понимает, что за Эфиопией следит теперь вся Европа...

В третьем деле перед расой предстал каффец, обвинявшийся в убийстве в лесу абиссинца. Преступника допрашивали через переводчика, и в разбирательстве дела приняли участие каффские должностные лица. Убийство совершено было двумя каффцами, напавшими врасплох на невооруженного абиссинца, но один из злоумышленников бежал из места заключения, а оставшийся утверждал, что убил [230] абиссинца не он, а именно убежавший, которому перед этим удалось подкупить главного судью. Судья, на которого преступник возвел обвинение в подкупе, был налицо. Он стал рядом с каффцем и энергично запротестовал.

— Он лжет, — сказал он. — Я этого не сделал!

— Сделал! Чем ты ручаешься, что нет?

— Своей головой! — ответил судья.

Таким образом, дело приняло совершенно новый оборот. Оказывалось необходимым произвести новое следствие, которое и было поручено одному из абиссинских судей совместно с каффским катамарашей. После следствия один из обвиняемых будет подвергнут смертной казни 53.

Затем разбиралось еще несколько менее интересных дел. Последним перед судом предстал один из священников города Андрачи, обвинявшийся в богохульстве. Он утверждал, что святая троица состоит из девяти лиц, и не поддавался никаким доводам пастырей, которые, наконец, обвинили его перед расом в ереси. Суд приговорил его к пятидесяти ударам жирафом (кнутом). Священника увели на базарное место и после сорока ударов в литавры подвергли наказанию. Я в это время уже простился с расой и находился у себя во дворе. Мои ашкеры живо интересовались исходом наказания, часто смертельным, и даже держали между собой пари: вынесет ли осужденный экзекуцию или нет? С осужденного сняли верхнюю одежду и рубашку, положили животом на землю, и началось приведение в действие приговора. Кисти рук и ног священника были связаны веревками, за которые тянули палачи. Обязанность лалачей исполняли литаврщики. Удары наносились длинным, толстым ременным кнутом с коротким кнутовищем. Били с широкими размахами, вдоль всего тела, редкими ударами, которые считал назначенный для этого офицер. При каждом ударе кнута раздавался звук, подобный пистолетному выстрелу. Осужденный перенес наказание очень терпеливо, и державшие пари за его смерть проиграли. После экзекуции священника подняли, одели и под руки увели домой. Спина его была вся окровавлена.

15 января. Прибыли последние ожидаемые pасом войска — полк фитаурари Дамти, всего дальше расположенный, именно в землях Аро, Бако, Шангама, на скатах, обращенных к оз. Стефании. Встреча войска была точно такая же, какую я описал выше, затем последовал обед, на котором я присутствовал.

Фитаурари Дамти — еще очень молодой человек. Он начал свою службу, как и фитаурари Имам, эльфинь-ашкером (пажом) раса; в настоящее время он уже в чине фитаурари и командует полком, который произвел на меня отличное впечатление. Большая часть солдат украшена полученными за отличие боевыми доспехами. Среди офицеров — типичные ветераны. Про одного из них, Аба-Ильму, ходят совершенно невероятные рассказы, в истинность которых я с трудом бы поверил, [231] если бы не слышал их как от самого Аба-Ильмы (с ним я впоследствии очень сошелся и узнал его безусловно правдивый характер), так и от других, заслуживающих доверия лиц, например от самого главнокомандующего.

Аба-Ильма — представитель интересного, отживающего типа абиссинского воина времен императора Феодора. Седой, сухой, мускулистый старик, замечательно живого темперамента, не знающий усталости, вечно веселый, ободряющий своих товарищей. Всю свою жизнь провел он на войне, и если бы собрать всю пролитую им кровь, он мог бы, я думаю, в ней плавать. Но в нем нет и следа жестокости. Аба-Ильма чист сердцем, прост и наивен как ребенок.

Аба-Ильма — родом агауец. Отец его владел незначительным княжеством, находившимся по соседству с Тигре, и был при воцарении императора Иоанна одним из возмутившихся феодалов, принявших сторону Иоанна. В одном из сражений Аба-Ильма — тогда еще молодой человек — был ранен копьем, после того как, налетев на противника, сам бросил в него дротиком, но промахнулся и повернул коня назад, чтобы ускакать. Копье попало ему в шею немного левее позвоночного столба, прошло в рот, прорезало язык и вышибло три верхних передних зуба... Аба-Ильма упал с лошади, но не потерялся: быстрым движением он вытащил из раны копье, и в тот момент, когда его противник, спешившись, собирался уже его прикончить, Аба-Ильма выстрелом из пистолета положил его на месте. Товарищ убитого верхом спешил на выручку. Ильма притаился, и, как только враг приблизился, нанес ему ударом сабли тяжелую рану в ногу. Наконец он упал без чувств; солдаты, узнав в нем сына князька, взяли Ильму в плен и надели ему, невзирая на тяжелую рану, ручные кандалы. По выздоровлении Ильма перешел на службу к Менелику, принимал участие во всех его войнах и был еще не раз ранен, причем однажды пуля пробила ему грудь навылет.

Аба-Ильма — страстный охотник и убил немало слонов. На охоте с ним происходили совсем невероятные приключения. Так, например, одному раненому и преследовавшему его слону он отрубил саблей кусок хобота, когда же слон повернул назад, он вторым ударом отрубил ему кусок хвоста.

Аба-Ильма награжден всеми доступными по его чину отличиями. У него есть и лемд (накидка на плечи из львиной гривы), и серебряный щит, и серебряные позолоченные наручники, надеваемые на руки от кисти до локтя, и золотые серьги в обоих ушах, и шелковые ленты для украшения головы, и серебряный головной убор калеча филигранной работы, похожий на венец.

После обеда я принимал абиссинских офицеров и туземцев, приходивших знакомиться со мной. В числе их был первый сановник каффского короля — отставной катамараша. Он хромал от недавней раны и, далеко еще не доходя до моей палатки, сняв с себя рубище, прикрывавшее его изможденное тело, низко кланялся.

Я позвал его в палатку и через переводчика расспрашивал его о быте Каффы до ее покорения. Но мне мало удалось узнать. Расставаясь, я подарил ему несколько талеров. Это так тронуло старика, что он упал на землю и (должно быть, в знак благодарности) долго бил себя в грудь...

10 января. Сегодня был снова большой обед, один из тех, которыми абиссинские военачальники угощают перед выступлением в поход свои войска. Эти обеды носят совсем особый, боевой отпечаток и бывают [232] очень оживленны. Ветераны с увлечением вспоминают о былых боях, рассказывают про выдающиеся подвиги и т. д. Тэдж (мед) льется рекой. К концу обеда подъем духа достигает высокой степени. Один за другим вскакивают пирующие и, хрипло крича, перечисляют совершенные ими подвиги и клянутся в верности своему вождю 54. “Я убийца, — кричит с пеной у рта какой-нибудь солдатик. Он схватился за эфес сабли, глаза его дико блуждают, весь он нервло трясется и положительно кажется сумасшедшим. — Я отбил в бою копье! Отбил в бою два копья! Отбил в бою три копья! Я убил и в Аусском походе, и в Тигре, и у негров. Я убивал везде, где воевал! Я твой слуга, твоя собака! С тобой побежду! С тобой умру! Я Кайтимир! (Собственное имя) ”. И в заключении поклон расу до земли.

Говор стихает. Все напряженно слушают; за одним “фокырующим” следует другой. Один только главнокомандующий сохраняет хладнокровие и каждый раз спокойно произносит: “Назови поручителя”. [233] Клявшийся находит себе поручителя среди товарищей и, получив большой кубок меду, садится на место...

Из пограничного с Каффой племени гимиро прибыла в Андрачи депутация, состоявшая из князька этого племени, главного жреца и трех стариков. Они принесли в дар расу слоновую кость и просили eгo принять их под свое покровительство. Рас обласкал их, одарил и отпустил домой.

Перед отъездом они пришли ко мне поглядеть на белых людей. Войдя в палатку, они с детским удовольствием и любопытством смотрели и на меня, и на мои вещи. Очень оригинальны были эти дикари в жалованных им ярко-красных накидках, надетых на голое тело, и красных повязках на голове.

Я спросил их, видели ли они когда-нибудь белых людей... Они отвечали отрицательно и прибавили, что слыхали, как в прошлом году пришли в соседнюю землю неизвестно откуда белые люди, разбили сверкающую серебряную палатку, а на следующий день пропали без вести 55.

С географией и гидрографией соседней с ними местности гимиро очень мало были знакомы и не слыхали о существовании большой реки (Омо), про которую мы тогда предполагали, что она течет на запад, в Собат, минуя оз. Рудольфа. Не знали также ничего и об этом большом озере, но говорили про другое какое-то озеро — Бошо, в которое впадают речки их страны.

Я расспрашивал также про их быт и одним вопросом привел их в большое смущение. Желая узнать, существует ли у них многоженство, я спросил жреца, сколько у него жен. Жрец подозрительно посмотрел на меня, очевидно недоумевая, для чего бы мне это надо знать, и, может быть заподозрив меня в желании потребовать их себе в подарок, медленно ответил: “Сколько бог пошлет”.

На прощание я дал им несколько талеров. В благодарность они поцеловали землю и били себя ладонями в грудь. Выходя, они столпились у входа в палатку, как бы ожидая от меня еще чего-то. Оказалось, что они хотели видеть, как руками добывают огонь (спички), — чудо, про которое они, верно, слыхали от каффцев. К их очарованию, смешанному с ужасом, я показал им этот фокус, и они ушли совершенно удовлетворенные.

17 января. Был в гостях у нагади-paca Вандым-Аганьоха 56, он живет верстах в десяти от города Андрачи, в Бонге, бывшей второй столице каффских королей.

Нагади-рас — молодой, очень деятельный и живой человек и принадлежит к нарождающемуся в Абиссинии классу дельцов, представляющему совершенный контраст с господствующим до сих пор типом [234] абиссинских начальствующих лиц. Эти “новые люди”, познакомившись с европейцами, переняли у них много хорошего, усвоили их энергию, открытость в обращении, не считая нужным, как люди старого закала, ради поддержания своего авторитета принимать важный вид, сокращать свою речь до минимума и т. п. Таких людей я встречал преимущественно среди торгового класса, но заметил то же движение и в других слоях населения. Сам император Менелик и его передовые сподвижники принадлежат к этому новому типу.

Моих пеших слуг я отправил вперед, сам же поехал верхом в сопровождении двух конных ашкеров. Я первый раз сидел на лошади после перенесенного мною ревматизма. Отдохнувший за эти дни Дефар (моя лошадь) оставил далеко за собой моих спутников. Карьером соскакивали мы с ним с крутых спусков и вновь карабкались на подъемы и широким галопом проскакивали равнинки... По обеим сторонам дороги росли густые кусты, сплошь покрытые цветами; на всех полянках пестрели палатки собравшихся войск.

Мои ашкеры и все солдаты нагади-paca были выстроены для встречи около дома, и сам он вышел за ворота приветствовать меня, надев в знак особого уважения к гостю свою парадную одежду. Дом его находится на месте сожженного дворца каффского короля. От прежней постройки уцелели только частокол из огромных стволов пальмовых деревьев да несколько торчащих из высокой травы обгорелых концов столбов, поддерживавших крышу дворца. Жилище нагади-paca построено на абиссинский лад: внутри двора, обнесенного высоким частоколом, возвышается большой дом — адераш, предназначенный для приемов, а затем несколько других зданий, как то: спальная хозяина, кухни и пр. За частоколом, кругом его, приютилось несколько групп низеньких хижин, в которых живут солдаты нагади-paca. Двор был заполнен купцами, пришедшими по делам к своему начальнику. Тут были и каффы, и галласы, и абиссинцы. Первые две группы резко выделялись своей внешностью от абиссинцев. Как магометане, они на головах носили большие тюрбаны, а на шее длинные четки. Вандым-Аганьох ввел меня в адераш, который был на этот раз устлан коврами и накурен ладаном. Там сидели за камышовой перегородкой его старушка мать, ставшая недавно монахиней, и восемнадцатилетняя жена. Она очень конфузилась и низко опускала голову и только к концу обеда решилась изредка с любопытством взглядывать на меня.

Нам подали отличный обед, и гостеприимный цивилизованный хозяин угощал меня не только местным медом, но и вином, и абсентом (“абусент”, как он его называл), и даже ликером. Всех моих ашкеров он напоил допьяна, и, когда я возвращался, они бежали впереди моей лошади, не давая мне обогнать их, выкрикивали героические речитативы, стреляли и т. д. Двое из них — Амбырбыр и Аулалэ — даже подрались, споря, кто из них храбрее.

18 января. Я принимал у себя раса и показывал ему, как проявляют фотографические снимки. Его в особенности заинтересовал тот момент, когда на белой пластинке начинают обозначаться и принимать ясный облик фигуры знакомых ему снятых людей.

19 января. Рас Вальде Георгис представил меня своей жене — визиро Эшимабьет. По нездоровью она не могла принять меня раньше. Прием состоялся в эльфине — спальне раса — и был очень [235] торжественный. Эльфинь — большое круглое здание, имеющее аршин 15 в диаметре и аршин 8 в высоту. Стены обмазаны глиной и выбелены, пол устлан ковром и посыпан свежесорванной пахучей травой. Внутри ряд высоких толстых тесаных столбов поддерживает крышу. Стропила и бамбуковые концентрические обручи с прикрепленными к ним бамбуковыми же основами крыши обмотаны разноцветными кумачами. В доме две двери, диаметрально друг против друга расположенные, и ни одного окна. У середины одной стены стоит высокая кровать под белым пологом, к которой приставлен низенький диванчик, а рядом был поставлен стул для меня. У противоположной стены — другой маленький диванчик, вот вся меблировка. Рядом с кроватью возвышается бамбуковая перегородка. На стенах развешаны ружья и сабли раса, несколько щитов и его библиотека, состоящая из книг духовного содержания, причем каждая из них, в большом кожаном футляре, повешена на ремне на отдельный гвоздь.

Рас и его жена сидели рядом на низеньком диванчике около кровати. Визиро Эшимабьет — уже пожилая, хотя еще довольно красивая женщина. Цвет кожи ее поразительно светел для абиссинки. Она очень богато одета, и вся она положительно сверкает блеском массы золота и серебра. Ее черный шелковый бурнус, накинутый поверх пестрой шелковой рубашки, богато расшит золотом, на голове серебряная диадема, обвешанная вокруг серебряными цепочками и блестками, в ушах большие золотые серьги и кольца на руках 57.

За ней, обнявшись, стояли несколько фрейлин — хорошеньких галласских и абиссинских девушек, одетых в белые до пят рубашки, перехваченные в талии кушаками. Тут же было несколько маленьких пажей, а около двери, отвернувшись от своей властительницы, не дерзая смотреть на нее, стоял агафари, который ввел меня сюда. За перегородкой находился остальной женский персонал эльфиня, и сквозь щели блестело несколько любопытных глаз. Там были две дочери раса от первой жены, две дочери Эшимабьет от первого мужа 58, а также две девочки — дочери раса и Эшимабьет.

Поздоровавшись по-европейски за руку с хозяйкой, я сел на стул против нее, и начался церемонный, прерываемый длинными паузами разговор: “Как ваше здоровье? Как вам понравилась наша страна?” и т. п.

Расу очень хотелось иметь портрет своей жены, и я послал за фотографией. Но визиро наотрез отказалась выйти во двор, говоря, что боится солнца, и я был вынужден снимать ее в комнате, открыв настежь обе двери.

Появление аппарата положило конец торжественной церемониальности приема. Рас соскочил со своего места, вытащил из-за перегородки скрывавшихся там четырех молодых женщин и усадил их рядом со своей женой. Каким симпатичным хлопотуном был он в эту минуту! Как ему, видно, хотелось, чтобы портрет любимой им жены вышел как можно удачнее! Он бегал от нее к аппарату, потом опять к ней, то поправляя украшения на голове, то расправляя складки ее платья. Наконец процедура снимания окончилась. Прежняя скучная натянутость и [236] холодность больше уже не возвращались; молодые дамы не ушли обратно за перегородку, и мы, сидя за графинчиками белого тэджа (меда), весело разговаривали до вечера.

Как только я вернулся домой, от имени визиро Эшимабьет и остальных дам пришли ашкеры и принесли мне несколько корзин с тончайшей энджерой и несколько больших кувшинов старого меда. В ответ на это я послал свою последнюю бутылку шампанского.

Вечером я по обыкновению проявлял снятые за день фотографии, записывал в дневник и болтал с Зелепукиным. Мы лежали, я — на кровати, он — на брезенте на полу, и, прислушиваясь к необычайному оживлению, которое господствовало в стане раса, вспоминали далекую родину...

Высоко приподняв полы нашей палатки, мы любовались чудной картиной окрестностей Андрачи. В эти ночи, как только темнело и на безоблачном небе появлялись мириады звезд, на черном фоне гор, окружающих город, загорались те же бесчисленные звездочки, блестевшие гораздо ярче. Это на биваках горели солдатские костры... Со всех сторон раздавались песни, сопровождаемые редкой, но бесперебойной пальбой, которой пирующие выражали свое воинственное настроение. Залетные пули жужжали иногда над самой нашей палаткой.

Не отставали от солдат раса и мои ашкеры. Поужинав и выпив свою порцию меда, они усаживались вокруг костра и затягивали песни. Большей частью это были воинственные импровизации, и содержание их сводилось к восхвалению самих себя и своего хозяина. Запевал Либан своим звонким, красивым голосом, а хор подхватывал однообразный припев: “Гедау! Бэрэханьяу!” (“Убийца, убийца, бродяга пустыни!”), причем один из ашкеров в виде аккомпанемента ударял в такт ладонями в пустую жестянку для воды. В хоре появлялись и женские голоса. Чем дальше, тем все оживленнее шло веселье. Наконец, кто-нибудь вскакивал с заряженным ружьем в руках и выкрикивал полный самовосхваления речитатив — фокыр, в заключение которого стрелял на воздух. Товарищи успокаивали расходившегося вояку, говоря ему: “Не горюй (айзох), не горюй! Все правда, что говоришь!” — и прерванное пение продолжалось. Воинственные песни сменялись сатирическими подчас очень остроумными, потом затягивались веселые, плясовые. Мужчины и женщины под веселый припев “Чи-чи-ко! Чи-чи-ко!” изображали довольно недвусмысленные пантомимы, и черный “флерт” вызывал взрывы хохота...

Возбуждение, охватившее Андрачи, было вызвано предстоящей войной. Как к самому радостному празднику, приготовлялись к ней абиссинцы. Видно было, что жажда военного подвига вошла в плоть и кровь этого народа и что, несмотря на всякие беды и лишения, испытанные в прежних войнах, абиссинцы хотя и предвидели большие тягости, но обожали войну. С представлением о войне у абиссинца связана, слава и добыча. Его мечты сводятся к тому, чтобы, убив нескольких врагов, вернуться домой, гордясь своим успехом; жена помажет герою голову маслом, а друзья и родственники устроят ему пир. Он отпустит, себе длинные волосы и заплетет их в косы — неопровержимое доказательство своей доблести. А какое будет счастье для всего его семейства, если сверх того он пригонит домой тучную корову или приведет пленницу, которая станет носить воду и ходить в лес за дровами, или пленного мальчишку, который до тех пор, пока не вырастет и сам не станет солдатом, будет носить за ним его ружье или щит и пасти его, мула... [237]

20 января. Утром я снял опять всю семью раса, и на этот раз более удачно. В этот же день прибыла из Джиммы давно ожидаемая мною партия муки. Она должна была составить основание моего продовольственного запаса, который я надеялся пополнить в походе. Всего муки было около 50 — 60 пудов, и ее могло хватить всему отряду на 30 дней, считая по 2 фунта муки в день на человека.

Аба-Джефар кроме муки прислал мне в дар еще корову. Оказывается, что на первом моем биваке от Джиммы, во время следования в Каффу, местному начальнику было приказано предоставить мне дурго, а так как он этого почему-то не исполнил, то был оштрафован на одну корову, которая мне теперь и присылалась в возмещение якобы понесенных мною убытков!..

Выступление отряда было назначено на 24 января, я же решил выехать немного ранее, именно 21-го, чтобы на свободе произвести возможно точную съемку Каффы. Меня назначен был сопровождать переводчик Габру и каффец Ката-Магуда, помощник катамараши.

Вечер прошел в сборах, и на следующее утро мой обоз выступил. Я пробыл в Андрачи до полдня, печатая в эльфине снятые накануне фотографии. Вся семья раса принимала в этом деятельное участие. Визиро Эшимабьет фиксировала отпечатки, падчерица ее клала их затем в ванну. Даже постоянные члены эльфиня — суровый монах (бывший полковник, по смерти жены принявший схиму) и другой молодой монах (из секты девственников) — оживились и с любопытством толпились около ванн. К 11 часам печатание было окончено. Визиро Эшимабьет угостила меня завтраком, и после долгих прощаний я наконец отправился в путь. Ночевал я в Бонге, в доме нагади-paca.

Комментарии

29. Неизвестный доселе хребет этот открыт мною. См. ниже.

30. См. ниже.

31. Первоначально область на юго-западе Эфиопии, где расселены народы сидамо, к которым принадлежат и каффичо, была занята негроидами, до сих пор частично сохранившимися на эфиопско-суданской границе и известными под общим названием “шангалла” (от амхарского “негр”). Негроиды были постепенно вытеснены или поглощены кушитскими племенами, получившими впоследствии название сидамо, говорящими на семито-хамитских языках (письменности у них нет). Они расселились, очевидно, и по всей области между Голубым Нилом и Годжебом, но в XIV в. были оттеснены галла на юго-запад в горы. Классификацию языков сидамо см.: M. M. Moreno, Manuale di Sidamo, Milano, 1940. Каффичо, или гонга, говорят на языке группы гонга, в которую входят еще языки шинаша, боша, или гapo, мао, шека, или моча.

32. Это предание не соответствует устной традиции, установленной Ф. Бибером. Каффичо приписывают заселение страны племени минджо, из которого происходит царский род. Согласно этой традиции, до 1890 г. было 19 сменявших друг друга царей, из которых первый — Минджо (1390 г.). Версия о происхождении династии царей Каффы от Зара Якоба, приводимая А. К. Булатовичем, не подтверждается (см.: F. Bieber. Kaffa. Ein altkuschitisches Volkstum in Inner-Afrika, Bd II, Modling bei Wien, 1923, стр. 494 — 533). O времени правления отдельных царей см. также: С. F. Весkingharn and G. W. B. Huntingford, Some Records of Ethiopia, 1593 — 1646. London, 1954. стр. LVII — LVIII.

33. Двойное наименование страны указывает на происхождение этого племени. Древнейшее — Энарея (что значит “рабы”) — дано ей было завоевавшими ее абиссинцами; позднейшее — Лиму — она получила по имени галласского племени, овладевшего ею впоследствии.

34. Название “сидамо” впервые встречается в XVI в. в эфиопской литературе. Возможно, оно произошло от западносемитического корня sid, sad — “странствовать” и суффикса -ama, где конечное а перешло в о. См.: E. Cеrulli, Peoples of South-West Ethiopia and its Borderland, London, 1956.

35. В действительности в Каффе вплоть до завоевания ее Эфиопией сохранялось множество самобытных особенностей, в частности в политическом и социальном строе страны (см.: F. Вieber, Kaffa..., a также: G. W. B. Huntingford, The Galla of Ethiopia. The Kingdom of Kaffa and Janjero, London, 1955, стр. 103).

36. См. прим. 4 к статье “Из Абиссинии через страну Каффа на озеро Рудольфа”.

37. Догадка А. К. Булатовича о происхождении имени Иepo не подтверждается. См. также прим. 5 к статье “Из Абиссинии через страну Каффа на озеро Рудольфа”.

38. Последний царь Каффы, Гаки Шерочо (прозвище Тченито), вступил на престол 6 апреля 1890 г. после смерти отца Гали Шерочо (прозвище Галито), правившего с 1870 г.

39. Один из командиров полков раса.

40. Работа эта была связана с большими затруднениями. Всякий раз, как только я собирался производить наблюдения, меня окружала толпа любопытных, которых с трудом удавалось разогнать моим ашкерам. Кроме того, и погода не совсем благоприятствовала занятиям. Не знаю, случайность ли это или обыкновенное в это время года явление, но ежедневно небо, чистое после рассеявшегося утреннего тумана, к полудню покрывалось облаками.

41. Конта — одно из племен западных сидамо (омето), живущее в районе среднего течения р. Омо.

42. Куло — одно из племен западных сидамо.

43. Не знаю, насколько правильно дано название “сидамо”, так как самому народу оно совершенно неизвестно. По типу сидамо походят на каффцев и абиссинцев, но в них незаметно присутствия семитической крови, как в каффцах. Поразительно, между прочим, различие в форме глаз и их выражении у сидамо и абиссинцев. Как куло, так и конта считают себя выходцами из области Дембеа в Годжаме, населенной племенем агауцев, также отличающимся от остальных абиссинских племен и тоже, по-видимому, чуждых семитической крови. Сидамо — очень умный, способный и трудолюбивый народ, обожающий войну. Они очень храбры, но жестоки и кровожадны. Убийство на войне у них возведено в культ, и вернувшийся с набега без вещественного доказательства своей победы подвергается всеобщему презрению как трус. Женщины тоже очень воинственны; они сопровождают своих мужей на войну и во время битвы ободряют сражающихся, разнося между ними кувшины с опьяняющим пивом.

Культура сидамо стоит на сравнительно высокой степени развития. Здесь процветают хлебопашество, скотоводство и пчеловодство, добывается железо, из которого выделываются стальные и железные копья, кинжалы, сохи и т. п. Добывается также много хлопка, из которого выделываются известные в Эфиопии своей прочностью и доброкачественностью ткани. Одежда сидамо не отличается от одежды прочих неабиссинских племен. Оружие состоит из метательных копий самых разнообразных форм, кинжала за поясом и круглого большого щита.

Веруют они в бога, пребывающего на небе, и называют его Тоса (слово того же корня, что Деонтос — по-каффски), поклоняются множеству других таинственных духов, от которых зависит их благополучие. Им известно имя Христа — Крыйстос, Марии — Майрам, Георгия Победоносца — Георгис, а наряду с этим дьявола — сатана и т. д. Они не размышляют о божестве, не стараются выяснить себе отношение его к тем существам, в которых они попутно верят: излишние, с их точки зрения, подробности, знание которых необходимо лишь волхвам, пользующимся выдающимся значением. Жрец-волхв знает и лекарства от болезней, и виновника бедствий, и средства для его умилостивления; ведомо ему и то, как устроить, чтобы несчастье миновало. Надо только принести жрецу достаточные дары и жертвенное животное, которое он закалывает в священной роще, повалив его на правый бок... Кровь жертвенного животного собирают в чашку и выпивают, предварительно смешав ее с золою; по внутренностям же жрец гадает, или давая совет или требуя еще жертвы, так как первая оказалась недостаточной для божества.

Понятие о загробной жизни у сидамо самые туманные. Они говорят, что человеку обладавшему качествами хорошими при жизни, будет хорошо и после смерти, дурному же — плохо.

По умершим принято справлять поминки, причем родственники в знак траура вымазывают себе голову грязью, одеваются в самые старые одежды, вырывают себе волосы и расцарапывают лицо до крови ногтями. Покойников, обернутых в ткани и пальмовые ветви, хоронят в глубоких могилах, на дне которых под одной из сторон выкапывают пещеры, куда кладут слоновую кость и различные украшения, принадлежавшие умершему. Смерть выдающегося лица сопровождается обыкновенно кровопролитиями. Часто любимая жена покойного кончает жизнь самоубийством; родственники же, полагая, что виновником смерти был “дурной глаз” кого-нибудь из недоброжелателей, отправляются на поиски врага, которого иногда указывает жрец или, если он ему неизвестен, определяют следующим довольно оригинальным образом. На большой дороге устраивается засада, первый попадающийся в нее мужчина оказывается искомым недоброжелателем покойника и убивается. Родственники убитого мстят в свою очередь, и возникает кровавая родовая распря.

Семейный быт сидамо очень похож на быт галласов и каффцев: также существует многоженство, жены покупаются и становятся рабынями своих мужей. Мальчики обрезываются.

Образ правления — монархический: престол переходит к старшему сыну. Имеется совет старейшин — представителей родов, населяющих государство; совет этот помогает королю в делах управления и отправления правосудия. Король пользуется особым почетом. При встрече с ним подданные бросаются на землю со словами: “Мокуа ганда”, что значит “Для тебя заживо похоронюсь”, на что тот отвечает: “Мокуа пята” — “Не хоронись”.

44. Кушо, точнее, куча — одно из племен западных сидамо. Район их расселения — правобережье среднего течения р. Омо.

45. Гофа — одно из племен западных сидамо, живущее в области Конта, к югу от р. Омо, в районе ее слияния с р. Ирахино.

46. Для причащения употребляется не вино, а сушеный тертый виноград, смешанный с водой. Его привозят из Годжама или Харара. Некоторые из церквей сами разводят, впрочем, виноградники.

47. При каждой церкви живет многочисленное духовенство: несколько священников, дьяконов и монахов и, наконец, дабтары, т. е. ученые-книжники. Это лица, которые приготовили себя к духовному званию, но по разным причинам не были посвящены в духовный сан. Дабтары ведут светскую жизнь, но причислены к причту, обучают детей в церковных школах, занимаются перепиской книг и поют во время богослужения. Среди них попадаются люди, в высшей степени начитанные и с абиссинской точки зрения образованные. Один из дабтаров, пользующийся наибольшим уважением среди своих товарищей и прихожан, назначается расой заведовать церковью, живущими при ней и церковным имуществом.

48. Побрякушки эти состоят из ручки, к которой прикреплены две параллельные медные пластинки, соединенные наверху стержнем. На стержень надеты медные кольца, которые, ударяясь о пластинки инструмента при его раскачивании, издают очень приятный звук.

49. Афиле приготовляется следующим образом. Задняя нога барана освобождается от берцовой и голенной костей, мясо разрезается на длинные тонкие полосы, которые, вися на крайней кости, образуют род метелочки. Мясо опускается затем на несколько минут в кипящий соус, приготовленный из масла, гороховой муки, красного перца и других пряностей, — и блюдо готово.

50. Инструмент этот называется масанко. Сделанный в форме ромба, он обшит кожей и у одного из углов снабжен тонким длинным концом. На масанко всего одна струна, на которой играют смычком. Певцы, насколько я убедился, владеют этим инструментом в совершенстве. Музыкальный вкус абиссинцев совершенно отличен от нашего. Европейская музыка не производит на них никакого впечатления и не нравится им. Они предпочитают свои песни, с неуловимым большею частью для нашего уха мотивом, с бесконечными трелями, переходами из тона в тон. От певца для большого выражения чувства требуется неестественное пение в нос, к которому примешиваются хриплые горловые звуки.

51. Лемд, амфара, сабля с серебряным украшением, серебряный щит, калеча — то же, что наши ордена с мечами. Украшенная же золотом сабля — довольно редкое отличие, дается только старшим офицерам и генералам и соответствует, нашему золотому оружию.

52. Регулярные части, принявшие участие в экспедиции (в дальнейшем моем изложении я буду называть их полками), и места их расположения до похода были следующие:

1

Полк Атырсье

1000 чел.

земля Кучя

2

“ Фарис

800 “

“ Кошя

3

“ Габро Мариам

800 “

“ Конта

4

“ Чабуде

800 “

“ “

5

“ Убье

600 “

“ Гофа

6

“ Имам

2000 “

“ Мэло и Димэ

7

“ Дамти

1000 “

“ Бако, Шангама, Ара

8

“ Дубье

500 “

“ Куло

9

“ Алемнеха

500 “

“ “

10

“ Андарге

300 “

“ “

11

“ Замадьянеха

600 “

“ “

12

Вальде Тенсае

600 “

“ Лиму

13

Заваньог (личная охрана раса)

500 “

Численность полков округлена, на самом же деле число ружей было 10 449.

53. Интересно ведение тяжб. Тяжущиеся ручаются за правоту своего дела имуществом, а в более важных делах — даже жизнью. Формула такого ручательства следующая: “Я обвиняю того-то в том-то! Ну, говори, чем ты ручаешься, что это не так? Даю один мед! (или два меда, или три меда и т. д.). Стоимость одного меда равняется приблизительно талеру. Ценность ручательства зависит от важности дела; если судья находит, что оно слишком мало, то он указывает сам больший размер. Затем уже начинается собственно тяжба: приводятся доказательства, вызываются свидетели т. д. Проигравшая сторона кроме штрафа в пользу выигравшего тяжбу еще до суда вносит денежное ручательство, которое идет в пользу судьи.

54. Это называется по-абиссински фокыр, почти в тех же выражениях кричат победители в бою, когда от их руки падает враг, и так же потом оповещают они о победе своих вождей.

55. Эти белые не могли быть никем иным, как Ботего и его товарищами, и из того, что гимиро знали так мало про них — только один их путь, я мог заключить, что гимиро населяют небольшую площадь где-нибудь в стороне от следования итальянской экспедиции; иначе у них имелись бы о ней более точные сведения. С другой стороны, я сделал вывод, что по соседству с гимиро должно находиться или чуждое им совершенно — и по нравам, и по языку — племя, или широкая необитаемая полоса. Предположение это впоследствии подтвердилось: к юго-западу от гимиро находится необитаемая низменная долина р. Джубы, а к юго-востоку живут негрские племена шуро и др.

56. Нагади-рас — начальник купцов. В Абиссинии все купцы подчинены нескольким, нагади-расам, и Вандым-Аганьох — один из них. Под его началом находятся все купцы, живущие на землях раса Вальде Георгиса.

57. Визиро Эшимабьет приходится родной сестрой императрице Таиту. Вальде Георгис — ее третий муж, и с ним она несколько лет тому назад сочеталась церковным браком. Она очень умная и по-абиссински образованная женщина. Рас обожает ее. Как все знатные абиссинки, она очень изнеженна.

58. Одна старшая дочь раса и две дочери его жены развелись со своими мужьями. Вторая дочь раса овдовела. Ее муж — дадьязмач Андарге — был убит в Аусском походе в 1896 г.

 

Текст воспроизведен по изданию: Булатович А. К. С войсками Менелика II. М. Глав. ред. вост. лит. 1971.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.